Чёрный Ангел

      — Ты — что?       До этого всё было как в тумане. Я просто выстрелил — потому что иначе бы разорвало изнутри. А теперь… теперь туман рассеялся, и я услышал себя. Не так, как обычно — с ехидцей, с усталостью, с маской. А по-настоящему.       И стало плохо. Не в смысле тошноты — этого мне уже хватило. А плохо по-настоящему. По-человечески. Хреново так, что хочется схлопнуться внутрь себя и не вылезать больше никогда.       — Что ты сказал? Повтори, пожалуйста.       О, отлично. Теперь он ещё и вежливый. Так, будто я шепнул ему что-то важное на ушко, а не… Ну, вы поняли.       Я посмотрел на него — и вся та злость, что копилась с начала дня, а может, с начала жизни, снова полезла наружу. И я схватился за неё, как за спасательный круг.       — Ничего, — буркнул я и отступил на шаг. — Забудь, что сейчас было.       Корвин скрестил руки и приподнял бровь:       — Ты же…       — Я же сказал — забудь, — рявкнул я и резко поднял руку, как будто это могло его остановить от продолжения.       Корвин не двинулся. Не сделал и шагу. И от этого мне стало ещё хуже. Я бы предпочёл, чтобы он на меня наорал. Или ударил. Или ушёл. А он просто… стоял.       — Вздор это всё, — пробормотал я. — Горячка. Переборщил с драмой, бывает.       Я развернулся, уже практически в дверях, как вдруг вспомнил, зачем вообще пришёл. Почти засмеялся.       — А хотя постой, — буркнул я и, вернувшись обратно, протянул руку: — Отдай мне ключи.       Он на секунду задержал взгляд, но не стал задавать никаких глупых вопросов. Просто сунул руку в карман и отдал.       Я выхватил ключи — возможно, быстрее, чем надо было, чтобы не дай Единорог не выдать дрожь в пальцах, тут же шагнул к двери и вышел.       Коридор. Каменная кладка. Мои шаги. Всё как всегда. Почти. Если не считать ощущения, будто я только что вывернул себя наизнанку.       Возле моей комнаты, как назло, по-прежнему дежурил Жерар, и, увидев меня, он даже не шелохнулся. Только пустил дым из своей трубки.       — Ну что, высаживать дверь? — спросил он с той самой своей глыбовой невозмутимостью.       Я чуть не огрызнулся: «А ты всегда рядом, когда я в дерьме, или это у тебя такое хобби?», но прикусил язык.       — Не надо, — буркнул я и продемонстрировал ключи. — Нашёл.       Он вскинул бровь:       — Где?       — В коридоре выронил, — соврал я без запинки. Даже сам бы себе поверил.       — И что теперь будешь делать?       — Камеру искать, — отозвался я почти машинально.       — Тебе помочь?       И вот тут меня окончательно накрыло.       — Слушай, — я вставил ключ в замок, промахнулся, попытался снова. Руки, чёрт бы их побрал, всё ещё не слушались, — ты не мог бы прекратить быть таким… услужливым? Это выглядит странно, знаешь ли. Как будто тебе от меня что-то нужно, и ты пытаешься быть лапочкой, чтобы я тебя полюбил. Прямо отталкивает, честное слово.       Я наконец сумел вставить ключ в замок. Надо же. Сработало.       — Я тебя не понимаю, — нахмурился Жерар.       — Ведёшь себя навязчиво, вот что, — отозвался я. — Спасибо за заботу, конечно, но мне она к чёрту не нужна.       Дверь захлопнулась, и я запер её на ключ. Не потому что боялся — скорее, потому что не хотел больше ничего. Ни гостей, ни разговоров, ни реальности.       Я обернулся — и тут же напомнил себе, почему, собственно, не хотел сюда возвращаться.       Большерукий мертвец всё ещё валялся на полу. Декорации безумия всё ещё на месте. И, чёрт подери, я не один в этой комнате.       