Чёрный Ангел

      Я задумчиво мерил шагами комнату Корвина, вглядываясь в её обстановку. Ну да, вряд ли это можно назвать интерьером, если честно. Вот, например, на комоде лежала ложка, ручка которой была сточена в острый зубец. Зачем ему такая штука? Чтобы кому-то по лицу зарядить, или для чего-то более специфического? Взял бы, конечно, и разглядел, да вот не успел — меня тут же отвлекла Флора, которая сидела в кресле и, судя по выражению лица, собиралась меня порвать на кусочки взглядом.       — Не мог бы ты перестать скакать туда-сюда? Это очень раздражает, знаешь ли.       — Ты хотела сказать «нервирует», но не вышло, да?       — Я сказала именно то, что хотела сказать.       — А вот огрызаться на меня не надо, — заметил я, решив не оставить её без ответа. — Я вообще-то с тобой вполне вежливо разговариваю. Но видимо, рядом с тобой нужно быть подонком, чтобы ты меня хоть как-то воспринимала.       Флора презрительно фыркнула, но на этот раз молчала. Похоже, я попал в точку.       — Это у тебя что, особая форма мазохизма? — спросил я с едва скрываемым смехом. — В таком случае, теперь всё становится на свои места. Я всегда говорил, что ты идеально подходишь Эрику. Наверняка он тебя так же и использовал, как ты это любишь.       — Замолчи, — процедила она.       — Ой, она кусается, — поддразнил я, но тут же смолк, решив, что не стоит дальше подливать масла в огонь. — Слушай, раньше я тебе действительно делал кучу гадостей, признаю. Но даже тогда ты относилась ко мне лучше, чем сейчас. Почему?       — Какая тебе разница, как я к тебе отношусь? Ты сам всегда меня ненавидел.       Я на мгновение задумался. Да, меня не должно было волновать её мнение. Но вот только… что-то щёлкнуло в голове.       — Возможно, — пробормотал я, — но сейчас ты ведёшь себя так, будто я твой мальчик для битья. И терпеть это мне как-то не очень хочется.       Флора молчала несколько секунд, потом, как всегда, в её голосе появился холод:       — У меня нет мальчика для битья.       — А так хотелось, да? — съехидничал я.       Она наконец подняла глаза и посмотрела на меня с такой холодной, спокойной злостью, что я даже почувствовал лёгкий холодок по спине. Но я быстро отогнал это чувство.       — Что мы вообще здесь делаем? — спросила она, не скрывая раздражения.       Ну, чёрт с ней, если она не хочет разговаривать — я тоже могу молчать.       — Ждём Корвина, я же сказал.       — И когда он должен появиться?       — Откуда я знаю? — огрызнулся я. Она меня достала. Если уж разговаривает со мной в такой манере, я тоже не намерен тянуть время. — Когда появится, тогда и появится.       — А если это произойдёт только через несколько часов?       — Значит, подождём несколько часов, — отрезал я, хоть это и выдавало лёгкое беспокойство. Корвин ведь и мне-то не сказал, куда идёт и когда вернётся. Но что я мог сделать?       Внезапно за окном громыхнуло, молния осветила небо, и дождь хлынул, как из ведра. Странно, ведь буквально пару минут назад на улице было солнечно.       Флора встала с кресла и подошла к окну, прищурив глаза, как бы пытаясь понять, что это за чертовщина.       — Что это?       — Гроза, как видишь.       — Да, но почему именно сейчас? На небе весь день не было ни одного облачка…       Я пожал плечами.       — Ну, наверное, просто пришла, как и все нормальные грозы.       Она продолжала смотреть на дождь, а я снова уселся на стул, стараясь не думать о том, что если он не появится скоро, это может стать очень… неловким. Или хуже.       Мы побродили по комнате, обмениваясь колкостями, ещё минут десять, прежде чем дверь наконец открылась, и на пороге появился Корвин. Не скажу, чтобы я сильно переживал, но факт остаётся фактом: как бы я ни пытался быть уверен, что он не пропадёт надолго, всё-таки какая-то доля облегчения проскочила, когда он появился.       