Чёрный Ангел

      Небо медленно тухло — как старая лампа, у которой вот-вот сядет батарейка. Вместо нормальной темноты — фиолетовая муть, вместо звёзд — мутные световые кляксы. Луна тут тоже была, конечно. Старалась, но выходило так себе.       В общем, романтика для тех, кто всерьёз считает Чёрную дорогу хорошим местом для прогулки.       Мы с Корвином брели по ней уже... чёрт его знает сколько. Время здесь шло как ему вздумается. Сначала тянулось, как жвачка в волосах, потом прыгало вперёд, будто кто-то промотал скучные сцены. Галлюцинаций не было. Чудовищ тоже. Даже с погодой повезло — небо не падало, земля не трескалась, никто не пел.       Короче, становилось скучно. И вот это меня пугало сильнее всего.       — Как думаешь, сколько мы уже идём? — спросил я, когда тишина начала слишком звенеть в ушах.       — Долго, — отозвался Корвин. — Слишком.       — Ну, великолепно. Тогда у меня официальное предложение: давай устроим привал, пока я не начал видеть трёх тебя вместо одного.       Корвин хмуро посмотрел по сторонам — в том самом стиле, как будто откуда-нибудь вот-вот вылезет сама Фиона с ягодным тартом и ножом.       — Мне не нравится идея ночевать в месте, которое по всем признакам хочет нас переварить.       — Знаешь, в таких условиях мне не нравится вообще всё. Но у нас два варианта: спать или падать. А падать — это не так стильно.       Он буркнул что-то себе под нос, но согласился. Мы свернули с дороги, нашли пару деревьев, которые не выглядели как декорации из дешёвого ужастика, и соорудили что-то вроде лагеря. Без огня, без спальников, без еды. Только старые камни, мокрая трава и два идиота из королевской семьи Эмбера.       — Ты отдыхай, — сказал я, когда он уже начал что-то говорить про жеребьёвку. — Я побуду в роли сторожа. Если какая-нибудь флора решит стать фауной — разбужу.       Корвин взглянул на меня с таким выражением, будто я только что предложил ему чай с мышьяком. Но, к счастью, спорить не стал. Просто улёгся, как будто был уверен, что и так не уснёт.       А через пять минут, конечно, уже дышал ровно. Ну да. Классика жанра.       Я остался один. Сидел, упёршись спиной в дерево, и смотрел, как траву колышет ветер. Она выглядела почти живой. Впрочем, здесь и камни выглядели так, будто наблюдают.       Мысли у меня были… такие себе.       Про всё сразу — и ни про что толком. Про заражение. Про отродий. Про то, как одна из них смотрела на меня в тот момент, когда царапнула. Будто знала, куда целиться.       И я до сих пор не понимал — это было случайно? Или по заказу?       Может, всё это действительно проделки Бранда. Может, он решил подгадить Корвину, но не напрямую. Или, наоборот, Льювилле. А я просто оказался в эпицентре семейного веселья.       Если честно, в нашей семейке проще поверить в то, что никто не виноват, чем выбрать одного.       Я снова подумал про те фотографии Бранда с Льювиллой. Вроде улыбаются, но улыбки у обоих… какие-то не те. Как будто у каждого за спиной свой рояль с подвохом. При первом осмотре я этого не заметил — видимо, был слишком шокирован, — но теперь...       Бранд, конечно, мог. У него был и стиль, и талант, и жажда зловещих экспериментов. Особенно если кто-то задел его чувства. А Льювилла…       Ну, скажем так: если она что-то скрывает, я уже не удивлюсь. Просто не факт, что она сама понимает, что именно скрывает.       Всё это раздражало.       Меня. Дорогу. Вселенную.       И самое обидное — мне даже не с кем было поделиться.       Потому что Корвин спал. А я, можно сказать, сидел в своей голове.       А там, как известно, уютно, но подозрительно шумно.       Сначала я услышал стук. Не громкий, не внезапный. Просто... ровный, мерный, как будто кто-то постукивал пальцами по внутренней стороне моего черепа. Потом — шёпот. Еле слышный, как комар у уха, но с конкретным посылом.       — Устал? — спросил голос. Приятный, кстати. Прямо как у меня. Только без сарказма.       Я моргнул. Посмотрел в темноту — пусто. Трава колышется. Корвин спит. Всё тихо.       — Ты ведь понимаешь, что это бесполезно, да? — продолжил голос, вкрадчиво, почти дружелюбно. — Хочешь помочь Льювилле? Или Виале? Или себе?       Я не ответил. Просто выдохнул и убрал руки в карманы. Там у меня лежали пуговица, гильза и мелочь, подобранная в Отражении, которое выглядело как Нью-Йорк. Гильза была оттуда. Там, кстати, тоже были голоса. Только эти стреляли.       — Он ведь не скажет тебе, — прошептал голос. — Он не доверяет. Он держит тебя рядом, потому что так надо. Потому что ты — инструмент.       Я стиснул зубы. Ну, конечно. Это начинается.       — Он ведь не спасёт тебя, если что. Он бросит.       — Я тебя выдумал, — пробормотал я. — Ты просто галлюцинация.       — Может быть, — почти весело отозвался голос. — Но ты ведь всё равно слушаешь. Слушаешь, потому что знаешь: мы с тобой давно знакомы. Я — твоя честность. Та, на которую ты не хочешь смотреть.       Я отвёл взгляд в сторону поля. Там всё ещё шевелилась трава. Или мне показалось? Или это оно тоже слушает?       — Ты знаешь, что он никогда не простит тебе, если ты сделаешь первый шаг.       — Какой шаг? — спросил я вслух.       — Любой, — отозвался голос. — Ты же не для этого. Ты — шут. Ты — младший братец. Ты — тот, кого можно оставить позади, если станет жарко.       В груди неприятно кольнуло. Знакомо.       Вот именно это меня и злило. Что эти галлюцинации звучат, как правда. И что я не могу на сто процентов сказать: «нет».       — Убей его, — сказал голос мягко. — Пока он спит.       С ума сойти, как оригинально.       — Ага, — фыркнул я, вставая. — Прямо сейчас, да?       — Это ты мне? — лениво отозвался Корвин. Голос у него был слегка хрипловатый, как у человека, которого только что вытащили из сна, но который уже успел вернуться к своему обычному скепсису. — Или с тенями общаешься?       Я поморщился.       — Слушай, я, конечно, могу с ними поговорить, но только если ты оставишь мне хотя бы один нейрон в зачётку. Я пока в уме.       — Пока — ключевое слово, — пробормотал он, садясь. — Что случилось?       — Ничего. Просто... мысли.       Пауза.       — Ничего серьёзного, — добавил я.       Пауза номер два.       — Всё нормально.       Корвин не ответил. Просто посмотрел на меня. Тот самый взгляд, от которого хочется либо признаться в убийстве, либо развернуться и уйти в закат. Только мы в лесу. И закат давно кончился.       — Голоса? — спросил он, как будто между делом.       — Какие голоса? — я усмехнулся. — Мне всего лишь скучно. Очень скучно. Дорога бесконечная, травы шевелятся, небо тухнет — разве это не идеальные условия для отдыха?       — Рэндом.       — Всё нормально, — повторил я быстро. — Серьёзно. Просто голова чуть поехала.       Пауза номер три.       — Не по-настоящему.       Он снова ничего не сказал. Но остался сидеть рядом. И почему-то именно это — молчание, без упрёков, без вопросов — раздражало больше всего.       — Слушай, — я вдохнул и выдохнул, — я же не идиот. Если бы со мной было всё плохо, я бы...       — Что? — спокойно спросил он. — Рассказал бы мне?       Ещё одна пауза.       — Или сделал бы вид, что это шутка?       Я вздохнул и потёр лицо ладонью.       — У тебя есть какой-то талант вбивать гвозди между строк.       — А у тебя — вытаскивать их шутками, — отозвался он. — Знаешь, мы могли бы открыть совместную мастерскую.       — «Шутки и гвозди»?       — Или «Стальные нервы».       Я усмехнулся. Даже почти искренне. Потом сказал:       — Если вдруг я поеду совсем — ты скажешь?       — Если ты поедешь совсем — ты не спросишь, — сказал Корвин.       Я чуть скосил глаза в его сторону.       — Это у нас сейчас попытка углублённой беседы или ты просто намекаешь, что я идиот?       — Ни то, ни другое. Но если будешь настаивать — подумаю.       — Приятно, что ты в любой момент готов оказать моральную поддержку. Почти как семейный лекарь. Только без трав и с иронией.       — Травы, может, и не выдаю, — ответил он, — но яд в нужной дозе — тоже лекарство.       — Вот за это тебя и любят.       — Меня не любят. Меня терпят.       — Ну да, у тебя же это врождённое: вызывать уважение, раздражение и лёгкое желание врезать — одновременно.       — Если бы ты действительно хотел мне врезать, сделал бы это ещё пару часов назад. Когда я в очередной раз предложил вернуться обратно.       — О, поверь, у меня до сих пор иногда дёргается глаз, когда ты так говоришь, — вздохнул я. — Но, видишь ли, я выбрал более гуманную тактику. Подавлять раздражение шутками и внутренними монологами. Очень благородно. Цени.       — И при этом эффективно.       — Смотря в каком Отражении. В некоторых меня за это чуть не сожгли. Правда, я потом вернулся и вырвал сердце местному главе культа, но, знаешь, не суть.       Он хмыкнул. Один из тех звуков, в которых у Корвина сразу три эмоции, и ни одной ты не можешь прочитать до конца.       — Ты не говорил, что у тебя был культ.       — Я не говорил, что их было несколько, — отозвался я и зевнул. — Но вообще, раз уж ты проснулся, может, я теперь посплю?       — Если ты уверен, что снова не начнёшь разговаривать с кем попало в своей голове.       — Если честно, я и в бодрствующем состоянии от этого не застрахован, — пробормотал я, устраиваясь поудобнее.       Я закрыл глаза и сделал вид, что заснул. Но на самом деле просто слушал — ветер, какие-то отдалённые звуки, дыхание Корвина. Он не спал. Конечно же. У него это особенное искусство — не спать с таким выражением лица, будто дремлет. Как будто даже собственному телу не доверяет.       Минут через десять молчания, когда я уже почти начал считать звёзды сквозь закрытые веки, он сказал:       — Знаешь, что самое странное?       — Что мы всё ещё живы? Или что ты заговорил первым?       — Что эта дорога… не отпугивает.       — О, ну конечно, — я приоткрыл один глаз. — Особенно это ощущается, когда по ней скачет стадо отродий с когтями и философией.       — Я серьёзно, Рэндом. В ней есть что-то… зовущее. Как будто кто-то хочет, чтобы мы дошли. Именно мы.       Я выдохнул. Плавно, чтобы не фыркнуть.       — И ты решил — почему бы не порадовать этих таинственных кого-то, да?       — Я решил, что если это и ловушка, то я хочу дойти до конца и посмотреть, кто нас там ждёт. Прежде чем всё взорвётся.       Вот он, наш Корвин. На завтрак — сомнения, на ужин — вызов, и всё это подаётся с ледяным соусом достоинства. Но я знал, что он серьёзно. Он всегда серьёзен, когда начинает говорить про «дойти до конца».       — Просто пообещай, что не начнёшь речь, если я превращусь в кого-нибудь с лишними конечностями, — сказал я. — Никаких «ты был лучшим из нас», ладно?       — Ладно. Но знай — если я скажу «ты был худшим», это всё равно будет значить, что я скучаю.       Я усмехнулся:       — Убедительно, Корвин. Даже почти трогательно.       Он хмыкнул, но тут же — уже серьёзно — добавил:       — И всё же я не хочу, чтобы ты шёл один.       Ну вот. Приехали. И что мне на это ответить?       Я не стал смотреть на него. Просто повернулся на бок, подтянул плащ к подбородку и буркнул:       — Ладно. Только не отставай. Я не люблю оборачиваться. И тебя в темноте перепутать с каким-нибудь разумным кустом будет обидно.       Он снова не ответил. Но рядом было тепло. И спокойно.