Я дёрнул створку окна, и она со скрипом поддалась. Пусть хоть воздух будет нормальный. Пусть хоть что-то тут станет легче. Потом я развернул стул, сел, уставился в стену — и только тогда всё догнало.       О, прекрасно. Вот оно. Вот теперь точно можно заказывать венок.       — Что я наделал? — прошептал я, хотя на деле хотелось орать. Или смеяться. Или вышвырнуть себя в окно. Вместе со стулом. И с трупом, чтоб был не один.       Я вскочил — зачем, не знаю. Может, чтобы сделать вид, что ещё могу что-то исправить. Что успею стереть, замять, выдать за шутку. Сказать, что у меня были глюки, что это всё проделки бессонницы и вина.       Но, во-первых, я не был пьян. Во-вторых, я не шутил. В-третьих — чёрт, я правда это сказал. Прямо ему. Прямо в лицо.       А теперь? А теперь мне только и остаётся, что ходить кругами и не наступить на труп. Отличная метафора моей жизни.       Я не помнил, как Корвин на меня смотрел. Ни выражения, ни взгляда — будто кто-то взял и аккуратно стёр ему лицо. Я видел только свои пальцы, сжимающие подоконник, дрожащие, как будто они могли удержать то, что уже давно летело в пропасть.       И тут — стук.       Я вздрогнул. По-настоящему. Дёрнулся, как будто в меня выстрелили.       — Вон! — рявкнул я, потому что это было проще, чем признать, что у меня снова подкосились ноги. Хотя я уже знал, кто это. Он никогда не уходит, когда должен. И всегда стоит снаружи, когда тебе меньше всего хочется, чтобы он был.       — Рэндом, — донеслось сквозь дерево, ровно, спокойно, как будто мы не в драме, а в шахматной партии, — давай поговорим, а? Это, знаешь, не дело — сначала говорить такие вещи, а потом убегать, поджав хвост.       Вот уж кто умеет выбирать слова. Даже когда не старается. Особенно когда не старается.       — Ты меня вообще слышишь?       — Слышу, — буркнул я. Голос был как ржавый гвоздь — сорванный, кривой, будто я этим гвоздём себе горло прочищал.       — Может, хотя бы дашь мне зайти? — всё тем же тоном продолжил он. — Говорить через закрытую дверь, знаешь ли, неудобно. Почти кричать приходится.       Вот он и пошёл в наступление. Без рывков, без команд, без «немедленно открой, а не то». Просто стоит снаружи и жалуется на акустику. Прекрасно. Скоро, наверное, начнёт вежливо стучать азбукой Морзе, если не открою.       И ведь что бесит — это работает.       Пульс сбрасывает обороты, дыхание входит в норму, мысли, как испуганные кошки, собираются из-под кровати в одну кучу. Проклятье.       Он даже извинений не просит. Он просто есть — снаружи, настойчиво, терпеливо и без намёка на жалость.       И я, разумеется, как дурак, уже тянусь к замку. Потому что на фоне всей моей родни — он единственный, кто не начинает разговор с «какого чёрта ты…». А значит, я уже проиграл.       При виде меня Корвин чуть вскинул брови, будто не ожидал, что я вообще открою. И всё. Ни гримасы отвращения, ни каменного презрения. Ничего, кроме этой чёртовой вежливости. А я вот не был уверен, что смогу дышать в его присутствии.       — Ну, добро пожаловать в царство мёртвых и ментального краха, — буркнул я и отступил в сторону. — Проходи, не стесняйся.       Он зашёл и, как всегда, закрыл за собой дверь. Я — тоже, но на ключ. Уж на всякий случай. Руки до сих пор дрожали, так что я сунул их в карманы. Пусть не радуется зрелищу.       — Он у тебя ещё не начал разлагаться? — Корвин кивнул на тело, всё так же валявшееся посредине комнаты.       — Пока держится. Наверное, ждёт момента, чтобы встать и сообщить мне, что я облажался.       Если бы Корвин начал не с этого — с чего-нибудь нейтрального, в духе «как у тебя дела», — я бы, наверное, психанул. А так — терпимо. Даже почти по-семейному.       