Я машинально оглядел брата и сразу заметил Камень Правосудия, висящий у него на шее. Эрик носил его до своей смерти, а теперь, видимо, Корвин решил присвоить себе этот артефакт. Не уверен, что слово «перепрограммировать» здесь подходит, но что-то похожее я и хотел сказать. Впрочем, вы уже поняли, что я никогда не интересовался магией и всем этим барахлом.       Я кивнул на Камень и вопросительно поднял брови. Корвин слегка улыбнулся и кивнул в ответ, подтверждая мою догадку. Затем он повернулся к Флоре, и его улыбка стала заметно шире — что меня, чёрт возьми, задело.       — Сестрёнка, сколько лет, сколько зим!       Я тоже посмотрел на Флору и заметил, как на её лице мелькнул страх — не слишком заметный, но вполне различимый. Это было уже интересно. Так выходит, рядом со мной она ведёт себя как королева, демонстрируя, как я её раздражаю, а стоит ей увидеть Корвина — и всё, вся её дерзость испаряется? Или она просто уже израсходовала весь запас смелости на меня?       Флора деланно улыбнулась и подошла ближе, взяв его за руку.       — Братец, я вижу, ты сдержал своё слово.       Что ещё за слово?       — Извини, что я пялю на тебя глаза, но при нашей последней встрече я не успел толком тебя рассмотреть, — произнёс Корвин.       Вот интересно, он это искренне или так, из вежливости?       — Я очень рада, что всё уладилось. Всё это было так… — Флора опустила глаза и покачала головой. — Знаешь, я ничего не могла сделать.       — Знаю, знаю.       Корвин подошёл к окну (я едва не попал ему под локоть) и распахнул его с таким видом, будто собирался лично позвать бурю.       — Рэндом, ты не мог бы нас оставить на время? Я хотел потолковать с Флорой один на один.       Я кивнул без всякого сопротивления — если честно, мне и самому хотелось свалить. В смысле, подумать. Побыть одному. Вдохнуть полной грудью. Или, не знаю, хотя бы не видеть сейчас лицо Флоры.       — Ладно, — сказал я, направляясь к двери. — Без проблем.       — Спасибо. Увидимся позже, — отозвался Корвин с той своей вежливостью, от которой почему-то всегда веет чем-то вроде «я тебя уважаю, но всё равно сделаю по-своему».       — Увидимся, — буркнул я и прикрыл за собой дверь.       Ага. Вот теперь я один.       У меня, конечно, были какие-то планы на самокопание и поиск глубоких смыслов, но они, похоже, остались в той комнате. Вместе с Флорой и её любезностями.       Побродив немного по коридорам и убедившись, что у стен, к сожалению, нет для меня ни утешения, ни вина, я направился к выходу. Размышления в помещении — не мой стиль. Мозгам нужен сквозняк.       Стражник у ворот смерил меня взглядом, как будто хотел напомнить, что ещё недавно я тут жил на положении подозреваемого, но я прошёл мимо с самой безмятежной рожей на свете. Теперь, дорогуша, я свободен. Запоминай.       Я выбрался в сад. Тот самый, который я обычно видел из окна — где-то там, между тоской и безнадёжностью. А когда я последний раз тут был? Ещё до всего. До всего вот этого. Так что я позволил себе пару вдохов сентиментальности — и, естественно, в этот момент дождь пошёл с новой силой.       Ну конечно. Спасибо, Эмбер. Не хватало только молнии в задницу.       Я шагнул в беседку — не потому что хотел уединения, а потому что не хотел мокнуть. Разница, казалось бы, тонкая, но принципиальная.       Уселся на скамью, взглянул на противоположную стену — и тут взгляд зацепился. За царапины.       Ну не может же быть, чтобы кто-то нацарапал «Рэндом, ты крут!» — я б запомнил.       Я встал и подошёл ближе. Надпись была старая, буквы стёрлись, но разобрать кое-что удалось:       Хватит сюда ходить.       Интригующее начало. Почти как «не открывай эту дверь».       