***

      Я даже успел задремать. Не то чтобы надолго — ощущалось это как пара минут в пустоте, из которой тебя выдёргивают внезапно и без предупреждения. Кто-то постучал меня по плечу. Я моргнул, приподнялся — и, разумеется, встретился взглядом с Корвином, у которого на лице было написано примерно следующее: «Ты сейчас это увидишь и тебе не понравится».       — Подъём, — сказал он. — У нас тут начинается представление.       Я сел, потянулся за плащом и пробормотал:       — С автограф-сессией или без?       Он не ответил. Просто махнул рукой в сторону поля.       Я глянул. И, чёрт побери, лучше бы не глядел.       С той стороны, откуда мы пришли, надвигалась... штука. Её трудно было описать иначе. Туча? Тень? Завеса? Как будто кто-то развязал на этом Отражении мешок с чернилами и теперь они катились по миру, сгибая траву, ломая деревья и с каким-то мерзким, костяным треском засасывая всё на своём пути.       — Ага, — сказал я. — Это явно не утренний туман.       — Ты пугающе наблюдательный, — отозвался Корвин. — Я бы сказал, что это пора бежать. Но ты, конечно, можешь остаться и взять интервью у этой тучи.       — Могу. Только недолго.       Я поднялся, отряхнул колени, вскинул кинжал. Трава вокруг начала вести себя как фанатка на концерте: тянулась ко мне с явным желанием заключить в объятия и не отпускать. Пришлось пообещать ей холодным железом, что взаимности не будет.       — Назад на дорогу? — спросил я, не оглядываясь.       — Молодец, сам догадался.       Мы рванули. Честно говоря, не столько бежали, сколько спотыкались вперёд. Я бы предпочёл не умереть с выражением лица «я старался». Хотя бы потому, что Корвин потом всё равно сказал бы: «мог бы и лучше».       Пока мы неслись, я пытался думать. Это было сложно. Чернильная смерть за спиной плохо сочетается с анализом. Но я попробовал.       Если это место действительно кто-то создал — а похоже на то — то туча могла быть либо багом системы, либо функцией типа «самоочистка». В любом случае, ничего хорошего она не сулила. Нас засекли? Решили прибрать? Или просто включили таймер и теперь сцена закрывается?       — Я говорил, что, когда пытался перейти дорогу, думал о Лабиринте, — вдруг сказал Корвин. — Думаешь, сработает, если сделаем это оба?       — И мы такие: раз — и всё исчезло? — фыркнул я. — Звучит как план, если ты любишь разочарования.       — У тебя есть лучше?       Я хмыкнул:       — Ну, я могу развести руками и произнести «прекратись, зло», но это сработало только однажды. С Джулианом. Когда я случайно уронил его рог.       — Тогда, может, всё-таки Лабиринт?       Я кивнул:       — Ладно. Призываем нашу древнюю семейную чертовщину. Будь что будет.       Я сосредоточился и попытался представить Лабиринт. Ожидал, что будет сложно — всё-таки в последний раз я видел его несколько лет назад, когда сбегал из Рэмбы, — но Лабиринт, видимо, не из тех вещей, которые стираются. Скорее наоборот: прожигает внутри что-то, что остаётся в тебе, как родимое пятно или врождённая язва. Так что вспомнился он быстро. Даже слишком.       И тут же — как по расписанию — по голове будто проехался молот. Причём не один. Ощущение было, как тогда, когда мы с Корвином катались на «Мерседесе» Флоры: внезапный удар, будто тебе в мозг вбили раскалённую иглу. Только на этот раз она пришла с друзьями.       Но смотреть на Лабиринт — ну, «смотреть» — я не перестал. Если уж Корвин думает, что это нам поможет, значит, надо потерпеть. В конце концов, хуже уже точно не будет.       Я ошибся. Стоило подумать эту гениальную фразу, как где-то в пространстве раздался треск — резкий, почти болезненный, как будто сам мир взял и сказал «ой» на повышенных тонах. Я оглянулся — на столько, на сколько это вообще возможно, когда бежишь и пытаешься визуализировать нечто, что в принципе не должно быть визуализируемо, — и понял, что ловушку, похоже, переклинило.       