Чёрный Ангел

      Меняя Отражения, я думал о Бенедикте. Или пытался. Проблема в том, что думать о человеке, которого ты почти не знаешь, — это как разгадывать кроссворд без половины букв. Он жив? Мёртв? Плюнул на нас всех и решил жить где-нибудь в Отражении, где не нужно слушать наш семейный цирк?       Если бы ему понадобился трон — все остальные могли бы сразу пойти строить хижины на окраинах. Но он, как известно, этим не горел. И, честно говоря, я его понимаю. После пары веков в нашей семейке очень легко захотеть исчезнуть с концами.       Я и сам как-то подумывал: может, пошло оно всё огнём — взять и сгинуть где-нибудь, чтобы ни душа не нашла. Особенно после того, как узнал, что Корвин попал в аварию. Не скажу, что я был на грани ежедневно, но пару раз мысль «а не закончить ли это всё к чёрту» выглядела вполне разумным вариантом.       Вытащили меня из этого не философия и не мудрые книги. А Грэй с Морисом. Появились в нужный момент, как два комических персонажа из ситкома, и спасли меня своими подколами, бесконечными спорами и очень-очень крепким алкоголем.       Правду они, конечно, не знали. Ну, не должны были. Но однажды Морис всё-таки раскусил. Или интуиция у него хорошая, или я стал чересчур прозрачным.

***

      Ночь была ветреной, в Тексорами даже листья казались раздражёнными: срывались, шуршали, норовили забраться в лицо. На улице — ни души. Балкон — пустой, кроме нас. И я. С сигаретой в зубах, мыслями в заднице и взглядом, прочно вцепившимся в мостовую.       Не то чтобы я прям собирался прыгать. Ну, так... теоретически. Просто интересно: с какой высоты принц Эмбера перестаёт вставать? И что чувствует при падении — скуку или облегчение?       Я уже прикинул, как пролезть под балконной перекладиной, как вдруг Морис схватил меня за локоть и оттащил назад с таким выражением, будто я был не братом королей, а ребёнком у края бассейна.       — Ты чего творишь? — рявкнул он.       — Отвали, — я дёрнулся. — Руки убери. Я, между прочим, ещё могу слушать. Мог бы просто сказать.       — Я узнаю́ этот взгляд, — буркнул он, кивнув в сторону перил. — Ты собирался сигануть.       — Слушай, это вообще не то...       — Не то, чем кажется? — перебил он. — А по-моему, как раз то.       Он посмотрел на меня пристально, и вдруг его голос стал мягче:       — Рэндалл, мы друзья. Если у тебя сносит крышу — можно предупредить, я хотя бы зонтик возьму.       Я не ответил. Просто уставился в небо и сделал затяжку.       — Если хочешь поговорить, я рядом, — сказал он, не отпуская меня. — А если хочешь просто постоять, тоже рядом. Только прыгать не надо, ладно?       — Я не собирался, — пробурчал я, глянув на его руку. — Можешь уже отпустить, я не из хрусталя.       Но вместо того, чтобы отпустить, Морис только сильнее сжал мне руку.       — Все, кто хотят прыгнуть, обычно так говорят.       Я резко дёрнул рукой, и ему пришлось отпустить.       — Если бы я действительно хотел прыгнуть, ты бы меня не удержал, поверь. Но, как видишь, я всё ещё здесь.       — Справедливо, — пробормотал он.       Я сделал шаг в сторону балкона, и Морис снова дёрнулся ко мне. Я приподнял руку с окурком и махнул ею в сторону перил — мол, не нервничай, всего лишь мусор выбрасываю. Он нахмурился, но кивнул, и я лениво перекинул окурок вниз:       — Теперь отойди, пожалуйста, а то я начинаю чувствовать себя роковой женщиной на краю пропасти.       Он всё ещё смотрел на меня исподлобья.       — Меня впечатляет, что ты всё ещё пытаешься удержать меня, зная, что у тебя, в сущности, ноль шансов, — добавил я.       — А мне что, смотреть, как ты разбиваешься о мостовую?       Тут я понял, что, возможно, был с ним немного резковат.       — Прости.       Он кивнул, и после короткой паузы указал на дверь:       — Пошли внутрь. Мне не по себе, когда ты зависаешь возле балкона, как готический герой на грани прозрения.       