Чёрный Ангел

      Льювилла рухнула на пол, и в ту же секунду ярость ушла, будто её и не было. Я остался стоять, ошарашенно глядя на собственную ладонь. Как будто это был не я. Как будто кто-то взял моё тело на прокат, воспользовался им, а теперь вернул обратно, оставив последствия.       В лаборатории воцарилась звенящая тишина. Даже стеклянные банки будто стали смотреть на меня с укором. Всё вокруг застыло — и я вместе с ним.       Льювилла, шатаясь, поднялась, опираясь на комод. На её щеке был алый отпечаток. А в глазах… даже не столько боль, сколько то самое: «Я тебе верила. Хоть немного. А ты… »       — Ты… — начала она, но не закончила. Просто провела пальцами по щеке, будто проверяя: это точно случилось?       Я выдохнул.       — Чёрт, Ви, я не…       — Не хотел? — её голос стал тихим, но ровным. Сталь, обтянутая льдом. — А ты посмотри на меня и скажи, что не хотел.       Я открыл было рот, но закрыл. Она не ждала ответа.       — В следующий раз бей сильнее, — продолжила Льювилла. — Может, тебя хоть это отрезвит.       Я отвернулся, уставившись в полку. Не потому, что стыдно — хотя, может, и потому. А потому что взгляд сестры сейчас выжигал.       — Знаешь, — сказала она, — я всегда думала, что ты, при всех твоих загонах, хотя бы не теряешь голову. Что можешь сболтнуть глупость, обидеться, скрыться — но не ударить. Не вот так. Не просто потому что не справился с собой.       Она выдохнула — не с яростью, с обидой. От неё было куда хуже.       — Всё это твое «никому не доверяю», «мне всё равно» — ты врал, Рэндом. Просто ждал, пока появится кто-то, кому ты всё отдашь. Контроль. Мозги. Волю. Себя.       — Хватит, — прозвучал голос Корвина. Не громкий, но резкий, как удар двери.       Я дёрнулся, глядя на него.       Он стоял у стола, скрестив руки. На лице — та самая ледяная невозмутимость, за которой он обычно прячет всё, что действительно чувствует. Но глаза… чёрт, в глазах всё плыло.       — Достаточно, — повторил он. Теперь уже — мне.       Льювилла перевела взгляд на него и, словно зеркалом, тоже скрестила руки. Но в отличие от него, она не сдерживалась.       — Достаточно? — переспросила она. — А с каких пор ты диктуешь мне, когда мне достаточно?       Корвин хмыкнул, и его тон стал ещё суше, чем обычно:       — Ну, право, Льювилла. Молча выносить всё это было бы в твоём стиле, но скучновато.       Она сузила глаза, и по её лицу было видно: если бы в этот момент она могла его убить взглядом — убила бы. Наверное, второй раз за день.       Пару секунд все молчали. Льювилла сузила глаза, будто решая, стоит ли отвечать. Потом ухмыльнулась. Не весело, не с иронией — а как человек, который уже прицелился.       — Ах, вот как. Тебе просто скучно, — проговорила она, медленно и холодно, как лёд по коже. — Теперь понятно, почему ты здесь. Ты ведь всегда появляешься, когда всё уже горит.       Она махнула рукой в сторону окна — туда, где Рэмба медленно рассыпалась в пепел и ил.       — Не перегибай, — отозвался Корвин с тенью улыбки. — Иногда я появляюсь ещё до того, как кто-нибудь поджигает.       — Чтобы убедиться, что подожгут? — её голос сорвался вверх. — Один нарывается, — короткий, режущий взгляд в мою сторону, — второй вечно играет в оракула. Я вообще не понимаю, как вы до сих пор не перегрызли друг другу глотки.       Она развернулась и уже почти вышла, но всё-таки бросила на прощание:       — Видеть вас обоих не могу.       Дверь закрылась с не самым нежным стуком. Корвин посмотрел ей вслед и пожал плечами, будто она только что сообщила, что в городе закончился хлеб.       — Так, и что это было? — спросил он, переводя взгляд на меня.       Я рухнул на ближайший стул и сгорбился.       — Без понятия, — буркнул я.       — Вообще никаких догадок?       Я поднял голову. Он всё ещё был спокоен, но в его взгляде теплился живой интерес — как будто мы проводим очередной эксперимент, и сейчас настал самый увлекательный момент.       — Я серьёзно. У меня было ощущение, что рука живёт сама по себе. Как будто… я наблюдал за собой со стороны.       Я машинально сжал ладонь, разжал. Пальцы слушались. Всё вроде на месте. А внутри — каша.       — Я не хотел этого. Честно. Да, она бесит меня, когда начинает допрос с пристрастием каждые пять минут, но не настолько. Не до пощёчины.       Корвин кивнул и посмотрел на ящерицу в ящике. Та продолжала курсировать по углам, словно забыла, что её только что чуть не отправили на тот свет.       — Если ты хочешь спросить, подействовало ли твоё суперсредство, то нет, — сказал я. — Ни прилива бодрости, ни просветления. Только голос в голове и рука, решившая за меня, что делать.       — Я бы сказал, это обратный эффект, — проворчал он. — На ней сработало за минуту. А у тебя уже сколько прошло?       Я нахмурился:       — То есть, оно мне не помогает?       — Или помогает… в другую сторону, — сказал он и скрестил руки на груди. — У тебя раньше бывало что-то подобное? Чтобы тело решало за тебя?       Я задумался, потом медленно покачал головой:       — Нет. Такого точно не было.       Корвин провёл рукой по волосам и тихо выдохнул:       — Ну, тогда похоже, что да. Либо мы сделали шаг в сторону лекарства. Либо — в сторону мутации.       Я перевёл взгляд в окно, сохранив лицо таким спокойным, насколько позволял мой запас самообладания. Показывать, насколько меня всё это злит, сейчас было самой плохой идеей. Корвин это мигом заметит. И решит, что виноват. А мне это сейчас точно было не нужно.       — О’кей, — пробормотал я. — Но это ведь хоть какая-то зацепка, да? — я кивнул в сторону ящерицы. — Льювилла же говорила, что она побывала вблизи Чёрной дороги. А если на меня это действует по-другому — может, всё-таки отродья не с дороги?       — Тогда с чего? — Корвин не отрываясь глядел в пробирку, но я видел, как бровь у него чуть дёрнулась.       Я развёл руками:       — Не знаю. Проклятие, радиация, внезапная злоба Фионы — неважно. Вселенная изобретательна.       Корвин хмыкнул, наконец поднимая на меня взгляд:       — Прекрасно. Если бы ты пришёл ко мне чуть раньше, мы бы уже защитили весь Эмбер амулетами от дурного настроения Фионы.       — Ну а что, звучит правдоподобно. Когда что-то идёт не так — оглянись, и где-нибудь в тени окажется Фиона. С бокалом. И сарказмом.       Он всё ещё ухмылялся, но в глазах было напряжение. Я уже начал различать его — у него меняется взгляд, когда он думает о чём-то, что не хочет говорить вслух.       — Если серьёзно, — начал он и запнулся. — Эта дрянь в тебе всё ещё может развиваться. В любую сторону.       — Какое утешение, — пробормотал я. — Обязательно передай это Виале, когда она очнётся. Мол, держись, у тебя всё может стать ещё веселее.       — В отличие от тебя, — заметил он, — она пока никого не ударила.       — Ну, дай ей проснуться. Всё ещё впереди.       Мы оба замолчали. Я уставился на стол, но мысли всё равно вернулись к Виале. Я не знал, сколько времени она провела в таком состоянии, но то, что она вообще выжила, уже было чем-то. Слабо, но всё же давало надежду. Забавно — даже в отключке она поддерживала меня лучше, чем я сам себя.       Я вздохнул, уставился в потолок — и вдруг мысль щёлкнула, как пружина.       — Слушай… — начал я, не отрывая взгляда от люстры. — А если попробовать уйти в Отражение?       Корвин повернул голову и приподнял бровь:       — Ты сейчас серьёзно?       — Да. Мы же можем найти место, где этой гадости никогда не было. Где условия для её существования вообще невозможны.       Он пару секунд молчал, будто прогонял в голове десяток вариантов сразу.       — Чтобы искать, надо знать, что именно искать, — наконец сказал он. — Мы не понимаем, что её кормит. Не знаем, на что она реагирует. Мы даже не уверены, что она не найдёт тебя и там.       — Зато я смогу держаться подальше от остального города. И от тебя, если что.       — Это угроза? — хмыкнул он, чуть склонив голову.       — Это предупреждение. Если я начну превращаться в одну из этих тварей — лучше, чтобы ты был не рядом.       Корвин выдохнул через нос, но не ответил. Он снова посмотрел на пробирки, и я понял, что он не отмёл мою идею сразу. Значит, она его всё-таки зацепила.       — Ну, вода для неё точно не проблема, — резюмировал я, склонившись к стеклу. — Уже кое-что.       — Сомнительное «кое-что», — отозвался Корвин и тут же, будто по команде, снова стал серьёзным. — Сам понимаешь, этого мало.       Я провёл пальцами по подоконнику, глядя на улицу:       — Допустим. Эти твари активны в основном по ночам. Днём их почти не видно…       И, конечно же, Вселенная решила меня подловить — как раз в этот момент снаружи раздался тот самый мерзкий звук, от которого у меня каждый раз сводило зубы: смесь шипения, рёва и чего-то, что в аду, наверное, используют вместо скрипки. Корвин мгновенно шагнул к окну и опустил створку.       — Ну, почти, — хмыкнул я. — Я к тому, что, может, стоит поискать Отражение, где всегда светло. Без вот этих ночных концертных программ.       Он задумчиво уставился в окно, потом слегка кивнул:       — Есть шанс, что сработает. Но если мы решим идти, надо будет отойти достаточно далеко. Рэмба слишком близко к Эмберу.       — Знаю, — буркнул я. — И забегая вперёд — да, я в курсе, что надо будет сказать Ви.       