Чёрный Ангел

      Я уже не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я попытался заснуть. Сначала я честно пытался не думать ни о чём, но мой мозг, похоже, решил, что спать — это слишком банально. Поэтому я лежал на спине, пялился в потолок и прокручивал в голове один и тот же клубок мыслей, которые упорно отказывались распутываться.       Снаружи продолжали доноситься характерные звуки вроде шипения, рычания и прочих милых аккомпанементов, которые могли исходить только от местных отродий. Удивительно, но на фоне такой мелодии желание уснуть как-то не рождалось. Я прислушался к себе — в голове было тихо. Ни шёпота, ни эха, ни «иди на Чёрную дорогу, там весело». Возможно, потому что я наконец выключил внутреннее радио. А возможно, просто потому что пока.       Хотя нет, стоп. У меня же уже было это — короткий сбой, поплывший коридор, странное ощущение, будто мир на секунду дрогнул. Да, галлюцинации у нас имеются, спасибо. Но вот башня мне пока не снилась. Радоваться этому или начинать паниковать по графику — непонятно.       Я бросил взгляд в окно. Учитывая, сколько раз упоминалась эта загадочная «башня»... У меня была одна догадка, что это может быть, но данных маловато. Слишком много башен в мире, и все подозрительно мрачные. Хотя если её видели все, кого заражение настигло — значит, это уже не просто архитектурная фантазия подсознания. Это уже, мать его, коллективное приглашение.       А что, если они правда с Чёрной дороги? Отродья, в смысле. Не то чтобы это облегчало дело, но хотя бы давало направление, куда смотреть. Все, кого я встречал на Чёрной дороге, были, мягко говоря, не подарок, но их хотя бы можно было убить. Эти же твари — как зомби на допинге. Укусил — и привет, новый подписчик.       Надо было, чёрт подери, стащить у Дворкина не детектив, а ту его заплесневелую книжку про тварей с Чёрной дороги. Глядишь, пользы было бы больше. Ну или хотя бы жутких иллюстраций.       Стоило мне вспомнить Дворкина, как в голове всплыла Флора — и нет, я не звал её туда. Просто она тоже тогда была в кабинете. Хотя, если честно, я бы предпочёл вспомнить любого другого участника той сцены.       Последнее время я старался избегать мыслей о ней. Не потому что там было что-то... особенное. А потому что каждый раз, когда я о ней думал, у меня появлялись вопросы. Много. Ненужных. И бесполезных. А сейчас, похоже, у меня уже не было сил отгонять их — и здравствуйте, Флора.       Почему, чёрт возьми, я вообще больше не хочу её прибить при первой возможности? Когда это случилось? Когда она сначала попросила меня о помощи, а потом снова начала вести себя так, будто я ей задолжал целую жизнь и ещё два комплимента?       Я вспомнил, что она недавно сказала Корвину — и снова взбесился. На себя — за то, что вообще думаю об этом. На неё — за то, что сказала. А главное — за то, что я поверил, будто она это сказала всерьёз.       Стоп. С каких это пор меня вообще волнует, что она там обо мне думает?       К счастью, развить эту сомнительную мысль мне не дали. За дверью послышались голоса. Я поморщился. Спать всё равно не собирался — и раз уж мне не светит нормальный отдых, можно хотя бы развлечься пассивной разведкой.       Я поднялся, нацепил сапоги, и направился к двери.       "Хуже не будет", — подумал я. Хотя, зная мою жизнь, это была невероятно самоуверенная мысль.       Я осторожно приоткрыл дверь, огляделся — пусто. Но голоса раздавались где-то совсем рядом, и я понял, что до весёлой драмы оставалось метров десять. Прошёл чуть дальше и — точно:       — Дейдра, да постой же!       Я шмыгнул в ближайшую дверь быстрее, чем успел осознать, куда именно попал. Через щель краем глаза увидел, как Корвин догоняет сестру и хватает её за руку. Не грубо, но с тем напряжением, которое я знал слишком хорошо — это был тот редкий момент, когда он хотел, чтобы его выслушали.       — Оставь меня в покое, — обессиленно сказала Дейдра.       — Не раньше, чем ты меня выслушаешь.       — Выслушаю? — фыркнула она, и вот теперь в её голосе уже была не усталость, а раздражение. — Пяти лет тебе было недостаточно, чтобы объясниться?       — Ты же понимаешь, я не мог…       — Не мог?! — перебила она, уже почти не сдерживаясь. — Я вызывала тебя каждый день после того, как ты сбежал. Каждый. День. И ты ни разу не ответил. А теперь… — её голос задрожал, но не от слёз. От ярости. — Теперь я вижу, что у тебя появились новые друзья. Старых можно больше не вспоминать, да?       — Я никогда не забывал о тебе, — спокойно ответил он.       Я, стоя в темноте, почти зааплодировал. Идеально. Пусть ещё скажет, что всё это делал ради её же блага.       — Ты хоть представляешь, каково это было? — продолжила она. — Я думала, ты мёртв. А потом — что ты жив, но просто... не хочешь меня видеть. И всё это время ждала, что ты найдёшь хотя бы минуту. Но нет. У тебя же «в Эмбере всё сложно», верно?       Корвин выдохнул. Невесомо, но я это услышал.       — Мне жаль. Правда. Но я думал, ты где-то в Отражениях. И не хотел втягивать тебя в эту заварушку.       — Как мило, — тихо, с хрипотцой ответила Дейдра. — Решить за меня, что для меня лучше. Уберечь. Как ты умеешь.       — Я хотел защитить тебя, — и вот тут он всё-таки сорвался чуть больше, чем хотел. В голосе сквозануло раздражение. Усталость. Вина.       — Что ж, поздравляю, Корвин, — её голос звенел от ледяного сарказма. — Ты защитил меня так хорошо, что я даже перестала быть частью твоей жизни.       — Если бы я мог вернуться и сделать всё иначе…       — Но ты не можешь, — слова сестры прозвучали как щелчок по лицу. — Так что не трать дыхание.       Потом — тишина. Тяжёлая, давящая. Я услышал удаляющиеся шаги. Это ушла Дейдра. А Корвин остался стоять.       Я не видел его лица, но почему-то знал: он смотрел в пол. Или в стену. Или туда, где только что была она. Несколько секунд — и он, наконец, пошёл прочь. В другую сторону.       А я остался. Один. В темноте. С новыми вопросами и ощущением, что подслушивать не всегда так весело, как кажется.       Ну и ну.       Сказать по правде, я вообще не помню, чтобы эти двое когда-нибудь ругались вслух. Ну, то есть да, у нас тут семейка — сами знаете какая, все друг друга готовы за ногу сдать, но чтобы вот так, в коридоре, почти срываясь на крик? Это было что-то новенькое.       Хотя, если уж быть до конца честным, меня сейчас интересовало даже не как они ругались, а из-за чего.       Дейдра считала, что Корвин её вычеркнул. Забыл. Заменил. И если раньше мне казалось, что её раздражаю я, то теперь начинало складываться стойкое ощущение, что раздражает её вовсе не я, а то, что он выбрал меня вместо неё.       Я скривился. Что это вообще было — ревность? Серьёзно? Это уже какой-то сюжет для дешёвой пьесы, в которой героиня закатывает истерику, потому что брат, видите ли, проводит слишком много времени с другим человеком.       Но чем больше я прокручивал их разговор, тем сильнее понимал: не такая уж это и пьеса. И не такая уж она дешёвая.       Я выдохнул. Ну ладно. Допустим, она ревнует. Допустим, не любит делиться. Допустим, я оказался не просто раздражителем, а причиной. И чёрт бы с ней — я же не из тех, кто загоняется по поводу чужих комплексов. Но почему тогда меня это цепляет?       Я даже не знаю. Может, потому что впервые за долгое время у меня вообще появились какие-то отношения, которые можно назвать настоящими? Не по должности, не по приказу, не по расчету. А тут вдруг на тебе — кто-то пытается влезть между.       Я мотнул головой, будто хотел стряхнуть это ощущение, и прислушался — в коридоре было тихо. Осторожно вышел из своей ниши и направился обратно.       Комната встретила меня полной тишиной, а стул — скрипом, когда я на него плюхнулся. Спать мне всё равно не хотелось, ну то есть хотелось, конечно, но… Мой мозг на это имел другие планы.       Я сидел, уставившись в окно, и в какой-то момент, кажется, на секунду вырубился — потому что следующее, что я ощутил, был лёгкий толчок в плечо.       Я дёрнулся, выпрямился и моргнул:       — А?       Передо мной стоял Корвин, руки скрещены на груди, на лице та самая «угадай, сколько раз я уже пытался тебя разбудить» усмешка.       — Что ж, если бы я знал, что ты так любишь засыпать в позе покойника на допросе, я бы оставил тебя тут до обеда.       Я сморщился, потёр глаза и огляделся:       — На сколько я вырубился?       — Сейчас утро, — пожал плечами он. — То есть технически ты даже поспал.       — Ну хоть что-то, — проворчал я. — Чувствую себя так, как будто меня всю ночь били заколдованной сковородкой.       Он хотел что-то сказать, но не успел — в дверь постучали.       — Простите, милорд, — раздался голос за дверью. — Леди Льювилла приглашает вас к завтраку.       Я скривился:       — Боги, даже нормально проснуться не дали…       — Доброе утро, — сказал Корвин и, кивнув мне, направился к двери.       — Прекрасное, мать его, утро, — пробурчал я себе под нос и пошёл следом.       Завтрак нас ждал в одной из малых столовых. Стол ломился от еды, вся комната тонула в зелени (и я сейчас говорю о цвете, а не о растениях), и впервые за долгое время я понял: я не просто устал, я голоден так, как будто последние сутки ел только сарказм.       Льювилла уже сидела за столом, с прямой, будто по линейке вымеренной спиной, а рядом — Дейдра, медленно крутившая в пальцах бокал с вином. С утра. Ну, у всех свои привычки.       — Доброе утро, — произнесла Льювилла, когда мы вошли. Голос вежливый, отточенный… и при этом всё ещё слегка холодный, как комната без камина.       — Для кого как, — буркнул я, опускаясь на стул и моментально хватаясь за чашку с чаем.       Корвин ограничился кивком и занял место напротив сестры. Он, как всегда, выглядел так, будто всё это происходящее его в лучшем случае mildly удивляет, но никак не трогает.       — Надеюсь, вы хорошо выспались, — продолжила Льювилла, при этом взглядом задержавшись на мне чуть дольше, чем следовало.       Я скептически хмыкнул:       — Ну, скажем так, я спал. Уже достижение.       