Я усмехнулся, но спорить не стал.       — Только не наедине с балконом, ага?       — Не переживай. Всё равно тебя в одиночку не остановить.       — Зацепило, да?       — А чего зацепляться, если ты прав? — буркнул он и открыл дверь.       Мы зашли внутрь и двинулись по коридору.       — И куда мы, интересно, идём?       — В мой номер.       Вредный голос в голове уже собирался возмутиться, что его планы никто не спрашивает, но я его осадил. Мне было плевать, где сидеть, лишь бы не рядом с тем балконом.       Номер Мориса был похож на кроссовер каюты капитана с архивом картографа. На стенах — маршруты, на полу — книги по географии, на столе — атлас. Ещё не хватало модели корабля и штурвала в углу.       — Кто-то, я смотрю, влюблён в свою профессию.       — Ага. Без этой любви я бы сдох на второй неделе, — он поднял с пола книги и сел за стол, затем махнул мне рукой: — Садись тоже, если хочешь.       — Благодарю, милорд, — я плюхнулся на край кровати. — И что там у тебя по профессии, много друзей, что ли?       — Они, скорее, коллеги, — ответил он. — Я не очень за то, чтобы смешивать личное с рабочим.       — Почему? Травма? Нерешённый детский конфликт? Или тебя в прошлом предал кочегар?       Морис посмотрел на атлас, будто там был нужный ответ.       — Люди уходят, Рэндалл. Увольняются, срываются, исчезают. Если ты успел назвать их друзьями, потом расставаться больно.       — Звучит трезво, хоть и скучно. Но у вас ведь поддержка есть? Ты сам сказал — сплочённый коллектив.       — Есть. Только это не дружба, это... ну, по графику.       — По расписанию? Типа «с девяти до шести мы братья, а потом не звони мне, я в отпуске»?       — Что-то вроде того.       — Ага, понял. Значит, дружба — это когда вы вместе переживаете шторма, а не обсуждаете, кто сегодня дежурит у румпеля.       Он усмехнулся:       — Примерно.       — Ну, не знаю. Если бы я мог вечно обсуждать свою работу, я бы, наверное, давно повесился на фотоплёнке. Хотя, конечно, не буду врать — мне моя тоже нравится.       — Значит, ты не слишком увлечён своей работой... — начал Морис, но вдруг замолчал и хмуро уставился на меня: — Слушай, я, конечно, не хочу давить, но...       — Ты хочешь знать, что со мной случилось, — закончил я за него.       — Ну да. Только не из любопытства. Просто если бы я знал, что с тобой, может, смог бы помочь...       — Я ведь уже сказал, что ты не сможешь, — буркнул я и попытался выдавить нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Но спасибо за энтузиазм.       — Расскажешь?       — Ага, — я взъерошил волосы и уставился в окно. — Ладно.       Я замолчал на пару секунд, выбирая из всей этой мешанины в голове, что именно озвучить. Рассказывать всю правду — не лучшая идея. Да и кому она тут нужна?       — У меня был брат. Старший. — ну, технически — есть. Но если говорить о ближайших перспективах... — Несколько лет назад он попал в автокатастрофу. С тех пор — ни слуху, ни духу.       — Думаешь, он мёртв?       — Думаю, да. Но это не точно. Тело никто не находил.       — Тогда всё ещё может быть.       — Да я и надеюсь. Только, понимаешь, иногда одной надежды как-то... маловато.       — Рэндалл, послушай. То, что с ним случилось, — это не твоя вина. Ты не отвечаешь за всё в этом мире. Особенно за то, на что не мог повлиять. Не вини себя.       Я покосился на него. Может, он и прав. А может, просто говорит очевидное — банальные истины, в которые проще верить, чем жить с правдой.       Не доглядел. Не предупредил. Не уберёг.       Хотя, чего уж там. В тот момент никто не мог знать, что всё обернётся именно так.       — Я не думал об этом... но, наверное, ты прав, — пробормотал я.       Морис хлопнул меня по плечу.       — Это тяжело, я понимаю. Но... — он замолчал.       — Но? — переспросил я.       