Я огляделся. Нет, ну вроде бы ничего особо демонического. Лавка как лавка, крыша цела, цветы вокруг… слегка мёртвые, но живописные. Почему не ходить?       Под первой надписью появилась вторая — другим почерком:       Какая тебе разница?       О, пошёл диалог. Вижу, мы тут не просто беседку осматриваем, а читаем переписку двух теней.       Следующая надпись заставила меня хмыкнуть:       Никакой. Просто ты сидишь в этой беседке и смотришь на меня как на врага народа.       Очаровательно. У кого-то тут явно было драматичное утро.       Ответ был ожидаемо отстранённым:       Я никак на тебя не смотрю, я читаю. И мне всё равно, враг народа ты или нет.       Вот тут меня и кольнуло. Где-то глубоко. Слишком узнаваемо. Эта сцена, этот стиль общения — через уколы и полуправду — я это уже видел. Я это уже слышал.       Раз всё равно, тогда почему избегаешь?       Сразу видно, кто здесь застрял в попытке пробиться сквозь чужую броню. Вопрос — почти крик. Почти надежда. Почти как я — в те моменты, когда голос глох, но внутри всё равно хотелось докричаться.       Я провёл пальцами по надписи, как будто мог нащупать остатки чьих-то чувств.       И вот в голове всплыли лица. Бранд. Льювилла.       Если кто и мог устроить такую стенную драму — то именно они. Только Бранд писал бы это как пьесу, а Ви — как хронику собственной тени.       Больше надписей не было. Видимо, ответом стал молчаливый уход. Или вычёркнутая мысль. Или то, что не осмелились выцарапать на стене.       Я сел обратно и долго смотрел на следы дождя на камнях.       Если всё это правда — если Льювилла и Бранд действительно были ближе, чем казались — то, может, фотографии, которые я нашёл, тоже не подделка.       И если она его когда-то любила — а потом отвернулась…       Тогда вопрос: могла ли она запереть его в башне?       Если да… то, может, я в ней ошибался всё это время. А может, наоборот — не ошибался ни на секунду.       Может, она что-то узнала. О Бранде. Что-то такое, от чего волосы встают дыбом, и не остаётся ничего, кроме как упечь его в башню. Навсегда.       Я не знал, что именно это могло быть, но мысленно начал перебирать варианты — один хлеще другого. Хотя, если быть честным… Бранд всегда был странный, да. Но плохой?       Нет. Ну, по крайней мере, я так не думал.       И потом — это не в стиле Ви. Не её метод. Она, скорее, просто исчезнет с радаров, чем вот так, в лоб, заточит кого-то в изоляцию.       А потом я сам себе возразил: «а что ты вообще о ней знаешь?».       О’кей, она — наша сестра. Теоретически. На практике? Сидела в тени. Читала книги. Торчала у Дворкина с остальными детьми Клариссы, пока мы, остальные, развлекались как могли. Может, именно тогда она и набралась нужных знаний. Может, она и магией владеет не хуже Блейза. Или Фионы.       Хотя… откуда мне знать, кто из них на самом деле что умеет?       И откуда мне знать, что Корвин не соврал?       Он вообще… правду говорит?       Я сел на скамью, свесил голову и уставился в доски под ногами. Ливень грохотал по крыше, но меня интересовало совсем другое.       Я доверяю ему?       Пауза. Тишина внутри, как в зале суда перед оглашением приговора.       Наверное, не до конца. Раз столько держу при себе. Раз не могу выложить всё — даже теперь, когда вроде как у нас… ну, может, не безоговорочное, но доверие.       Если бы я знал его лучше.       Если бы он знал меня.       Если бы я не боялся.       Если. Если. Если.       Да что ж такое — у нас с ним больше «если», чем у Корвина — книг. А у него их, поверьте, не одна.       Может, я просто боюсь, что снова обожгусь. Что он — как Жерар. Или как Льювилла. Тоже окажется не тем, кем я его себе придумал. И тогда всё. Привет, тоска, опять попал.       А если я узна́ю его настоящего… перестану любить?       