Я опустил взгляд на стол, на пустой шприц, на пробирки. Всё лежало там, где и раньше, но у меня было стойкое ощущение, что я что-то испортил. Причём капитально. Я тихо выдохнул. Не люблю, когда совесть напоминает о себе — она, зараза, всегда влезает не вовремя.       — Не думаю, что она тебе поставит памятник, но, может, стоит с ней поговорить, — заметил Корвин с тем тоном, каким он обычно выдаёт подсказки, за которыми скрывается «проверь себя на человечность».       Я провёл рукой по волосам:       — Отличная идея. Вот только если через полчаса найдёшь меня разрубленного на части, знай: это на твоей совести.       — Да брось. Она не так страшна, как ты себя накручиваешь.       — Хочется верить, — пробормотал я. — Но что-то мне подсказывает, что у неё затаилось.       Я встал и, чтобы не дать себе времени передумать, направился к двери:       — Ну, по крайней мере, если выбирать между тем, чтобы сожрать кого-то или получить по башке от Льювиллы, — я щёлкнул пальцами, — я, пожалуй, выберу второе.       Корвин молча проводил меня взглядом. Я махнул в его сторону вежливо-саркастическим «разрешите откланяться» и закрыл за собой дверь.       Восточное крыло не стало ни уютнее, ни светлее. Но когда я свернул к коридору, ведущему к её покоям, там было что-то совсем не то.       Красная дымка. Откуда, чёрт побери? В Рэмбе не бывает красного света — либо зелёный, либо белый, и то тусклый. Я поднял голову — и замер.       Глаза.       Десятки горящих глаз, смотрящих на меня с потолка и со стен. Без век, без лица — только белые точки в красной мгле. Как будто сам коридор глядел на меня. Нет. Не просто глядел. Он ждал.       Ждал, чтобы я сделал шаг вперёд.       Глупости. Это просто дворец. Просто коридор. Камень, светильники, стены. Всё, как всегда. Он ведь не может на меня напасть… верно?       Тогда какого дьявола у меня ноги подгибаются?       Я вообще-то не из пугливых. Конечно, я далеко не святой, но в список моих слабостей трусость вроде бы не входила.       «Давай, беги», — раздался голос. Где-то сбоку. Или сверху. Или… отовсюду. И эхом прокатился по коридору. — Ты ведь это умеешь лучше всего».       Я дёрнулся, резко обернулся и почти по инерции положил руку на бедро — туда, где, разумеется, ничего не оказалось. Шпага осталась в лаборатории. Отлично. Просто идеально. Хотя, если уж быть честным, было ощущение, что даже будь она при мне — толку было бы ноль.       «Ты уже начал. Хотел уйти. Сбежать. Что теперь мешает?» — продолжал голос, спокойный, почти ленивый, но от этого не менее мерзкий.       — Кто ты, чёрт побери? — мой голос прозвучал хрипло, будто я только что пробежал марафон и теперь пытался отдышаться.       «Ты правда не узнал? А мы, между прочим, знакомы давно».       На этот раз голос прозвучал прямо рядом с ухом, и я инстинктивно дёрнулся вбок. Пусто. Конечно, пусто.       А глаза на потолке всё смотрели.       «Убежать — не значит сдаться. Убежать — значит выбрать себя. Разве ты давно не перестал выбирать кого-то другого?»       — Слушай, — сказал я, поворачиваясь на месте и стараясь держать голос стабильным. — Ты там что, в психологи подался?       «Разве это не ты — мастер разговоров? Вечно прячешься за словами. Вот я и пришёл поиграть с тобой в твою игру».       — А, так ты ещё и философ, — хмыкнул я. — Чего дальше? Притча о бегущем принце и сломанной судьбе?       «Она у тебя не сломанная. Просто поцарапанная. Ты сам её и царапал — всякий раз, когда шутил, чтобы не чувствовать. Когда бежал от себя, потому что быть собой — страшно».       Я усмехнулся, коротко и зло. Чушь. Это просто… побочный эффект. Не знаю, заражения, усталости, эксперимента Корвина. Или всего сразу. Но точно не…       «Не спеши. Не ты ли первым заявлял, что тебе плевать на мнение окружающих?»       — Ну и?       «А вот им — не плевать на тебя. Им просто страшно. Страшно ждать, когда ты сорвёшься. Когда перестанешь быть «одним из». Когда станешь тем, кем всегда был — под кожей».       Я моргнул — и всё исчезло. Исчезла дымка, глаза, красный свет. Коридор снова был обычным: с тусклыми лампами, каменными стенами, лёгким эхом голосов вдалеке. Наверное, кто-то из уцелевших.       Я медленно выдохнул и прислушался к себе. Сердце всё ещё грохотало в груди, но голос… тот голос… исчез.       — Ну и однако… — пробормотал я, бросив взгляд на стены, теперь снова безглазые.       Всю дорогу до комнаты Льювиллы я останавливался раза три — нет, не потому что устал, а потому что уши мои продолжали ждать. Ждать, что снова раздастся тот голос. Тот… не мой.       Не раздался.       Хотя кто его знает — может, он просто ждал своего часа.       