Трава мигала. Не в смысле качалась от ветра, а именно мигала — красным, зелёным, синим. Небо превратилось в лоскутное одеяло — кусок Авернуса, кусок Земли, кусок чего-то, чего я даже не мог опознать. Словно реальность пыталась вспомнить, что она такое, но забыла инструкцию.       А потом — щелчок. И темнота. Не просто темнота — пустота. Как будто кто-то выключил весь театр вместе со светом, задником и актёрами.       Я замер. Всё было одинаково чёрным — и не просто визуально, а как будто само существование стало плоским. Даже под ногами — земля, не земля, неважно — тот же самый фон. Как будто я стою на шершавом ничто.       Когда-то я задавался вопросом: если тебя посадить не в белую комнату, как в дурке, а в чёрную — насколько быстрее ты сломаешься? Похоже, есть шанс провести эксперимент. Интимно. На себе.       — Корвин? — окликнул я. Не то чтобы надеялся на ответ, но молчать было ещё хуже.       Ответа не было. Но слева раздалось… нечто. Шёпот, вперемешку с шипением, словно кто-то пытался прошептать моё имя через песок. Что-то такое я слышал, когда впервые словил галлюцинацию в коридоре Рэмбы. Прекрасные воспоминания. Очень обнадёживающе.       Ну, может, это и галлюцинация. А может, и нет. В любом случае — лучше, чем ничего. Я вытащил шпагу — просто чтобы убедиться, что она всё ещё со мной и я всё ещё на той стадии маразма, где оружие помогает, — и пошёл в ту сторону. Навстречу звуку. Или себе. Или чёрт знает кому.       Пройденные шаги я не считал, но по ощущениям хватило бы, чтобы пересечь пару кварталов. Всё ещё тьма. Ни стены, ни конца, ни монстра, который по идее должен был меня сожрать к этому моменту. Только когда я начал подозревать, что это вообще может быть и не ловушка, и не галлюцинация, и не Отражение, шёпот раздался снова. С другой стороны.       — Кто здесь? — спросил я, повернувшись. Потому что если я уже разговариваю с пустотой, пусть эта пустота хоть поздоровается.       Ответа не последовало.       — А ты уверен, что вообще кого-то звал? — отозвался голос спустя несколько секунд. Снова мой. Только… более скользкий. Как будто его прогнали через фильтр из мерзости.       Я фыркнул.       — О, мы начали. Прекрасно. Может, теперь ещё и хор подключится?       — Или ты просто забыл, что молчал? — раздалось теперь уже слева.       Я шагнул вперёд. Не потому что знал, куда, а потому что это был единственный способ не остаться в статичном аду. Точнее, почти единственный. Второй — сесть и поиграть в «угадай, сойду ли я с ума раньше, чем проголодаюсь».       — Забывать — удобно, — продолжил голос, как будто и правда пытался быть душевной травмой с дипломом психотерапевта. — Особенно, когда боишься помнить.       — Если ты сейчас начнёшь затирать мне про детские травмы, я тебя вышибу из своей головы, ясно? — буркнул я. — У меня и без тебя тут тесно.       Щека дёрнулась. Жжёт. Старый порез. Тот, что был у ворот.       «Откуда ты знаешь?» — спросил кто-то внутри. Потому что он начал ныть именно тогда, когда всё это началось.       — Интересно, — опять этот голос. — Если ты не помнишь, откуда пришёл… откуда знаешь, что идёшь куда-то?       — Потому что, в отличие от тебя, я не паразитирую на месте, — процедил я. — Я хотя бы двигаюсь.       Молчание. Почти благодарное. Ну давай. Скажи уже. Скажи, что ты — это я. Давай добьём банго-сет, а потом я тебе навешаю.       — Тогда я скажу, — прошептал он, и в голосе появилось что-то похожее на усмешку. — Я — ты. Только тот, кто останется, когда ты всё забудешь.       — Великолепно. Можешь забрать мои долги и мои родственные связи. Особенно последнее, — отрезал я. — Только брюки оставь. Не хочется бродить по этой тьме в чём мать родила.       — А что, разве ты не хотел бы начать всё сначала? — прошипел голос, как будто заглатывал слова вместе с воздухом. — Без груза. Без прошлого. Без семьи.       — Прости, ты сейчас читаешь рекламный слоган для посмертия, или просто забыл, что я не покупаюсь на эзотерику? — я фыркнул. — У тебя слишком дешёвый пиар.       Он не ответил. Но от этого стало только хуже. Потому что тьма… будто сгустилась. Не визуально — нет. Просто воздух стал плотнее, как кисель, и каждый шаг отнимал усилие.       — Ты ведь уже чувствуешь, да? — прошелестел он где-то рядом с ухом. — Как оно внутри. Как стирает. Как оборачивает память в пепел.       — О да. Чувствую. Примерно так же, как чую, что ты несёшь хрень, — отозвался я. — Но если ты ещё минуту побудешь рядом, я, может, тебя растрогаю. И тогда мы вместе вспомним, где ты нахватался таких штампов.       Голос вздрогнул. Совсем чуть-чуть. Или мне показалось. Но это дало мне опору.       — Ладно, — сказал я вслух. — Если ты я, то должен знать, чего я не выношу.       — Тишину, — прошептало что-то.       — Нет. Пассивную агрессию без содержания, — отрезал я. — Так что либо выходи и покажись, либо заткнись и дай мне дышать.       На секунду стало совсем тихо — так тихо, что даже мои мысли, казалось, осели где-то глубже, испугавшись. Или это он — паразит — решил дать мне «передышку». Ту самую, из тех, от которых потом хуже.       А потом — рывок, как удар ледяным ветром в лицо.       Контакт!       Если честно, я ещё никогда не был так рад услышать кого-то из семьи.       ...пока не увидел, кто именно это был.       — Льювилла, — выдохнул я.       Великолепно. Именно то лицо, которое хочется видеть в аду между измерениями.       — Где вы? — спросила она без приветствия. Тон был из разряда «не то чтобы рада, но решила выяснить, где вас носит».       — И тебе тоже здравствуй, — пробормотал я. — Ну, по окружающему меня космосу ты, наверное, могла бы догадаться: я где-то между нигде и чёрт-те-где.       — Ты можешь говорить яснее?       — Могу. Мы с Корвином пытались выйти из Отражения. Только оказалось, что это Отражение — как макет: снаружи выглядит как настоящее, а внутри — фанера. Мы попробовали надавить на него Лабиринтом, и, кажется, оно обиделось и решило схлопнуться.       — Где Корвин?       Вопрос её прозвучал с таким видом, будто она сейчас обвинит его в краже у неё детства.       — Понятия не имею, — честно ответил я. — Он исчез, как только всё мигнуло и превратилось в эту кромешную вежливость.       Льювилла прищурилась:       — Ты собираешься возвращаться?       Вот и подвох. Конечно, хотелось бы — обратно, в замок, на твёрдую землю, желательно с мебелью. Но... Корвин.       — Ви, — сказал я, — у тебя есть его Карта?       Она на секунду замерла, потом убрала мою Карту в сторону и достала колоду. Перебрала её, сосредоточенно.       — Есть, — отозвалась наконец.       — Прекрасно. Тогда будь лапочкой, вызови его. А потом забери нас обоих отсюда.       — Я вызывала тебя, не его, — напомнила она, как будто сейчас обсуждала счёт в ресторане.       — Ви, — вздохнул я, — хочешь, я тебе напомню, кто из нас торчал в твоей лаборатории и проводил все эти эксперименты с кровью?       Льювилла многозначительно замолчала. Потом спросила:       — Ты его защищаешь?       — Я заражён. Он, кажется, знает, как с этим жить. Пока он мне полезен, я его защищаю. Рационально, правда?       Она повздыхала, покрутила Карту в пальцах и всё-таки вызвала его. Я даже попытался разглядеть изображение, но с такого ракурса и расстояния — без шансов.       — Возвращайтесь, — сказала она, по-прежнему глядя в Карту. Значит, ответил.       Через секунду Корвин стоял рядом с ней. С тем же лицом, с которым он выходит из пожара или суда: «всё под контролем, даже если я горю».       Она посмотрела на меня и снова протянула руку:       — Теперь ты.       Я оказался рядом с ними в замке. Сделал короткий вдох — воздух был настоящим, пол — твёрдым. Почти хотелось поблагодарить.       Я мельком глянул на Корвина. Вид привычный: мрачный, живой, целый. Слава Единорогу.       — Ситуация ухудшается, — сообщила Льювилла, убирая колоду. — Отродья снова прорываются. Несколько уже были внутри. Я не знаю, что происходит, но если вы хоть что-то понимаете — пора начать говорить.       — Я думал об этом, — отозвался Корвин. Спокойно, почти нехотя. Будто мы обсуждали погоду в Гашлюке. — И, возможно, знаю, что можно попробовать.