Вот он, самый мерзкий вопрос. Самый точный. Я даже вслух его не мог бы сказать. А внутри — эхо.       Я попытался представить, каким он может быть, если скинет маску. Но не смог. Просто… не смог. Либо потому что он на самом деле такой, какой есть. Либо потому что я не готов это узнать.       Хотя, может, я всё усложняю. Может, он просто… нормальный. Простой. И, на удивление, не врёт. И просто рядом.       Может, стоит его об этом спросить? Вот так, по-настоящему. Без этих наших многослойных фраз и намёков.       В другой ситуации я бы сказал: «Это всё вино». Но я был трезв. И, будь я пьяным, мне бы точно было веселее.       Я вздохнул и вышел из беседки. Специально задержался под дождём. Пусть мозги остынут. Пусть эмоции смоет.       А потом пошёл обратно в замок.       Когда проходил мимо комнаты Корвина, вдруг услышал знакомый голос.       Флора. Отлично.       Я хотел было пройти мимо — но потом её фраза зацепила меня за шиворот:       — Да, и не раз, — сказала она. Голос — ледяной, с пренебрежением. Как будто она обсуждала не человека, а неудобную мебель.       — Что означает твоя усмешка? — спросил Корвин.       — Слишком поздно притворяться, что я люблю его. Знаешь, я просто не выношу его приятелей: всякие уголовники, джазисты…       Вот тут я застыл.       Ну ладно, джазисты — это вообще претензия века. Видимо, кто-то посмел приносить в её розовые залы звук саксофона. Но уголовники?       Это ты про кого, сестричка? Про того парня, который украл моё сердце в Бруклине? Или про того, кто просто не соответствовал твоим стандартам оформления?       Я сжал кулаки в карманах.       — Когда он бывал у меня, приходилось принимать его как члена семьи, но он мне страшно действовал на нервы, приволакивал их с собой, когда ему вздумается, — продолжала она.       Ах вот как. Приволакивал. Как щенков. Прекрасно.       И это она говорит Корвину. Не кому-то нейтральному, не Жерару, не себе в зеркало. А ему.       Либо она не считает, что я вообще что-то значу для него.       Либо специально хочет, чтобы не значил.       И я внезапно понял, как больно это слышать. Потому что я всегда знал, что она меня не любит. Но видеть, как она разбирает меня по кускам, при нём, — это другое.       Это плевок.       Я всегда считал, что в жизни нужен хотя бы один человек, с которым можно не фильтровать. Не играть роль. Не держать лицо. Просто быть собой — даже если это «собой» не то чтобы вдохновляет окружающих.       Для меня этим человеком была Флора.       А сейчас… кажется, мы поменялись местами. Теперь она откровенно срывается при мне, а я — чёрт подери — только молча глотаю. Ничего не говорю. Не отвечаю. Даже не язвлю. Просто… стою.       «Убить бы её, проблем стало бы меньше», — машинально мелькнуло в голове. Я тут же выдохнул. Отличный план, Рэндом, только потом что? Каин в земле, Эрик давно в прошлом, Бранд где-то в башне, и ты хочешь продолжать вычёркивать родню? Прекрасная перспектива — останешься в короне, но в одиночестве. Успех.       «Она не заслужила того, чтобы жить, но не мне это решать. Пока», — вспомнил я слова Корвина. И от этого «пока» стало холодно.       — То импровизированные концерты, то покер на всю ночь… — донёсся голос Флоры. — Затем в доме обычно с неделю стояла вонь. Я всегда радовалась, когда он исчезал.       Удар в печень. Аккуратный, без визга. По-королевски.       — Извини, я знаю, что он тебе нравится, но ты сам хотел услышать правду.       Я буквально сжал зубы, чтобы не зайти и не посмотреть, что у Корвина было с лицом, когда она это сказала. Поэтому быстро прошёл мимо. И даже почти не смотрел на дверь.       На автомате дойдя до своей комнаты, я уже потянулся к ручке — и, конечно же, она не поддалась. Потому что, конечно же, я сам её запер, и, конечно же, ключ отдал Корвину. А запасной, как и положено всему запасному, — остался внутри.       