Он встал, сел прямо на пол и уставился на меня снизу вверх, словно я был маяком, а он — выброшенным на берег матросом.       — Рэндалл, тебе двадцать пять. Это возраст, когда нужно жить, пробовать, срываться, снова вставать, а не подводить черту. Умереть ты всегда успеешь. А вот пожить по-настоящему — вопрос посложнее.       — А если бы мне было тридцать — ты бы махнул рукой? — я прищурился.       — Ну нет же, — Морис фыркнул. — Я просто пытаюсь сказать, что у тебя ещё всё впереди. Даже если этого «вперёд» не видно с балкона третьего этажа.       — Ммм, как поэтично.       — Стараюсь, — буркнул он. — Но серьёзно: разве у тебя нет ничего, что делает тебя хоть немного счастливее?       — Большинство из этого уже осталось в прошлом, — отозвался я, глядя в пол. — И, честно, я не уверен, что у меня вообще остались поводы для радости.       — Звучит мрачно.       — Это не мрачно, Морис. Это честно.       Он вздохнул, почесал бороду, явно подбирая слова:       — Когда я был в твоём возрасте, мне в голову не приходили мысли... ну, такие.       — Приятно слышать, что не у всех в жизни полный завал, — хмыкнул я. — Правда. Греет душу.       Он спохватился:       — Прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало так. Просто я верю, что у каждого должно быть что-то, ради чего стоит остаться.       Я усмехнулся, горько и с изрядной долей усталости:       — Проблема в том, что у меня это «что-то» было. И я его потерял. А второй раз такие вещи не заводятся.       — Почему ты так уверен?       Я пожал плечами. Мне не то чтобы хотелось это обсуждать.       — Ладно, — кивнул Морис. — Слушай, даже если всё, что тебя когда-то радовало, уже... ну, вышло в тираж, всегда же можно найти что-то новое.       — Например? — я скривился. Прямо как ребёнок в приёмной у стоматолога, который прекрасно знает, что сладкого больше не будет, но всё равно спрашивает «а можно».       И, что хуже всего, я правда чего-то ждал. Как будто он сейчас откроет рот — и из него вылетит какой-нибудь гениальный ответ, от которого в моей голове всё чудесным образом встанет на свои места.       Спойлер: нет. Так не бывает. Разве что ты слушаешь Корвина в особенно вдохновлённый день, но даже он бы, скорее всего, отмахнулся. Или послал.       Я выдохнул и уронил голову на руки, пытаясь выкурить из головы очередной табор мыслей, которых там быть не должно.       — Ну, не знаю... — протянул Морис. — Тебе ведь нравится фотографировать. Если уж совсем нечего держаться, можно уйти в работу, а там, глядишь, и найдётся...       Он оборвался на полуслове, видимо, заметив, как я вцепился себе в волосы, будто это поможет от мыслей, которые всё-таки нашли лазейку в мою черепную коробку.       — Эй, ты в порядке?       — Всё нормально, — буркнул я. — Просто решил слегка поразмять себе череп. Отличная техника самопомощи, говорят.       Он всё ещё смотрел на меня с выражением лица, будто перед ним то ли больной котёнок, то ли самоподрывник. Поэтому я выпрямился и сделал глубокий вдох. Не помогло. Ни разу. Надо было, наверное, в своё время интересоваться медитацией или какой-нибудь йогой, а не барабанами и сарказмом.       — О чём думаешь? — осторожно спросил он.       — О том, что мне срочно нужна инструкция «Как починить психику в три шага». Желательно с картинками. Или хотя бы без побочных эффектов, — усмехнулся я. — Хотя бы временно.       — Да уж, тебе бы точно не помешало, — пробормотал Морис, криво улыбаясь.       — Кроме шуток, я просто... — я махнул рукой, — когда эти мысли приходят, мне снова хочется сигануть с балкона. Или, не знаю, заснуть и не проснуться. Или стереть себе память об одном конкретном человеке.       — Не хочу давить, но может, расскажешь? — он подошёл ближе и сел рядом.       Я мотнул головой, резко, почти агрессивно:       — Нет. Это не то, чем хочется делиться. Особенно под вечер. Особенно когда ты не пьян.       