Она едва заметно кивнула и занялась своим завтраком с таким выражением, будто завтрак — не еда, а форма дипломатии.       Ели мы в тишине. Вежливо-натянутой тишине с приправой из скрытого напряжения.       Льювилла держалась безупречно: ни одного лишнего слова, ни одного неловкого движения. Всё — идеально выверено, как будто она на аудиенции у кого-то поважнее нас всех вместе взятых. Только вот под всей этой идеальностью то и дело проскальзывали тонкие уколы. Такие, знаешь, которые вроде как не укол, но ты их всё равно чувствуешь. Особенно если тебя они касаются.       Дейдра отвечала в том же духе, только с куда меньшими усилиями скрыть сарказм. Корвин, ясное дело, делал вид, что ничего не слышит. А я просто ел. И поглядывал на них, как на хорошую (и очень ядовитую) пьесу.       — Корвин, — сказала вдруг Льювилла, откладывая салфетку. — Раз ты так вдохновлён идеей лечения, может, стоит попробовать что-то радикальнее?       Он поднял на неё взгляд, спокойный и чуть-чуть прищуренный:       — Например?       — Ну, если мы имеем дело с чужеродной силой, возможно, стоит воздействовать на неё чем-то столь же… нестандартным.       Корвин приподнял бровь:       — Ты предлагаешь вызвать демона и спросить, как оно там, жить внутри заражённого?       — Я предлагаю выйти за пределы традиционного подхода, — спокойно парировала она.       — Звучит разумно, — признал он. Но тут же снова замолчал, будто обдумывая что-то важное.       Я бросил на него внимательный взгляд. Знал я этот взгляд. Это «я что-то придумал, но пока никому не скажу».       И действительно — через пару минут он выдал:       — На самом деле… есть идея.       — Какая? — спросил я, виляя между интересом и опасением.       Он чуть замялся, потом всё же сказал:       — У нас есть три образца: твоя кровь, кровь Виалы и та дрянь, что мы взяли у отродья.       Я нахмурился:       — Ты про того парня, который валяется у меня под окном?       — Именно.       — И?       — Я хочу посмотреть, как её клетки взаимодействуют с твоими. А если окажется, что это не вызывает резкой реакции… попробовать минимальную дозу.       Я уставился на него, не веря ушам:       — Ты что, серьёзно?       — Ага.       Льювилла повернулась к нему резко, как будто он только что предложил вдохнуть эфир рядом со свечой:       — Ты сошёл с ума.       — Не исключено, — спокойно признал он. — Но идей, как ты заметила, больше нет.       — Великолепно, — я с силой провёл рукой по волосам. — Мы, значит, решили не ограничиваться традиционными методами, но я не думал, что ты это воспримешь как руководство к действию буквально.       Льювилла прикрыла глаза и помассировала виски, как человек, у которого в голове внезапно началась гроза.       — Это не эксперимент. Это безумие. Ты хочешь взять заражённый биоматериал, который, напомню, не поддаётся ни кислоте, ни щёлочи, ни огню — и ввести его в организм носителя, который уже еле держится.       — Ну, ты же сама предложила нестандартные методы, — сухо напомнил Корвин.       — Я имела в виду, думать нестандартно, а не вколоть себе эссенцию отродья под кожу!       Я коротко вздохнул.       — Корвин, я, конечно, в восторге от твоего энтузиазма, но ты же сам понимаешь, что это звучит как самый рискованный план в истории рискованных планов?       — Понимаю, — спокойно отозвался он. — Поэтому и не предлагаю действовать прямо сейчас. Сначала проверю, как это ведёт себя в твоей крови. А потом — посмотрим.       — Ты правда веришь, что это сработает? — вмешалась Льювилла, глядя на него так, будто ждала, что он сам поймёт, насколько это безумная идея.       — Я верю, что проверка стоит попытки, — отозвался Корвин.       Она покачала головой:       — А если не сработает?       — Тогда будем искать дальше.       — Прекрасно. Прямо как в прошлый раз, — отозвалась Льювилла, её голос стал чуть холоднее. — Только вот в прошлый раз у тебя тоже ничего не вышло.       — А ты надеялась, что всё закончится как в детской сказке? — Корвин посмотрел на неё с лёгким прищуром. — С волшебной формулой и счастливым концом?       Она скрестила руки, будто строила вокруг себя защитную стену.       Я хмыкнул, в основном чтобы замаскировать то, как мне сейчас внезапно стало неуютно. Вообще, разговоры о том, что мне могут ввести какой-то концентрат из монстра — это прям идеальное блюдо на завтрак. Особенно когда ты и так с трудом различаешь, где у тебя свои мысли, а где чужие.       — А ты не думал, что это может, ну, не знаю... усугубить всё? — пробормотал я, облокотившись локтем о стол. — Типа, если в меня влить эту дрянь, я не выздоровею, а просто превращусь в одного из них побыстрее?       — В теории — может, — кивнул Корвин. — Но если использовать не чистую субстанцию, а обработанный материал в микродозе…       — Угу, — подал голос я. — Ты как будто сейчас не обо мне говоришь. Словно я у тебя тут лягушка на препарировании.       — Если бы ты был лягушкой, у тебя бы хотя бы язык вытягивался, — хмыкнул он.       