Я прислонился к стене и коротко выдохнул.       Гениально, Рэндом. Просто аплодисменты.       В голове — каша. Слова Флоры болтаются как ржавые гвозди в банке: гремят, звенят, царапают.       Что она имела в виду?       Знала? Не знала? Догадывалась?       А если догадывалась — кто ей сказал? Корвин? Сама додумалась?       А если знала, значит ли это, что он говорил с ней больше, чем со мной?       А если он говорил с ней больше, значит ли это, что он доверяет ей больше?       А если…       Прекрати, Рэндом. Ты уже как разобиженный щенок.       Тень легла на пол, и я автоматически поднял глаза.       Жерар. Стоит напротив, смотрит, как будто я только что потерял кого-то. Или себя.       — С тобой всё нормально? — спросил он.       Ага. Выгляжу, наверное, как раз как человек, у которого всё просто прекрасно. Если бы на лбу не было написано «разбит изнутри, держится на сарказме».       Но я улыбнулся — так, как умел. Так, как делал это всегда, когда надо было сохранить маску:       — Да. Просто дверь заперта, а ключа с собой нет.       Жерар кивнул — без допросов, без лишнего. Молча. И вот за это я его всегда чуть-чуть уважал. Не за силу. А за вот это его: «о’кей, ты не готов говорить — не говори».       Несколько секунд — и он снова подал голос:       — Ты так губу до крови прокусишь.       Я удивился. Только сейчас понял, что действительно сжал челюсть так, будто собирался перекусить воздух.       — Просто думаю, — ответил я. И сразу понял, что это будет не конец.       — О чём?       Вот и пошло.       — Да у меня камера куда-то пропала. Понятия не имею, куда я её засунул, — сказал я с убедительностью ленивого школьника на контрольной.       И это была, конечно, ложь.       Но что я мог сказать вместо этого?       «О чём думаю? Да вот, проецирую весь свой эмоциональный багаж на Корвина и боюсь, что если узнаю его лучше, то влюблюсь ещё сильнее, и это будет, возможно, моя погибель. А ещё Флора только что кинула в меня кинжал и улыбнулась. У тебя есть сигарета?» — отличная реплика, правда?       Нет, спасибо. Камера звучит лучше.       — Ты из-за этого так переживаешь? — спросил Жерар тем своим фирменным тоном, будто речь идёт о разлитом супе, а не о твоей рассыпающейся на глазах нервной системе.       Я скорчил мину пострадавшего от судьбы — несложно, учитывая, что примерно так я себя и чувствовал — и кивнул:       — Ну, камера у меня старая. Родная, можно сказать. Было бы обидно, если бы она исчезла.       — Там какие-то важные снимки?       — Не для мировой истории. Но для меня — да, — я сделал вид, что задумался, и даже на секунду в это поверил. — Так что, да, паршиво.       — Хочешь, я вышибу дверь?       Я чуть не рассмеялся. Представил, как он вваливается в комнату, а там — труп и вся моя сомнительная коллекция безделушек на обозрении.       — Лучше не надо. Мне моя дверь ещё дорога. Как память.       — Ну, дело твоё.       Он снова замолчал. А я — нет. Во мне снова зазвенело всё то, что минуту назад я пытался затопить под слоем иронии. Оно возвращалось. Оно всегда возвращается.       — Рад, что эти твари с Чёрной дороги ушли?       Он слегка нахмурился, пожал плечами. Всё как по учебнику Жерара: минимум слов, максимум мускулов.       — Дорога осталась. Это тревожит. Но… да. Рад.       — Есть идеи, почему она всё ещё здесь?       — Ни малейших.       Я кивнул. Прекрасно. Вот уж утешил, так утешил.       Наступила пауза. Самая неловкая из всех возможных. Потому что он стоял, как гора спокойствия, а я рядом — как обломок после землетрясения.       Если он ещё немного тут постоит, обязательно спросит, что не так. А мне этого не хотелось. Ни слов, ни сочувствия, ни взгляда «давай, поговори со мной».       — Куда? — спросил он, когда я резко развернулся.       — За ключами, — отозвался я, не сбавляя шаг.       Он промолчал. Спасибо ему за это.       И да, я не хотел идти к Корвину. Я бы с большей охотой прыгнул в фонтан в полном облачении, чем пошёл снова видеть его лицо. Не потому что он виноват. А потому что я… я не знал, как на него смотреть, не слыша в голове то, что сказала Флора. Не сравнивая. Не спрашивая себя: а вдруг?       Когда я дошёл до его двери, мне на секунду захотелось развернуться и уйти. Просто вычеркнуть всё. Дождаться конца света. Но я постучал.       — Открыто, — отозвался он изнутри.       Я вошёл и увидел его у окна — как всегда, в образе: закуренный, задумчивый, будто позирует для обложки «Трагедии месяца». На столе — листы, на полу — ещё два. Окно было распахнуто. Конечно, было. И, конечно, ветер разметал бумаги. Драма любит детали.       Я поднял один лист, потом второй. Не глядя, машинально. И спросил, как будто это было вообще неважно:       — Поболтали с Флорой?       — Поболтали, — отозвался он без особого энтузиазма. — Не сказать, чтобы она рассказала что-то полезное, но лица тех парней запомнила.       — Угу. Негусто, — буркнул я, опускаясь в кресло. — Особенно учитывая, как она умеет говорить, когда хочет.       Он ничего не ответил. Или не захотел.       И это было самое странное — я почувствовал, как мне становится чуть легче. Не потому что мы решили проблему. А потому что… он был здесь.       Иногда этого хватало. Иногда — нет.       — Ещё я узнал, что мне прострелили шину, — сказал Корвин.       — В смысле? — я положил листы на стул и подошёл к окну. Лучше смотреть в дождь, чем ему в лицо.       — Помнишь аварию, в которую я попал? Флора проболталась: Эрик знал, что кто-то прострелил шину. Кто — непонятно. То ли она сама не в курсе, то ли делает вид.       — Гм, — буркнул я и уставился на Чёрную дорогу. — Она рассказала ещё что-нибудь?       — В основном жаловалась на тебя. Говорит, ты таскал к ней каких-то уголовников, устраивал концерты, дрался с её мебелью…       — Да ну?       — Не переживай, я ей не поверил, — хмыкнул он.       — А зря. Мебель у неё, честно говоря, заслуживала. Особенно кресло с золотым кантом, — фыркнул я. — А гости мои были вполне себе приличные, ну… если не считать одного. Хотя он ей цветы подарил, чего она ещё хочет?       Я сказал это на автомате. Так, чтобы казаться спокойным. Но в следующий миг мир как будто хлопнулся в обратную сторону. В желудке всё сжалось, мир чуть накренился, и мне пришлось вцепиться в подоконник, будто это могло мне чем-то помочь.       Вот только этого не хватало.       Что это было вообще? От вина? Нет. Я пил его сто раз и хуже. От нервов? Может быть. Только не похоже. Скорее — как будто что-то внутри внезапно сорвалось с крючка.       Корвин, похоже, что-то говорил, но я даже не понял, что это было. Расслышал только:       — …просто глубоко вдохни, и всё пройдёт.       Я вдохнул. Получилось криво, неровно, но хоть немного отпустило. Хотя ненадолго — потому что следом пришли не звуки, не боль, не тошнота. А всё, что я столько лет держал при себе, а теперь, похоже, решило устроить выпускной.       — Пройдёт? — мне гораздо больше хотелось заорать, но я старался говорить тихо и отчётливо. — А то, что меня чуть не убили, пока я пытался вытащить тебя из тюрьмы — это пройдёт? Или то, что я гонялся за тобой через Отражения, как идиот, а ты в это время молча держал Карты в столе — это тоже, конечно, со временем улетучится?       Он всё ещё молчал. Даже сигарету не отложил.       Я пристально посмотрел на него и, уже почти не соображая, что говорю, выпалил:       — И то, что я влюблён в тебя уже чёрт знает сколько времени и это разрушает мне жизнь и психику — это тоже пройдёт, а, Корвин?