Он промолчал, но положил руку мне на плечо. И, что самое странное — мне это даже помогло. Я слегка усмехнулся:       — Спасибо.       — Тебе лучше?       — Думаю, да. Хотя давай не проверять — может, это временно.       Я поднялся:       — Я, пожалуй, пойду. Пока не начал жаловаться на жизнь в стихах.       — Я провожу тебя.       — Ты что, боишься, что я испарюсь по дороге?       — Нет. Я просто хочу убедиться, что ты дойдёшь до номера без приключений.       — Как скажешь, телохранитель, — хмыкнул я, но спорить не стал.       До своего номера я шёл молча. Морис, скорее всего, обдумывал всё, что услышал, а я — пытался ничего не обдумывать вовсе. Что, конечно, не сработало.       Возле двери я обернулся:       — Ну, до завтра?       — Да, но... — он замялся, уставился себе под ноги. — Слушай, я должен сказать кое-что, и тебе это, скорее всего, не понравится.       — Отлично. Обожаю этот жанр.       — Мне кажется, об этом стоит рассказать Грэю.       Я прищурился:       — Ты серьёзно? И зачем ему это знать?       — Потому что он может помочь. Он шарит в таких вещах куда больше, чем я. А ещё — три головы лучше, чем две. Ну, если у них мозги есть, конечно.       — И ты, выходит, уже решил всё за меня?       — Нет. Я советуюсь. Разве что ты хочешь, чтобы я пошёл и сказал ему сам?       Я уставился на свои ботинки. Знакомство с ними у меня за последние дни стало особенно тесным — наверное, уже пора звать их на обед. И всё равно я не мог решить, стоит ли рассказывать Грэю. Одно дело — Морис. Другое — он.       «Он может проболтаться, — напомнил мне мой мозг. — А дальше — эффект домино, и через неделю все в Тексорами будут называть тебя "тот парень, который почти сиганул"».       Хотя даже если так... Что они мне сделают? Я могу уйти из любого Отражения, просто моргнув. Найти новое, где никто меня не знает. Где у меня снова будет чистый лист. И это меня немного удивило.       Я уставился на свои руки.       У меня ведь и правда есть власть. Настоящая. Только вот почему-то я забываю о ней каждый раз, когда она мне действительно нужна.       — Рэндалл? — вывел меня из раздумий Морис.       Я лениво поднял взгляд и пожал плечами:       — О'кей. Расскажи ему, если прям чешется.       Выражение лица у него в этот момент было, как у человека, которому только что на блюде преподнесли совершенно незнакомое блюдо и ещё сообщили, что оно — из змей. Но, к его чести, он быстро пришёл в себя:       — Спасибо за доверие.       — О, поверь, это не оно, — буркнул я. — Просто у меня есть план «Б» на случай, если ты всё испортишь. Спокойной ночи.       — Спокойной, — отозвался он, и я закрыл за собой дверь.       Вот только как только я это сделал, внутри что-то вскипело. С чего, спрашивается, я вообще решил, что должен куда-то уезжать? Ради кого? Ради толпы копий, которые даже не подозревают, что у них на лицах мои черты? Я же не просто какой-то там фотограф с улицы. Я — принц Эмбера, в конце концов.       Вот только с властью над Отражениями прилагалась одна неприятная деталь: влиять на людей в них мы не могли. Найти похожих — пожалуйста. Стереть память, изменить характер или переиграть сцену — увы, нет. Магия, чёрт бы её подрал, имела границы. А с ней — и мы.       Я задернул шторы, будто это могло заблокировать не только свет, но и дурные мысли. Спойлер: не помогло. Потом на автомате потянулся за сигаретами — и вовремя вспомнил, что если провоняю номер, миссис Джойс сама зажжёт меня, как факел.       Вот теперь я действительно пожалел, что попрощался с Морисом. Не потому, что скучал — да ладно, не будем так уж драматизировать — а потому что один на один со своими мыслями я проигрывал вчистую.       Быть амберитом — это как быть стальным шаром в игре для кеглей. Да, ты тяжёлый, сильный и всегда в центре, но тебя постоянно пинают. А в одиночку пинать себя умеешь ты сам, пожалуй, даже лучше всех.