Льювилла посмотрела на нас с таким видом, будто реально задумалась, не сесть ли ей обратно и не попросить ещё вина.       — Ладно, допустим, — медленно произнесла она. — И что ты хочешь использовать?       — Малую долю образца, предварительно очищенного и стабилизированного.       — Ага, — буркнул я. — Прямо слышу, как звучит наука.       — Тебе не нравится моя методика? — уточнил Корвин, и я уловил в голосе чуть-чуть — совсем чуть-чуть — веселья.       — Я просто надеюсь, что ты не перепутаешь пробирки. Знаю тебя — может, у тебя там ещё и раствор из лягушачьих лапок есть.       — Это был бы прекрасный способ проверить твою устойчивость, — отозвался он с ледяным спокойствием. — Но, боюсь, лаборатория не располагает жабами.       Льювилла закатила глаза:       — Господи, вы хотя бы делаете вид, что понимаете, насколько это опасно?       Я коротко вздохнул и встал из-за стола:       — Да уж поверь, я понимаю. Особенно с утра, когда желудок ещё не решил, стоит ли вообще работать дальше. Но, если выбирать между экспериментом и медленным свихиванием — я, пожалуй, проголосую за первый пункт.       Корвин повернулся к Льювилле с таким невинным видом, будто только что предложил нам пойти поесть булочек.       — Видишь? Не так уж и страшно.       — Просто восхитительно, — устало протянула она. — Делайте, что хотите.       Я собирался как-то это прокомментировать, но в этот момент в комнате что-то шевельнулось.       Тихо. Едва заметно. Как будто кто-то подвигал мебель или шагнул слишком близко к стене. Я замер, прислушался. Ничего.       Резко обернулся. Пусто.       — Ты чего? — донёсся голос Корвина.       Я обернулся обратно, стараясь дышать ровно:       — Показалось.       Он прищурился, не глядя ни на меня, ни на Льювиллу, но явно что-то обдумывая.       — Опять? — спросила сестра, и в её голосе на удивление не было упрёка — только сухое беспокойство.       Я пожал плечами:       — Ну, судя по всему, слуховые. Не страшно. Пока никто не шепчет мне в ухо, чтобы я всех убил, — жить можно.       — Это не повод затягивать, — отрезала Льювилла, вставая. — Начинайте. Чем быстрее — тем лучше.       Вот уж в чём я с ней был полностью согласен.       — Получается, топаем в лабораторию? — спросил я, глянув на Корвина, хотя и так знал ответ.       — Да, — коротко кивнул он, скользнув взглядом по Льювилле. — Ты идёшь с нами?       Она скрестила руки и выдохнула, не то раздражённо, не то с усталостью:       — Раз уж вы всё равно собираетесь это провернуть, кто-то должен проследить, чтобы вы оба не взорвали лабораторию.       — Тронут твоей заботой, сестричка, — хмыкнул я и направился к двери. — Прямо как в старые добрые времена. Когда никто никому не доверял.       Мне бы, конечно, хотелось сказать, что её общество мне приятно, но, будем честны — если она опять встанет у стены с таким видом, будто ей всё это физически противно, моё настроение улучшится не сильно. Корвину, кажется, было плевать. Или он просто мастерски притворялся.       Хотя дело, наверное, было не в ней. Просто… она в последнее время стала какой-то другой. Не в том смысле, что я вдруг заподозрил в ней злобного двойника, но в ней что-то сдвинулось. Что-то, что вызывало у меня лёгкий внутренний зуд. Недоверие. И странное, неприятное ощущение, что между нами теперь будет молчаливый разлом, который мы оба не захотим обсуждать.       Мы пошли по коридору. Светильники вдоль стен горели, но давали слабый, тусклый свет, и даже среди дня тут ощущалось какое-то подземное сумрачно-холодное настроение. Я шёл чуть впереди, и только когда услышал шаги Корвина у себя за спиной, понял, что ускорил шаг.       — Ты куда так рванул? — его голос прозвучал ровно, но всё равно зацепил.       Я замедлился, пожал плечами:       — Просто хочу побыстрее разобраться с этим.       В переводе на нормальный язык это означало: «Я чертовски не хочу оставаться в подвешенном состоянии, когда у меня в голове шепчут стены».       Корвин не ответил. Просто посмотрел на меня. Как он умеет — в упор, почти без выражения, но так, что ты ощущаешь это взглядом между лопаток. Ни одной фразы, ни одного слова — но ясно, что он понял. Всё.       — Ты выглядишь… слегка напряжённым, — вдруг заметила Льювилла, как бы между делом, наклонив голову и чуть прищурившись.       — Ага, спасибо, Ви, — буркнул я, не оборачиваясь. — Учитывая, что мы сейчас идём в лабораторию, где, по сути, планируем влить мне в кровь что-то из отродья, — я бы сказал, я держусь даже слишком спокойно.       — Возможно, — кивнула она. Ни сарказма, ни язвительности. Только эта сдержанная ровность, которую я переносил всё хуже.       Я снова прибавил шагу.       Лаборатория была уже близко, но чем дальше мы шли, тем чётче я ощущал, как внутри нарастает напряжение. То ли из-за того, что я мог сорваться в любой момент, то ли из-за самой идеи эксперимента. А может, потому что я уже не мог отделить нормальные мысли от тех, что, возможно, приходят не от меня.       