Вот только это молчание между репликами сводило меня с ума. Поэтому я сам выдал:       — Слушай, если ты пришёл сказать, как ты меня ненавидишь и как собираешься вычеркнуть меня из всех своих Карт — давай, не тяни. Говори и катись. Я уже по уши в дерьме, лишние брызги не напугают.       Он посмотрел на меня. Не как тот, кто собирается отчитаться перед расстрелом. Скорее как хирург перед операцией. Спокойно. Холодно. Без ненужных движений.       — Я просто хочу понять. Это было всерьёз?       Я фыркнул. Сдержать рвотный позыв от абсурда происходящего было бы, пожалуй, проще, чем сдержать это фырканье.       — Да нет, что ты. Обычно я признаюсь своим родственникам в любви просто так, по приколу. Особенно тем, кто умеет фехтовать лучше меня и может перерезать мне горло за плохую шутку.       Корвин молчал. Прекрасно. Не хочешь спасать ситуацию — придётся мне.       — Да, это было всерьёз. И нет, я не прошу ничего в ответ. Ни обещаний, ни вздохов на балконе, ни «давай попробуем». Ты вообще можешь сделать вид, что этого не было.       Я уставился в окно. Честно? Мне было плевать, что он там сейчас чувствует. Ну… почти. Я просто не был уверен, что смогу это выдержать.       — Хотя нет, — хмыкнул я. — Не можешь. Потому что теперь ты это знаешь. А я не знаю, что ты с этим сделаешь.       Корвин выдержал паузу. Потом спросил:       — Хочешь, чтобы мы это проигнорировали?       Я усмехнулся:       — Ну, если ты не против свечей, торжественных речей и мелодрамы в трёх действиях — то да, давай проигнорируем.       — Я против.       Я обернулся. Потому что… что?       Он уставился в окно, как будто всё происходящее касалось кого-то внизу. А потом сказал — спокойно, с той самой интонацией, с которой объявляют приговор, только без глупого пафоса:       — Я ни в чём не уверен, кроме того, что ты действуешь мне на нервы и я слишком долго не мог тебя выкинуть из головы. И это раздражает. Но не настолько, чтобы я хотел тебя потерять.       Я на секунду забыл, как сглатывать. Или дышать. Или думать.       Мне же это послышалось, да?       Корвин добавил:       — Может, это и есть любовь. Или проклятье. Или и то и другое, — и, чёрт подери, он даже улыбнулся. — У нас ведь всё по двойным стандартам, верно?       Не послышалось.       Чёрт.       Я моргнул. Потому что сказать не знал, что.       — Ага. Двойные стандарты, — выдавил я, как будто этим можно было замазать катастрофу. — А в довесок — шизофрения, инсценировка и семейная бойня. Полный набор для романтической комедии.       Корвин не ответил. Он смотрел в окно с видом человека, который только что взял на себя ответственность за ядерный чемоданчик и теперь пытается вспомнить, где тут вообще кнопка.       Я по-прежнему стоял у стены. Не из гордости — просто ноги не слушались. Если бы я сел, то встал бы потом только на похороны. Наверное, свои.       — Ты как вообще? — спросил он, не оборачиваясь.       Я усмехнулся, сухо:       — Великолепно. Только вот внутренние органы слегка сместились от шока.       Он кивнул, будто это был медицинский отчёт. Потом, всё тем же спокойным движением, развернулся и прошёл к столу. Указал на стул.       — Сядешь — будет меньше шансов упасть.       — Так ты всё же врач или гадалка?       — Угадай, — отозвался он. — Ты же любишь риск.       Я сдался и сел. Ноги поблагодарили. Голова — нет.       — Ну и что теперь? — спросил я. Тихо. Без бравады. Потому что, чёрт возьми, даже я не знал, чего хочу услышать.       Корвин пожал плечами. Он встал у стола, облокотился на край, как будто ничего особенного не происходило. Даже труп за спиной, кажется, его больше не интересовал.       — Понятия не имею, — он не смотрел на меня, и, может, это было даже лучше. — Хочешь план действий? Это к Бенедикту. Или к Блейзу, если хочешь сдохнуть весело. Я, скорее, импровизирую.       Я фыркнул:       — Ладно. Согласен на отсутствие плана. По крайней мере, это честно.       Он всё-таки сел. Не напротив, не рядом — чуть по диагонали. Чтобы видеть. Чтобы не быть близко. Всё по-корвиновски.       Мы помолчали. Тишина была не неловкой, просто… тихой.       — Ты всё ещё хочешь умереть? — спросил он. Почти буднично. Как будто задал вопрос о погоде.       — Нет, — сказал я и тут же добавил: — Но это временно. Ты просто действуешь мне на нервы лучше, чем депрессия.       Он кивнул, как будто это был комплимент. Может, для нас действительно был.       Я сглотнул. В горле по-прежнему стояло то самое комковое чувство, из-за которого трудно говорить, но ещё труднее — молчать.       Корвин продолжал смотреть в окно, будто пытался найти там хоть один угол, в котором всё происходящее перестаёт быть реальностью. Я же стоял позади и, как идиот, пялился ему в лицо, не зная, что сказать. Или сделать. Или куда себя девать.       Спрашивается, что дальше?       Разумеется, я не знал. В таких ситуациях мне вообще редко удаётся быть убедительным. Сколько раз я вляпывался в эмоциональные завалы — и каждый раз выруливал только тем, что начинал нести чертовщину. Ну что ж, возможно, сейчас тот самый момент.       Я шумно выдохнул.       — Кстати, — сказал я, — Жерар всё ещё хочет снести мне дверь. Так что, если ты хотел драматический выход, лучше поторопись.       Корвин не ответил. Только бровь приподнял — вполоборота. Как будто сказал: «правда? Вот прямо сейчас, Рэндом?»       — Ну, прости, — буркнул я. — Я не умею вот это вот: «молчим, вглядываемся в себя, чувствую твою душу». Меня это нервирует. У меня от этих вещей начинается внутренняя аллергия.       — Хорошо, что хоть не внешняя, — тихо сказал Корвин.       Я уставился на него:       — Ты только что пошутил?       Он чуть улыбнулся. И вот это, мать его, было страшнее любых признаний в любви. Потому что от этой улыбки у меня внутри всё сжалось.       — Я в ужасе, — сообщил я. — Не от любви. От твоей шутки.       — Я запишу, — сказал Корвин. — В список своих побед.       — Прямо между «выжил в аду» и «пережил Рэндома»?       — Скорее «пережил Рэндома, пока тот не сбежал в панике».       — Слушай, я вообще-то между делом чуть не грохнул тебя признанием в любви, так что прояви немножко уважения, а?       — Хорошо. Я даже не пошучу в ответ. Для тебя это должно быть знаком высшего почтения.       Я закатил глаза, но внутри… внутри было очень тихо.       Настолько, что я даже подумал: может, и правда жить с этим можно? С собой. С ним. С этой новой странной реальностью, где мы — не просто братья, а что-то ещё. Без имён. Без определений.       Просто «мы».       И да, в комнате по-прежнему валялся труп. И да, Жерар, возможно, уже примеряется к двери. Но сейчас — чёрт возьми — мы были здесь. В этом неуклюжем, невозможном моменте.       И он был настоящим.       Но настоящий момент, как это часто бывает, свернулся в трубочку и улетел к чертям, потому что кто-то внезапно решил связаться со мной через Карту. Я нехотя принял контакт, и передо мной тут же нарисовалась Льювилла. Выглядела она довольно нетипично для принцессы Эмбера: волосы растрёпаны, платье порвано — в общем, как будто кто-то решил поиграть с ней в драку, а она об этом не знала.       — Рэндом, ты можешь говорить? — начала она, как будто мы каждый день болтаем по душам.       Я краем глаза уловил, как Корвин на неё посмотрел, но ничего не сказал. Зато я сказал:       — Ты в порядке?       Льювилла отвела глаза и скрестила руки на груди. Очевидно, сочла мой вопрос неуместным.       — Нет. Именно поэтому я и связалась с тобой. В Рэмбе творится что-то странное.       — Как странное? — я чуть подался вперёд. — В смысле, насколько?       — На нас нападают какие-то… твари. Похожие на людей, но сильнее. Их нельзя убить. Мы пытались — не получается. Даже обезглавленные — они всё ещё двигаются. Они как будто… уже мертвы. Но не совсем.       Я бросил взгляд на Корвина — он нахмурился, уже в режиме анализа. Сам я тоже нахмурился, но по другой причине:       — У нас были свои монстры с Чёрной дороги, но их мы вырезали. Такие, как ты описываешь… нет, не встречались.       Сестра кивнула — коротко, чуть дёргано. Я вдруг понял, что она на грани. И тут она выдала:       — Леди Мойра исчезла.       Я замер. А вот это уже было занятно.       — «Исчезла» — это эвфемизм? Или она правда просто… исчезла?       — Мы не знаем. Её никто не видел два дня. Отправили несколько людей искать — никто не вернулся.       — Прекрасно. — я провёл ладонью по лицу. — А кто командует?       — Я, — сказала она без малейшей гордости.       — Мои соболезнования. — я запнулся. — В смысле, поздравляю. То есть… чёрт. Ты поняла.       Льювилла посмотрела на меня так, как будто мысленно переиграла весь наш род в гобелен. И зашила нас туда.       — Слушай, — поправился я. — Я правда не знаю, где она. Если ты звонила за этим — увы. Но если там действительно начинается нечто из разряда «мертвецов, которые не знают, что они мертвы» — то это серьёзно.       Корвин кивнул, подтверждая. Я вдруг подумал, что сейчас мы оба стоим перед изображением Льювиллы и выглядим как два школьника, которых вызвали к директору.       Вообще я надеялся, что Мойра так и останется там, куда делась — она это, честно говоря, заслужила. Но вслух я этого, разумеется, не сказал. Льювилле сейчас и без моих замечаний было хреново — судя по её лицу, которое я, если честно, вообще видел впервые в таком состоянии.       И вот вопрос: это она так тревожится? Или просто маску забыла надеть?       — Сколько у вас потерь? — спросил я не из праздного интереса, а чтобы послушать, в каком тоне она мне ответит. Это о многом могло сказать.       Она чуть сжала губы, потом будто только сейчас заметила разодранный рукав и прикрыла его рукой.       — Я отправила отряд — пять сотен. Они должны были удерживать лестницу. Почти все погибли. А те, кого мы должны были сдержать, прорвались в город. Сейчас его патрулируют мои люди. Я распорядилась, чтобы никто не выходил из домов, но… ты же понимаешь. Это не всегда помогает.       — Звучит… замечательно, — пробормотал я. — Что собираешься делать?       — Я не знаю. Я пыталась найти хоть что-то про этих тварей, но ни в одном источнике — ни слова. А пока приходится действовать вслепую.       — То есть ты без понятия, что делать? — подал голос Корвин, и я даже немного удивился. До этого он стоял чуть поодаль и молчал, но, похоже, решил, что пора вступить. Подошёл ближе и скрестил руки, глядя на Льювиллу с лёгким прищуром.       — Я делаю всё, что могу, — отрезала она и посмотрела на него как на гнойник. — И я разговариваю не с тобой.       — А я с тобой, — спокойно сказал Корвин. — Так что, будь добра, ответь.       — Я уже ответила. Поэтому будь добр, отойди в сторону и не мешай. Прости, но твои пафосные вбросы никому не нужны. Или ты в каждой комнате должен всем напоминать, какой ты умный?       — А ты, выходит, решила всем напомнить, какой у тебя сложный характер. Я просто задал вопрос. И, между прочим, если бы ты не разговаривала как фурия, я бы уже давно отошёл и наслаждался тишиной.       Льювилла тоже скрестила руки, словно пародируя его:       — Так иди. Никто тебя за язык не тянул. Я не просила тебя участвовать в разговоре.       — Ага, до тех пор, пока ты не решишь орать на Рэндома в том же тоне, — хмыкнул он. — Я-то переживу. А вот он может и психануть. Оно тебе надо?       — Ты предлагаешь мне извиниться?       — Ты, конечно, можешь продолжать говорить с нами, как с мебелью, но тогда не удивляйся, если мы начнём вести себя как шкафы. Молча и неподвижно.       — Ну, уж не жди, что я сейчас рухну перед тобой на колени, — фыркнула она.       — Уверен, у тебя и платья подходящего нет, — хладнокровно бросил Корвин.       — Чёрт, да перестаньте! — сорвалось у меня. — Разберитесь потом, о’кей? Без публики и не на фоне конца света.       Льювилла вздрогнула — не то от слов, не то от усталости — и выпрямилась. Вид у неё стал почти официальным, если бы не растрёпанные волосы, порванное платье и тот самый взгляд, которым обычно одаривают людей, когда все уже надоели.       Корвин посмотрел на неё, вздохнул сквозь зубы:       — Ладно. Извини, сестра.       На этом моменте она посмотрела на него так, будто он предложил ей руку помощи в болотах, где она сама собиралась кого-нибудь утопить. И, будто ничего не произошло, вернулась ко мне:       — Сегодня десяток этих тварей пробрался в замок. Они убили стражу у ворот, загрызли многих фрейлин. Несколько выжили, но…       — Подожди, — я даже не осознал, что шагнул ближе к окну. — А Виала?       — Какая Виала?       — Фрейлина Мойры. Худая, брюнетка, где-то мне до плеча. Я на ней был женат, если ты забыла.       — Рэндом должен был остаться в Рэмбе на год, иначе — казнь, — вписался Корвин, как будто пересказывал особо яркий момент с судебного процесса. — Помнишь?       Льювилла метнула в него взгляд, полный ледяной отстранённости:       — Леди Мойра.       — Обязательно так её назову, если ещё когда-нибудь встречу, — пробурчал Корвин. — Так что с Виалой?       — У неё есть… повреждения, — сдержанно сказала Льювилла. Потом мельком глянула на меня и добавила, будто это должно меня успокоить: — Но она жива.       Чёрт…       — Насколько серьёзные?       — Я же сказала…       — Какие именно?!       — Откуда я знаю? Я не врач, — отрезала она, чуть не зевнув, будто речь шла о расписании поездов.       На этом моменте я реально почувствовал, как во мне что-то зашипело. Я даже руку на подоконник положил, потому что иначе, возможно, врезал бы ей.       — Прекрати нести чушь, — процедил я. — Ты знаешь. Просто хочешь, чтобы я приехал и увидел всё сам, да?       — Я не знаю, о чём ты…       — Знаешь, — перебил я. — Просто скажи, какого чёрта там происходит, если хочешь помощи.       Льювилла закатила глаза, как будто это я тут был невыносимый, и устало выдохнула:       — У неё несколько глубоких ран. Её почти не оставили в живых. Сломаны рёбра и рука — не помню, какая. Я не заходила. Видела издалека. А ещё…       — Стой, — резко поднял руку. — Хватит.       Потому что я бы не выдержал ещё одной детали. Мозг уже сам дорисовал всё нужное — и то, что я увидел, мне не понравилось.       Пытки меня не пугали. Я знал, как они работают, и знал, как с ними справляться. Но когда дело касалось тех немногих, кого я называл своими… это было совсем другое.       — Ладно, — выдохнул я. — Я помогу. Только дай минуту собраться.