***

      Яго остановился сам по себе, но я сразу понял, почему: контакт. Кто-то вызывал меня по Карте. Я выругался, потянул поводья, спешился — и только потом откликнулся.       — Рэндом, ты сейчас где? — Жерар звучал так, будто он съел ведро гвоздей и остался недоволен вкусом.       — Восток, как и договаривались, — пожал я плечами. — Без карты не скажу точнее. Что случилось?       — Кажется, у нас проблемы.       — Ой, да ладно, не томи. Какие ещё проблемы?       — Лучше покажу. Поверь, тебе стоит это увидеть.       — А сказать словами? — устало вздохнул я. — Напомню, я тут между прочим не ради пеших прогулок.       — Оно важнее, чем твои прогулки, — ответил он и протянул руку.       Я хмыкнул:       — Ладно. Но если ты привёл меня посмотреть на очередной волшебный куст с говорящими ягодами, я тебя тресну.       Перед тем как взять его за руку, я прихватил Яго за узду. Не хотелось, чтобы мой конь остался в каком-нибудь случайном лесу с грибами-мутантами.       — Ну, и? — спросил я, едва нас перенесло.       Жерар кивнул на север:       — Что видишь?       Я прищурился:       — О, подожди... трава. Деревья. Всё, что ожидаешь увидеть в дикой природе, если не считать летучих рыбин с глазами по бокам. Что конкретно ищем?       — Присмотрись.       Я снова уставился в указанном направлении и, действительно, через пару секунд заметил, что трава там как будто... шевелится. Не ветер, не зверь, а... ну, шевелится.       — И?       — Пойдём на холм, отсюда плохо видно.       — Жерар, ты серьёзно? — вздохнул я. — Я думал, ты позовёшь меня, потому что нашёл Корвина, а не потому что тебе скучно смотреть на зелень с равнины.       — Идём, — коротко бросил он и пошёл вверх.       — Великолепно, — буркнул я себе под нос. — Может, ещё пикник там устроим?       Но пошёл следом. Потому что, как обычно, если Жерар говорит, что что-то важно — значит, оно действительно чертовски важно.       Когда мы взобрались на вершину холма, я уже морально готовился к тому, что Жерар покажет мне очередного редкого оленя или что-то в этом духе. Но, на удивление, братец не разочаровал.       Он снова махнул в сторону равнины, и в этот раз я, наконец, понял, что именно должен был заметить. По земле тянулась длинная, идеально ровная чёрная полоса — тонкая, зловещая, до чёртиков знакомая. Выглядела почти так же, как та, которую я видел из окна своей комнаты в Эмбере.       Трава по краям этой штуки была тоже чёрной, будто кто-то решил, что обычный зелёный — слишком банально. Вот именно она и шевелилась — как будто её обдавало ветром, которого никто, кроме неё, не ощущал.       — Какого чёрта… — пробормотал я, не отрывая взгляда.       — Вот об этом я и говорил, — отозвался Жерар, по-прежнему мрачно. — Такая же дорога появилась в Эмбере. А теперь — и здесь.       — Прекрасно, — я фыркнул. — Значит, кто-то взял и провёл чёрную линию фломастером по всей реальности.       — Она пересекает Отражения, — серьёзно сказал он. — Похоже, все без исключения.       Я чуть слышно присвистнул:       — Здорово. Это значит, что в следующий раз она может появиться у кого-нибудь в ванной, и бедняга этого даже не заметит, пока у него не начнёт течь из кранов не вода, а безысходность.       Жерар смерил меня тяжёлым взглядом, но ничего не сказал.       — И что мы собираемся с этим делать? — я наконец оторвал глаза от полосы. — Потому что, честно говоря, у меня идеи заканчиваются. Особенно те, в которых не фигурирует фраза «сжечь всё к чёртовой матери».