Я постучал. Подождал. Ничего. Постучал ещё раз. Потом ещё. Тридцать секунд отсчитывал, как дурак, глядя на неподвижную ручку.       — Ви, ты там? — позвал я. Голос был нормальный, почти ровный. Почти. — Надо поговорить.       После красных глаз и говорящей тени разговор с Льювиллой уже не казался чем-то ужасным. В крайнем случае, она снова пошлёт меня к демонам, и мы оба вернёмся к привычному укладу жизни.       — Лорд Рэндом? — раздался сзади голос, и я обернулся. Тот же стражник, что встречал нас при входе.       — Ага. Ты не в курсе, где моя не самая большая поклонница?       Он замялся — видимо, перебирал в голове все возможные способы не отвечать, но статус принца, как известно, не только медаль, но и весомая дубина.       — Леди Льювилла в библиотеке, — всё-таки выдал он. Кашлянул. — Но она просила, чтобы её…       — Спасибо, — бросил я, уже сворачивая в нужную сторону. Мне не обязательно было знать, чем она просила не заниматься — игнорировать желания других у меня с юности получалось отлично.       В библиотеке Рэмбы я не бывал. Когда ты под домашним арестом и в основном занят тем, как бы не сойти с ума, до книг руки не доходят. Но если это здание хоть наполовину копировало дворец Эмбера, то ориентироваться было проще, чем казаться образцовым братом.       Дверь была распахнута. Я заглянул внутрь.       Библиотека оказалась… зелёной. Слишком зелёной. Зелёной в том самом стиле Мойры, которая явно считала, что один и тот же цвет — это способ держать под контролем всю вселенную. Стены, ковры, перила — всё в зелени, всех оттенков. Как будто Эмбер сдался и ушёл в отпуск, а Рэмба решила, что зелень — это новая сила.       Льювилла сидела у окна. Книги перед ней, бокал с чем-то прозрачным сбоку, лицо — ровное, как зеркало. Даже не глянула в мою сторону, будто чувствовала, что я здесь, но решила не обращать внимания, пока не дам повод.       Нефритовые волосы, нефритовые глаза, нефритовое платье. Сидит в нефритовой библиотеке, как будто из неё и появилась.       Я постучал костяшками пальцев по косяку — не громко, просто чтобы она поняла, что я здесь. Не стал звать. Не потому что боялся, а потому что… ну, чёрт, просто не хотелось. Иногда голос кажется слишком громким даже для тишины.       — Я же просила, чтобы меня не беспокоили… — начала она, даже не глядя. Потом всё-таки подняла глаза, и голос сменился на ледяное: — А, это ты.       Ну конечно, кто ж ещё.       Я пожал плечами. Не от смущения, нет. Просто привычка. Я с этой улыбкой родился, кажется. Она давно заменила мне броню. Я подошёл ближе, на секунду задержав взгляд на её бокале — он уж слишком близко стоял к краю.       — Так ему и полететь на пол недолго было, — сказал я, как бы между делом, отодвигая его.       Льювилла смерила меня взглядом, но ничего не сказала. Уставилась обратно в книгу, как будто я — просто шум фона. А я между тем внутренне выдал себе премию за самый идиотский заход года. Прекрасно. Просто прекрасно.       Я убрал волосы с лица, вздохнул и всё-таки выдал:       — Слушай, мы с Корвином тут подумали… Нам надо будет ненадолго отойти.       — В смысле? — пальцы её замерли в воздухе.       — В смысле уйти в Отражения, — ответил я. — Проверить, как зараза поведёт себя в других условиях. Вдруг её можно загнать в угол.       Она перелистнула страницу — скорее по инерции, чем по интересу.       — А ты всегда так?       — Ухожу?       — Возвращаешься. Будто всё нормально.       Я открыл рот. Закрыл. Потом всё-таки спросил:       — А ты предпочла бы, чтобы я просто слинял и не сказал ни слова?       — Я предпочла бы, чтобы ты не бил меня, — отрезала она. — А если уже сделал это, то не притворяйся, что мы друзья. Мы не друзья, Рэндом. Ты просто человек, которому временно понадобилась наша лаборатория.       Вот и всё. Чётко, холодно, без скидок.       «Мы не друзья».       Говорит так просто, будто вычёркивает. Будто я — строчка на полях, которую можно аккуратно стереть, чтобы она не мешала основному тексту.       Я слабо усмехнулся. Даже не от иронии — от тишины, которая повисла между нами. От себя самого. От всего.       — Вот оно как, — сказал я и уставился в окно. Что ещё тут скажешь?       — А ты думал, что мы будем вечно играть в старую игру, будто ничего не изменилось?       Играть.       Слово хлестнуло по памяти, как плеть. Я не успел остановить ассоциацию: Морганта, на полшага от меня, с глазами, в которых уже не осталось ничего — только ледяная окончательность.       «Я думаю, что нам пора прекратить играть в возлюбленных. Это ни к чему хорошему нас не приведёт».       Я перевёл взгляд на Льювиллу. Теперь она смотрела прямо на меня. Всё то же лицо — красивое, холодное, отточенно спокойное. Не зеркало, а чисто глянец: отражает, но не пропускает внутрь.       