Я собирался что-то сказать, просто чтобы сбить это нарастающее ощущение, но тут взгляд сам собой зацепился за тень на стене.       Она… шевельнулась?       Я замер, словно меня кто-то хлопнул по лбу.       Мгновение. Второе. Я всмотрелся — и ничего. Тень, как тень. Просто угол. Просто свет странно лег. Наверное.       Я выдохнул. Медленно. Постарался не выдать, как глупо на секунду испугался.       Но внутри всё равно заныло. Потому что в глубине души я знал: это может быть только началом.       — Рэндом? — позвал Корвин, который ушёл чуть вперёд и теперь обернулся через плечо.       — Всё нормально, — отозвался я, даже не удосужившись прозвучать убедительно.       Он склонил голову, как будто прикидывал, стоит ли копать глубже:       — Да? А выглядишь так, будто примеряешься — в какую сторону дёрнуть.       — Просто… — я снова скользнул взглядом по стене. Тень не двигалась. Ну, конечно.       «Молодец, гений, — мысленно буркнул я себе, — сам себя накрутил, сам и шарахаешься теперь».       — Показалось, — буркнул я и двинулся дальше, стараясь не смотреть в ту сторону.       Я, разумеется, не стал упоминать, что мне показалось, будто эта тень знала, что я на неё смотрю. Не хватало ещё, чтобы Корвин посчитал, что у меня начинаются серьёзные отклонения.       Лаборатория встретила нас той же вонью и теми же пейзажами, что и в прошлый раз. Металлический стол, старый микроскоп, мутные склянки, книжки с вековой пылью, и, конечно же, наш милый скелет-декорация в углу. Ничего не меняется.       — Всё так же уютно, как и вчера, — пробормотал я, оглядываясь.       — Радуйся, что этот тип не решил вернуться к жизни, — отозвался Корвин, кивнув в сторону останков. — Хотя с нашими успехами это вопрос времени.       — Вот уж не хватало, — я отвернулся от угла и посмотрел на стол. — Ладно, что теперь?       — Теперь посмотрим, как твоя кровь ведёт себя рядом с той дрянью, — ответил Корвин, сгребая пробирки ближе к себе. — Начнём с Виалы. Потом — ты. Потом — отродье.       Я шагнул ближе и склонился над столом. Пробирки выглядели почти одинаково, но если приглядываться, были нюансы. Виалина кровь — багровее, моя темнее, а у монстра вообще почти чёрная. Аппетитная палитра.       — Как ты это вообще определяешь?       — Сначала просто наблюдаю, — сказал Корвин, поддевая каплю Виалиной крови и капая на стекло. — Потом через микроскоп.       Он взял вторую пробирку — ту, что с кровью отродья, — выдавил ещё одну каплю и соединил их на стекле.       Я уставился на эту смесь, ожидая, что она сейчас взорвётся, вспыхнет, превратится в дымящееся месиво… но ничего. Только густая темнота.       Корвин молча шагнул к микроскопу, наклонился.       Тишина повисла в воздухе. Я подождал. Ещё. Потом не выдержал:       — Ну?       Он немного отстранился, прищурился, потом снова взглянул в окуляр.       — Похоже, — сказал он наконец, — в её крови действительно есть что-то, что сдерживает паразита.       — «Похоже» — это диагноз или просто вдохновлённая догадка?       Корвин только нахмурился, снова подвинул стекло, меняя фокус. И выдал:       — Клетки паразита двигаются, но медленно. Будто вязнут. Они не мертвы, но как будто… заперты.       Я скрестил руки на груди:       — И это нам что даёт?       — Шанс. Если найти, что именно в её крови их тормозит, можно попробовать выделить это.       — И сделать из этого антидот?       Он кивнул, уже поднимая ещё одну пробирку. Мою.       — Сейчас сравним с твоей. Погоди.       Я не стал задавать лишних вопросов. Корвин молча склонился над микроскопом и завис — ни звука, ни движения. Потом выругался тихо, но с той интонацией, с которой обычно ругаются, когда видят что-то совсем хреновое.       Я чуть подался вперёд.       — Что?       — Они ускорились, — пробормотал он, не отрываясь от прибора. Потом отодвинулся и кивнул в сторону микроскопа: — Посмотри сам.       Я шагнул ближе и, заглянув в окуляр, замер. Чёрные, извивающиеся нити — те самые клетки паразита — двигались быстро, слишком быстро. Они раздвигались, расползались, вытесняли нормальные клетки, как чернильное пятно на воде. В Виалиной крови они будто вязли, а здесь… Здесь они плясали.       Я резко выпрямился.       — Вот дьявол.       — Согласен, — отозвался Корвин мрачно. — Похоже, твоя кровь для них — как праздничный ужин.       — Прекрасно, — фыркнул я. — Всегда приятно быть чьим-то любимым блюдом.       Он слегка нахмурился, взгляд у него был всё такой же сосредоточенный, но я уже знал этот оттенок — за ним стояла тревога, просто он не дал ей прорваться наружу.       — Получается, у меня в крови есть что-то, что их подстёгивает?       — Что-то вроде катализатора, — кивнул он.       Мы переглянулись. Его лицо было напряжённым. Моё, подозреваю, выглядело не лучше.       — Льювилла, — повернулся он к сестре, — ты говорила, что заражение у всех идёт по-разному?       — Да, — она чуть оттолкнулась от стены, — у кого-то оно развивалось за сутки, у кого-то — за недели. Причины я не знаю.       