И всё же что-то во мне вздрогнуло, будто я именно сейчас окончательно понял, как много мы уже потеряли. Или — как много я профукал.       — Да. Наверное, я так и думал, — пробормотал я и развернулся, уходя.       Я не стал ждать, что она скажет что-то вслед. Не стал проверять, дёрнется ли за мной её голос. Зачем? Чтобы добить? Чтобы напомнить, как это больно — думать, будто ты что-то значишь, а потом услышать: «Мы не друзья»?       Когда я вернулся в лабораторию, Корвин стоял у стола, склонившись над своими листами. Его пальцы ловко перебирали бумаги, как будто он что-то искал, и сам он выглядел как всегда — сосредоточенным, спокойным… и, наверное, единственным человеком в этом замке, с которым мне ещё не хотелось переругаться.       — Как прошёл разговор с Льювиллой? — спросил он, не отрываясь от своих заметок.       — Это была очень… содержательная беседа, — выдохнул я, плюхаясь на стул. — Прямо вся насыщена смыслом и тонкими нюансами, как хороший эмберский портвейн.       Он чуть приподнял бровь — мол, ну-ну?       — В каком смысле?       — В самом прямом, — пожал я плечами. — Мы содержательно посидели, она содержательно меня послала. Всё, как мы любим.       Я не стал вдаваться в подробности. Не хотелось. А может, просто не хотел видеть в его глазах то, чего и без того хватило от Льювиллы.       — А ты тут чем занимался? — кивнул я на его блокнот. — Только не говори, что составляешь список последнего слова науки.       — Пытаюсь свести всё в кучу, — хмыкнул он и подвинул ко мне один из листов.       Я мельком глянул — и, конечно, ничего не понял. Слова как будто плавали, не желая складываться во что-то внятное. Или у меня голова ещё гудела от разговора, или просто концентрация ушла в отпуск.       — Ага. Ну и как успехи?       — Всё стабильно. Зараза переписывает носителя, яды жрёт, на жаре цветёт, на щёлочи, похоже, вообще подкармливается, — он сделал пометку, потом поднял глаза. — А ещё она, возможно, в какой-то момент начинает влиять на восприятие. Особенно — если у носителя ярко выраженные поведенческие реакции.       — Поведенческие реакции? — переспросил я, прищурившись. — Это ты сейчас культурно назвал меня психом?       — Нет, — сухо ответил он. — Но ты, скажем так, даёшь больше поводов задуматься, чем ящерица.       Я нахмурился:       — Погоди, но ты же сам сказал, что мне захотелось ударить Льювиллу из-за того, что мы ввели мне этот… — я обвёл воздух рукой, будто мог нащупать то самое вещество, — препарат.       — Может быть, — пожал плечами Корвин. — А может, он просто ускорил процесс заражения.       — Великолепно, — буркнул я. — То есть мы либо на шаг ближе к решению, либо на шаг ближе к тому, чтобы я вцепился кому-нибудь в глотку?       — Было бы неплохо, если бы ты этого не сделал, — отозвался он тем самым ровным тоном, которым обычно говорят «вылей воду из чайника».       — Спокойно, ты пока вне зоны риска. Почти.       Он приподнял бровь. Я пожал плечами:       — Если ты ещё раз скажешь «переписывает носителя» таким вдохновенным тоном, я, может, и передумаю.       На его лице скользнула тень улыбки, но тут же исчезла — он снова посерьёзнел:       — Ладно. А если серьёзно — у тебя были ещё какие-нибудь симптомы?       Я отвёл взгляд, почесал висок и уставился в окно.       — Ну… как бы сказать. Я только что в коридоре провёл содержательную беседу. С неизвестно кем.       Он оторвался от заметок и нахмурился:       — В смысле?       — В смысле, я шёл к Льювилле и внезапно оказался в коридоре, полном красной дымки и… глаз. Много глаз. И кто-то со мной заговорил.       — Ты уверен, что это был не я? — в его взгляде на секунду промелькнула искра веселья. — У меня тоже бывают глаза и мнение.       — Нет-нет. Этот был гораздо менее язвительный. Ну и, возможно, больше хотел моей смерти.       Я попытался усмехнуться, но внутри всё ещё оставался неприятный осадок.       Корвин задумался, потом аккуратно отложил перо и сложил руки на столе.       — Надо это записать. Всё, что помнишь: ощущения, фразы, как выглядело. Такие штуки могут повторяться.       Я вздохнул.       — Я бы предпочёл, чтобы не повторялись. Но ладно, — взял один из чистых листов, придвинул его к себе, глянул на перо. — Надеюсь, ты не набрал туда чего-нибудь токсичного?       — Нет, только чернила. Но можешь проверить на вкус.       — Спасибо, конечно, но если я снова кого-нибудь приложу, тут будешь только ты.       — Придётся надеяться, что не приложишь, — пробормотал он, подходя ближе и небрежно опираясь на спинку моего стула.       