Корвин кивнул. Вернулся к микроскопу. И снова помрачнел.       — Подожди, — я прищурился. — Ты хочешь сказать, что я — в числе самых восприимчивых?       — Не утверждаю, — ответил он, — но это возможно.       Я взъерошил волосы и выдохнул сквозь зубы:       — Великолепно. Я ещё и идеально подхожу для мутирования. Просто мечта любого паразита.       — Паразиты, как правило, не выбирают, — заметил Корвин. — Но если бы выбирали — ты был бы в приоритете.       — Уж спасибо, утешил, — пробормотал я. — Ладно. Что дальше?       Он крутил пробирку в руках, глядя в неё как в чашу предсказаний.       — Нужно понять, что именно делает твою кровь для них настолько привлекательной. Возможно, это генетика, белки, структура тканей… Или что-то, чего в крови Виалы просто нет.       — Очаровательно, — вздохнул я. — Значит, ты собираешься тыкать в неё разными штуками, пока что-нибудь не произойдёт?       — Как-то так, — подтвердил он. — Если будет эффект — я это увижу.       — А если не будет?       — Тогда будем искать дальше.       Он уже снова склонился над микроскопом и водил стеклом туда-сюда. Я молчал. Льювилла вернулась к своей излюбленной позе: спина к стене, руки скрещены, взгляд такой, будто ей сейчас подадут блюдо с ядом, и она молча решает, попробовать или нет.       А мне оставалось только стоять рядом и надеяться, что следующий эксперимент не закончится тем, что мой организм взорвётся от энтузиазма этих чёрных нитей.       Я остановился у полки, медленно провёл взглядом по банкам, но быстро потерял к ним интерес. Лаборатория, конечно, была хороша, но не настолько, чтобы хотелось разглядывать её содержимое больше пары минут. Я уже собирался отойти, как взгляд зацепился за знакомого «жильца» — того самого скелета у стены.       — А что насчёт него? — я кивнул в его сторону и перевёл взгляд на Льювиллу. — Кто он был, не знаешь?       Она проследила за моим взглядом, поморщилась, будто я указал на дохлую крысу, и коротко бросила:       — Нет.       — Да ну? Даже не любопытно?       — Не особенно, — ответила она, не моргнув и глазом.       Я хмыкнул и пожал плечами, будто это меня вообще не удивило. Хотя если честно, я всё ещё считал, что скелет заслуживает хотя бы памятной таблички.       Корвин тем временем сосредоточенно колдовал над какими-то жидкостями — смешивал, помешивал, записывал. На его лице было написано: «всё, кроме науки, подождёт».       Ну отлично. Развлекаемся, как можем.       — Ладно, — я повернулся к Льювилле, решив, что хуже точно не станет. — Ты вроде говорила, что изучаете влияние Чёрной дороги. Как именно? У вас тут… лабораторная дорога в банке?       Она чуть приподняла бровь, но ответила:       — Рэмба под водой, но вещи с Чёрной дороги иногда попадают сюда. Вода, в которой они побывали, становится… другой.       — В каком смысле «другой»? Она с характером?       Льювилла перевела взгляд на потолок, будто искала там терпение.       — Вязкая. Мутная. Пахнет гнилью, хотя ничего не разлагается. Рыба в ней либо умирает, либо… зависает. Буквально. Просто повисает в воде и не двигается.       Я поморщился.       — Очаровательно. Надеюсь, вы это не пьёте.       — Мы стараемся её очищать, — сказала она. — Но даже находиться рядом тяжело. Она вытягивает из человека силы. Головные боли, апатия, бессонница.       Я скользнул взглядом к Корвину — он был полностью погружён в процесс. Похоже, его ничто не могло отвлечь. Ну, кроме, разве что, потенциального конца света.       — И вы с этим как-то справляетесь?       — Пытаемся. Хотя мы до сих пор не до конца понимаем, с чем именно имеем дело.       — То есть вы работаете вслепую. Великолепно.       Она молча пожала плечами.       — А эти… заражённые штуки. Они всегда только в воде?       — Нет. Иногда оседают на стенах, как водоросли. Или на дне. Но бывает хуже: они проникают в живых существ.       Я нахмурился.       — В смысле — в рыбу?       — Не только. Люди тоже могут… меняться.       Я не сразу понял, что она имеет в виду.       — Меняются как?       Льювилла посмотрела на меня с тем выражением, с каким смотрят на человека, который всерьёз интересуется вкусом яда.       — Это редкость. Но случается.       И, конечно, именно в этот момент Корвин решил, что пора снова взорвать лабораторную атмосферу своей бесстрастной фразой:       — Ладно. Пора попробовать кое-что.       Я обернулся. Он стоял над пробиркой, глядя в неё с видом, будто та вот-вот начнёт с ним разговаривать. Или, может, он с ней.       — Ты что-то придумал? — спросил я, скрестив руки и нависнув над столом, на всякий случай подальше от пробирок. Кто знает, вдруг одна из них решит внезапно взорваться.       Корвин пожал плечами, не отрывая взгляда от записей:       — Есть пара идей. Но сначала нужно проверить их на ком-нибудь, кто не ты.       — Ну вот это прямо лучшая новость за утро, — выдохнул я, криво усмехаясь. — А то я уже начал подозревать, что ты действительно видишь во мне свою личную подопытную крысу.       