Я скосил глаза вверх, не оборачиваясь. Он навис надо мной, и на секунду я решил, что Корвин просто пытается рассмотреть, что я там пишу. Но стоило одному из его чёрных локонов скользнуть по моей скуле — и всё пошло не по плану.       Прямо скажем, концентрация резко сменила вектор.       Перо в пальцах сделалось подозрительно скользким, а щёку защекотало так, что мне захотелось либо отодвинуться, либо… ну, сделать что-то не слишком рациональное.       — Итак, — сказал я, притворяясь, будто вообще не замечаю, что у меня под носом происходит драма интимной геометрии. — Красная дымка. Десятки глаз, как будто врастали в стены. И голос — непонятно чей.       — Что именно он говорил? — голос Корвина стал ниже, тише, и звучал теперь буквально у моего уха.       От этой близости по позвоночнику прошёл лёгкий ток. Ну конечно. Я же просил. Просто галлюцинации недостаточно, давайте добавим ещё проверку на самоконтроль.       — Всякое, — выдохнул я. — В духе «ты умеешь только бежать», «никому не нужен», «ты проиграл в ту самую секунду, как захотел кому-то доверять». Приятный тип, в общем. Наверное, бывший поклонник.       Корвин не двинулся ни на миллиметр. По ощущениям — наоборот, навис чуть ближе. По моей щеке снова щёлкнул локон, и я мысленно выругался, с трудом удерживая голос в прежнем тоне:       — Ещё он говорил, будто знает меня. Не просто там из книжек, а прямо хорошо.       — Так, — тихо произнёс Корвин. — Значит, не просто бред. Что-то или кто-то использует твою память. Значит, контакт уже есть.       — О, чудесно, — я приподнял бровь, но глаза не отрывал от бумаги. — То есть ты хочешь сказать, что внутри моей головы сидит кто-то, кто в курсе всех моих комплексов и может использовать их против меня?       — Возможно, — спокойно ответил он.       — Ну, если уж я кому и позволю копаться у себя в голове, то пусть это будешь ты, — фыркнул я, но потом чуть замолчал, потому что сам не ожидал, что скажу это вслух.       Корвин молча взял один из других листов, пробежал его глазами и, не поднимая взгляда, спросил:       — А ты разговаривал с ним? Ну, в смысле — отвечал?       — Немного, — пожал я плечами. — Я вообще думал, что схожу с ума, а в такие моменты моя вежливость, знаешь ли, не на пике формы.       Я замолчал, прокрутив в голове тот самый голос, а потом добавил:       — Кажется, оно меня склоняло. Ну… в том духе. Без угроз, без «я разрушу твой разум» — всё вежливо, почти дружелюбно. Как старый знакомый, который знает, где болит, и аккуратно туда давит. Знаешь, как бывает, когда человек, с которым ты слишком долго жил рядом, говорит какую-нибудь фразу — и тебе сразу хочется либо сбежать, либо сжечь его вещи?       Корвин кивнул, мельком взглянув на мою запись, и, как назло, в этот момент его локон почти задел мою шею. Я закатил глаза:       — Слушай, если ты ещё раз ткнёшь в меня своими волосами, я подумаю, что это часть твоего хитроумного плана.       — Ты слишком самоуверен, — хмыкнул он, но отодвигаться, конечно, не стал.       — Это не я, — отозвался я. — Это паразит. Он сказал, что мы с ним давно знакомы, так что теперь я всё на него сваливаю.       — Паразиту придётся извиняться письменно, на трёх языках и с печатью, если ты не заткнёшься и не закончишь описание, — пробормотал Корвин, но уголок его рта всё-таки дрогнул.       — Вот-вот, — буркнул я, снова уткнувшись в бумагу. — А потом ты ещё будешь удивляться, почему я такой, какой есть.       Мы замолчали. Я писал, а он… стоял, как тень. Не гнетущая — просто тень. Привычная. Спокойная. Такая, от которой немного легче дышать.       Я описывал всё, что помнил: красную дымку, глаза, голос, даже слова. Особенно — слова. И когда дошёл до фраз про бегство, пальцы чуть дрогнули.       Ну да, сказали в лицо то, что я и сам про себя думаю — большое дело. Но почему, чёрт побери, это до сих пор цепляет?       В какой-то момент Корвин снова наклонился — ближе. Почти навис. Его волосы снова задели мою щёку. Я выдохнул, медленно, сквозь зубы.       — Вот опять, — проворчал я. — Может, завяжешь уже с этим своим соблазнительным манёвром? Я тут, вообще-то, о психологических травмах пишу.       — Это ты так называешь тот факт, что тебя обозвали беглецом? — прищурился он. — По-моему, довольно точное попадание.       Я повернул голову и одарил его тем самым взглядом из серии «ещё одно слово — и я тебя лягну».       — А ты, значит, отреагировал бы спокойнее, да? Если бы стена вдруг заявила тебе, что ты трус?       Он усмехнулся:       — Зависит от подачи. Может, я бы даже поблагодарил. Всё зависит от дикции.       — Нет, ну он точно издевается, — пробормотал я себе под нос и снова уткнулся в лист, обводя фразы, как будто они могли дать мне ответ. — И с этим человеком я, значит, пытаюсь спастись от заразы.       — Рад, что ты понимаешь, с кем связался, — сказал Корвин, не двигаясь с места. — Осталось только определиться, кто кого заразит первым — я тебя холодным реализмом, или ты меня своими стендаперами на грани истерики.       — Отлично. Можем напечатать это на нашем общем гербе, — буркнул я. — «Вместе мы не сдохнем. Почти».       Корвин не ответил сразу, но всё так же стоял рядом, не выпрямляясь. Пряди его волос всё ещё висели в нескольких сантиметрах от моего лица, и я чуть не протянул к ним руку — просто чтобы убедиться, что они действительно такие мягкие, какими кажутся. Но, естественно, не протянул. И правильно сделал, потому что в следующий момент он уже отстранился и отошёл к окну.       — Думаю, пора, — бросил он, не глядя на меня. — Лучше выдвинуться до наступления ночи.       Мы вышли на улицу. Рэмба всё ещё была похожа на декорацию к постапокалиптическому спектаклю — никаких людей, только шорохи, приглушённые стоны и изредка мелькающие между арками фигуры отродий. Они не бросались на нас, как в тот день, когда мы только прибыли сюда. Наоборот — просто стояли и смотрели. Как будто… ждали. Или прикидывали, стоит ли нас есть.       — Почему они не нападают? — пробормотал я, скорее себе, чем ему. — Что, теперь я для них вроде… местного?       — Может быть, — отозвался Корвин, тоже поглядывая на них с явным подозрением. — А может, ты просто выглядишь недостаточно аппетитно.       — Ха-ха, — я скорчил гримасу. — Очень смешно. Но если в следующий раз они начнут приносить мне подарки, ты первый узнаешь, каково быть приручённым.       Один из монстров вдруг встал у нас на пути. Я тут же поднял кинжал с Чёрной дороги. Корвин, не теряя времени, достал Грейсвандир.       Но тварь просто уставилась на меня. Наклонила голову набок, как пёс, который никак не может понять, зачем ты, идиот, разговариваешь с холодильником.       Мы смотрели друг на друга. Я, тварь и вся моя внутренняя нервная система, которая не знала, бежать ли, звать ли на помощь, или попробовать вежливо представиться.       В конце концов она просто развернулась и ушла.       — Какого чёрта? — спросил Корвин. И это прозвучало именно как вопрос к вселенной, а не ко мне.       — Без комментариев, — пробормотал я. — Видимо, я недостаточно заражённый для них. Или, наоборот, слишком.       Мы свернули в лес. Я уже знал, что отойти нужно достаточно далеко — ближе к началу Отражений, туда, где Эмбер не тянет за собой всё живое. И хотя шагать было несложно, внутреннее напряжение не спадало.       — У тебя есть идеи, куда конкретно? — нарушил тишину Корвин.       — Не-а. Можем начать с чего-то сухого, светлого, пустынного. Вдруг паразит — драматичная натура и не любит яркое.       — Это может занять слишком много времени, — заметил он.       — Ну прости, я не записывал в блокнот, какие Отражения сертифицированы как антизараза, — отозвался я. — Но попробовать всё равно стоит. В худшем случае — вернёмся. В лучшем — ты поставишь мне памятник. Или хотя бы извинишься.       Корвин кивнул. Молча. Слишком молча.       Когда лес окончательно ушёл за спину, я представил равнину. Тускло-серую, под жёлтым небом, с пыльным горизонтом и сухим воздухом, как в заброшенной пустоши. Мир дрогнул, и наш следующий шаг уже выпал на хрустящую выжженную траву.       Я шёл молча, прислушиваясь к себе. Иногда казалось, что внутри что-то шевелится. Как будто не у меня в груди, а рядом, в тени. Но я заставил себя не смотреть туда. Провёл рукой по виску. Нет головной боли. Нет шёпота. Нет очередного сеанса философии с одержимыми коридорами.       — Ну? — спросил Корвин, не сбавляя ходу.       — Пока всё в том же духе, — буркнул я. — Паразит, похоже, отличается отменным упрямством. Прямо как я. Мы, видимо, идеально подходим друг другу.       Я сосредоточился, и мир вокруг нас начал меняться: сначала воздух стал вязким, будто мы шагали сквозь мёд, потом трава посинела, а деревья вывернулись, как будто кто-то пьяный решил пересобрать лес по инструкции от безумца. Даже солнце выглядело так, будто претерпело нервный срыв — три белых шара, слипшиеся в один. Милота.       Мы шли молча. Снова. Сколько мы уже так — с десяток, два, сто Отражений? Потеря счёта, между прочим, тоже, наверное, симптом.       — Думаешь, она вообще реагирует на такое? — спросил я скорее у пустоты, чем у Корвина.       — Думаю, просто пока не нашли нужное. — Голос у него был ровный, как камень. Вот бы мне такой внутренний барометр спокойствия.       — Надеюсь, ты прав. Потому что если и дальше будет ноль реакции, я начну подозревать, что паразит просто заснул. Или ушёл в отпуск.       Я снова изменил Отражение. На этот раз в небе закружились снежинки, крупные, медленные. Рядом послышался лёгкий хруст — Корвин оглянулся на мрачную тучу.       — Хоть не град, — прокомментировал он.       — Да, я милосерден, — хмыкнул я. — Подумал, вдруг он — теплокровный. Проверим на холод.       — И?       Я вздохнул:       — Всё то же. Паразитический дзен.       Пейзажи сменялись. То влажно, как в оранжерее с амброзией, то сухо и тяжело, как в пепельной пыльной чаше. Всё пусто. Всё тихо. Слишком тихо.       — Что ты сейчас делаешь? — наконец спросил Корвин, когда деревья покрылись инеем, а я почти перестал чувствовать пальцы.       — Пробую всё подряд, — отозвался я. — Отражение для особых случаев. Температура, плотность воздуха, цвет неба, агрессивность бабочек. Всё, что угодно.       — И?       Я покачал головой.       — Не-а. Или ничего не происходит, или я просто не чувствую разницы. Возможно, она теперь во мне как дома. Сделала перестановку, завела цветы, и больше не реагирует на переезд.       Корвин не ответил, но я краем глаза уловил, как он сдвинул брови.       — Слушай, — добавил я чуть тише. — Я правда стараюсь. Но, по ходу, все эти фокусы с Отражениями ей по барабану. Она, видимо, выше этого.       — Может, ты просто не дошёл до предела.       — А может, предел уже прошли, и теперь у меня внутри завёлся независимый микрокосмос. С чёрными глазами и персональными голосами. Уютно, между прочим.       Корвин только усмехнулся — не то со снисходительным пониманием, не то от безысходности.       — Что, совсем ничего не выходит? — он поравнялся со мной и склонил голову, оценивая меня взглядом, в котором удивительно гармонично сочетались беспокойство и вечная присущая ему сдержанность. Умеет, чёрт возьми, смотреть так, будто уже всё понял, но хочет, чтобы ты сам всё озвучил. Благородная пытка.       — Ну, я уже перепробовал всё, что было у меня на уме, — я пожал плечами и выдавил усмешку. — Так что да. Можно считать, что зараза оказалась упорнее, чем я.       Он ничего не ответил, только сдвинул брови и ненадолго отвернулся, будто подбирал слова. Я же молчал — не потому что слов не было, а потому что они не имели смысла. Всё, что я чувствовал, было внутри, и никак не хотело оформляться во что-то внятное.       — Ну что, возвращаемся? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал хоть как-то бодро.       — Надо, — кивнул он. — Лучше не терять время.       Я кивнул, и мы пошли. Я начал отматывать путь назад, разворачивая Отражения одно за другим. Визуальные ориентиры послушно менялись, но как только начинались эти внутренние сдвиги — каждый раз что-то отзывалось внутри. Не болезнь, нет. А какая-то… усталость. Словно я натягивал слишком тонкие нити, и каждая из них могла лопнуть от одного неловкого движения.       Пока мы шли, мой мозг, видимо, решил, что зараза, поражающая тело — это слишком просто. Давайте-ка вспомним Льювиллу. Вот просто от души. Да, спасибо.       «Мы не друзья, Рэндом».       Я бы с радостью сказал, что мне плевать, но, по правде говоря… не плевать. Не настолько. Не после всего. И да, я не идеален. И да, я идиот. Но я не делаю вид, будто человек для меня ничего не значил, если он всё-таки что-то значил. А она, судя по всему, делала.       И почему, чёрт побери, это меня так задело?       — По этой дороге мы сюда не шли, так? — вывел меня из петель собственных мыслей голос Корвина. И за это я был ему почти благодарен. Почти. Потому что тон у него был подозрительно знающий.       Я остановился, огляделся и нахмурился. Всё вокруг было… не то. Цвета Отражения — какие-то ярко-открыточные. Слишком сиреневое небо, слишком оранжевая трава, слишком аккуратные домики вдалеке. Ни одной лужи, ни одной тени. Даже птиц не слышно. Красота для брошюры, не для живого места.       — Ну… — я прищурился, — вот по этой точно не шли.       Корвин скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, будто уже начал мысленно записывать, в какую именно категорию идиотизма меня отнести.       — Это что, новый вид тактики? Заблудиться по пути домой?       — Не знаю, может, подсознательное желание остаться в пейзаже, где всё хотя бы выглядит не как апокалипсис, — буркнул я. — И вообще, всё под контролем.       Он не ответил. Просто стоял с таким видом, как будто вот-вот начнёт считать до десяти. Для меня.       Я сосредоточился, пытаясь вернуть нас в одно из тех Отражений, через которые мы уже шли. Небо послушно стало чуть светлее. Цвет травы сменился на бордовый. Потом ещё светлее. Появились скалы… Но…       Потом я понял, что совершенно не помню, что менять дальше.