Он коротко хмыкнул, но быстро вернулся к своему серьёзному выражению лица и перевёл взгляд на Льювиллу:       — Здесь есть что-то, что можно использовать?       Сестра на пару секунд задумалась, потом шагнула к полке и провела ладонью по краю, словно выбирая ингредиент для зелья. После чего достала откуда-то металлический ящик и с глухим стуком поставила его на стол.       Внутри что-то зашевелилось, и я тут же подался вперёд.       — Ну, сейчас как выпрыгнет, — пробормотал я, приоткрывая крышку.       Там сидела... ну, не крыса, но и не совсем ящерица. Скорее что-то промежуточное: длинные лапы, мутные глаза, вялое тело. Живое, но едва.       — И это, прости, что? — протянул я, чуть приподнимая бровь.       — Они начали появляться где-то год назад, — спокойно ответила Льювилла. — Мы до конца не знаем, что это за вид.       — Отлично, — кивнул я. — А если я его сейчас потрогаю, оно не решит, что я обед?       — Оно слишком слабое, — отозвалась она.       — То есть вы держите у себя монстров с мутной биографией, и даже имён не даёте?       — Мы их не изучаем. Только наблюдаем, — поправила она.       Корвин присел у стола, осматривая существование в контейнере так, будто собирался записать его в родословную. Он молча достал иглу, поднёс её к лапе и аккуратно коснулся кожи. Существо дёрнулось, но не сбежало.       — Почти не реагирует, — заметил он.       — Ну, ты и правда везучий: все пациенты послушные, никто не орёт, не машет руками, не язвит... — сказал я с показной завистью. — Представляешь, как было бы удобно, если бы я был таким же.       — Представляю, — буркнул он и ввёл иглу под кожу.       — Только не влюбись в него, — добавил я. — А то кто-то тут уже завёл питомца.       — Если выживет — назову его в твою честь, — проронил Корвин, по-прежнему глядя на существо.       — Очень мило, — кивнул я. — Надеюсь, на надгробии ему тоже будет написано «в честь Рэндома».       Льювилла закатила глаза с таким видом, будто мысленно уже переносится в другой мир, где никто не перебрасывается колкостями над ящерицами-мутантами.       — Вы хоть понимаете, что делаете? — устало пробормотала она.       — Не-а, — отозвался я. — Но у нас хотя бы весело.       — Говори за себя, — буркнул Корвин и поднялся, отнеся пробирку с содержимым в сторону микроскопа.       — Говорю, — усмехнулся я. — Только если это существо начнёт выть, ты первым побежишь из комнаты. И не говори, что я тебя не предупреждал.       Ящерица дёрнулась, потом вяло шевельнула лапами и снова затихла. Выглядела она, мягко говоря, неубедительно. Ещё немного — и придётся сверять её состояние с тем скелетом у стены.       — Ну? — спросил я, глядя на Корвина. — Это оно умирает или просто изображает политическую апатию?       Он не отвёл взгляда от контейнера.       — Реакция есть, но слабая. Либо концентрация недостаточная, либо я ошибся с веществом.       — Либо это вообще не работает, — подкинул я.       — Спасибо, доктор Позитив, — буркнул он.       Льювилла склонилась ближе:       — Движения замедлились. Но это не паралич. Больше похоже на... истощение.       — То есть всё-таки умирает, — резюмировал я. — Красота.       — Пока не ясно, — сказал Корвин, глядя, как существо снова чуть дёрнулось и затихло.       Прошло ещё несколько минут. Напряжение в комнате сгустилось так, будто сама тишина начала дышать.       — Препарат не сработал, — наконец сказал Корвин и выпрямился. Он говорил спокойно, но по тому, как нахмурился, я понял, что он злится. На себя, наверное. Хотя может, и на ящерицу.       — Ага. Значит, дубль два?       — Попробую усилить концентрацию, — пробормотал он, больше себе, чем нам.       Он взял пробирки, подошёл к столу и на мгновение остановился у окна. Посмотрел на свет, нахмурился. Потом снова капля, стекло, линза, проклятие себе под нос — знакомый ритуал.       — Всё ещё слабо, — прокомментировал он. — Реакция идёт, но вяло. Надо что-то, что её усилит.       Я подался вперёд:       — А ты точно не хочешь добавить туда святой воды? Или порошок из рога единорога?       Корвин не ответил. Или не услышал. Или сделал вид, что не услышал — с ним никогда не угадаешь.       Он смешал новый состав. Теперь уже увереннее, но всё равно аккуратно — как сапёр, у которого дрожат руки. Потом взял шприц, снова подошёл к контейнеру. Ввёл вещество.       Ящерица вздрогнула. Замерла. И вдруг медленно поползла. Потом остановилась. Потом пошла снова — уже быстрее.       Я даже не сразу понял, что уставился на неё с открытым ртом.       — Ну ни черта себе. Она живее всех живых.       — Похоже, сработало, — тихо сказал Корвин, глядя, как та бодро перебирает лапами. Он выглядел всё ещё напряжённым, но в голосе промелькнула тихая, почти недоверчивая радость.       — Ну, если она сейчас не начнёт петь, считаем, что это успех, — пробормотал я.       Льювилла молча наблюдала. Её лицо оставалось спокойным, но взгляд стал внимательнее.       — Сколько она продержится? — спросила она.       — Не знаю. Но если не сдохнет в ближайшие пару часов — значит, шанс есть, — сказал Корвин и, наконец, чуть расслабился. Не сильно. Но я это заметил.       Он несколько секунд молча смотрел на ящерицу, потом коротко кивнул, будто внутренне поставил галочку: «работает». Потом перевёл на меня взгляд, в котором почти не было эмоций — кроме, может, лёгкой тени беспокойства.       — Теперь осталось проверить, поможет ли это тебе.       Я скосил на него взгляд, усмехнулся, сел на стул и начал закатывать рукав.       — Ну, давай, доктор Франкенштейн. Главное — не сделай ещё хуже.       — Ценю твой оптимизм, — сухо отозвался он, уже готовя шприц.       Я, честно говоря, ожидал, что буду переживать больше. Всё-таки не каждый день тебе вводят смесь из крови чудовища, крови бывшей жены и доброй научной интуиции брата. Но оказалось, что больше всего меня вымотало не заражение, а это бесконечное ожидание. Так что, возможно, я бы даже поблагодарил его, что, наконец, дошло до дела.       Укол я почти не почувствовал. Вздохнул, глядя, как Корвин отходит с пустым шприцем.       — Ну? — спросил он.       Я прислушался к себе. Пульс ровный, никаких шёпотов, тени не шевелятся, мысли мои, вроде, мои.       — Пока всё тихо.       Он кивнул, но в его лице появилось напряжение. Не сильное, но заметное — как у человека, который сделал ставку и теперь ждёт, выпадет ли зеро.       Льювилла смотрела так, будто ждала, что я начну корчиться в судорогах. Не дождалась.       — Ну? — спросила она.       — Я же сказал: ничего. Ни голосов, ни музыки из-под ребра.       — Это хорошо? — уточнила она, прищурившись.       — Не знаю, — ответил Корвин. — Но если бы было плохо, мы бы это уже увидели.       — Вот уж обнадёжил, — пробормотал я и откинулся на спинку стула. — Значит, теперь сидим и ждём, когда меня накроет, да?       — В идеале — нет, — произнёс Корвин. — Но зная твою склонность к эффектным финалам, я бы не расслаблялся.       Я фыркнул:       — Ага. Приятно, когда твой личный лекарь — ещё и комик.       В комнате воцарилась тишина, причём та самая, звенящая. Я вдруг понял, что уже довольно давно не слышу звуков снаружи. Ни рычания, ни шипения, ни воя — ничего.       Подошёл к окну. Город под водой выглядел мрачно, но не тревожно — просто слишком спокойно. Слишком.       — Эй, — позвал я, не отрывая взгляда от улицы. — Они все куда-то делись?       Льювилла подошла, встала рядом.       — Не знаю. Такое ощущение, что они исчезли.       — Днём они что, впадают в спячку?       — Обычно нет.       — Может, перегруппировываются, — предположил я. — Или у них там собрание.       — Или их кто-то позвал, — спокойно сказал Корвин.       Я медленно обернулся к нему:       — Ты намекаешь, что за ними кто-то стоит?       — Я намекаю, что просто так они не исчезают. Особенно все сразу.       Он вернулся к пробиркам, но взгляд у него был уже не столько врачебный, сколько военный.       Я ещё раз посмотрел на улицу. Там было всё так же пусто. Вода казалась темнее, плотнее, почти вязкой. Как будто она что-то скрывала.       — У меня нехорошее предчувствие, — сказал я, отступая от окна.       — Слава богам, — сухо сказала Льювилла. — Хоть у кого-то.       Я снова обвёл взглядом лабораторию. Всё здесь казалось не просто тихим — мёртвым. Воздух стоял неподвижно, как перед бурей, и казалось, что даже город за стенами замка перестал дышать.       Слишком тихо. Слишком спокойно.       Я тряхнул головой, пытаясь прогнать это ощущение. Ну да, отродья ушли, людей в городе почти нет, и мы под водой, где всё звучит иначе. Всё логично. Всё нормально.       Вот только ничего нормально не было, потому что в ту же секунду я уловил чей-то голос. Слов было не разобрать, но я точно слышал, что кто-то произнёс их вслух.       — Вы что-то сказали? — повернулся я к Корвину и Льювилле.       Корвин поднял на меня взгляд и покачал головой:       — Нет.       Я повернулся к Льювилле, но она ответила так же.       — Ну ладно, — пробормотал я и отвернулся к окну. Лучше смотреть в воду за стеклом, чем ловить их взгляды — осторожные, напряжённые.       Я сам не заметил, как сжал кулаки. Тишина давила. Лаборатория казалась замкнутой клеткой. И внутри меня будто что-то начало царапать — не паника, нет. Злость. Глухая, жаркая, идущая изнутри, как будто кто-то поднял температуру в крови на пару градусов.       — Тебе стало хуже? — спросила Льювилла.       Я резко обернулся, и сам не понял, почему от её голоса меня перекосило. Он был ровным. Без укора. Но мне хотелось его заглушить.       — Господи, Ви, может, ты прекратишь уже спрашивать, стало мне хуже или нет?! — сорвался я. Голос прозвучал грубо, громко, словно это даже не я говорил. — Я тебя что, настолько раздражаю?! Или ты, наоборот, сидишь тут и только и ждёшь, когда я сорвусь, чтобы с облегчением сказать: «Ну всё, пора списывать»?! Может, ты просто заткнёшься хоть на минуту и дашь мне, чёрт побери, пожить спокойно?!       Почти не соображая, что делаю, я шагнул к сестре, поднял руку и со всей силы ударил её по лицу.