Глава шестьдесят девятая
9 июля 2025 г., 15:19
Примечания:
Приятного прочтения!
У меня такое чувство, будто в этой главе произошло всё, что только могло произойти))
— И что же ты хочешь попробовать? — Льювилла смотрела на Корвина так, будто заранее выписала ему диагноз «идиот».
Корвин скользнул взглядом по окну, как будто там, за стеклом, мог найти ответ. Потом чуть сдвинул стул — не сел, просто сдвинул, будто расставляя фигуры на шахматной доске, где он сам ещё не знал, чёрные они или белые.
И сказал:
— Когда я потерял память, я прошёл Лабиринт здесь, в Рэмбе, и вернул её.
— Так, — кивнул я, сложив руки на груди. Голос, наверное, прозвучал слишком спокойно, потому что Льювилла метнула в меня взгляд из серии «не встревай, пока взрослые говорят».
Спасибо, что хотя бы не вслух.
Корвин чуть нахмурился, но продолжил:
— Лабиринт не терпит чужого. Он уничтожает всё, что не часть Эмбера. Если зараза действительно не наша, он должен её отвергнуть.
Я мрачно усмехнулся.
— Или он отвергнет меня целиком, если решит, что я теперь уже не часть Эмбера.
— Я думаю, ты всё ещё часть.
— А если нет? — я пожал плечами. — Если эта дрянь встроилась глубже, чем ты думаешь? Или вообще, если её создал кто-то из наших — тогда Лабиринт воспримет её как свою?
— Подождите, — перебила Льювилла. — Даже если допустить, что это сработает на Рэндоме, что с остальными? С Виалой? С теми, кто не амбериты? Ты же сам понимаешь, что их Лабиринт просто сотрёт, как ошибку в узоре.
Корвин отвёл взгляд, задержался на потускневшей раме окна, где трещина напоминала линию судьбы на ладони.
— Я знаю.
Он сказал это тихо. Почти не для нас.
Я хотел что-то ответить — что-то язвительное, что-то в стиле «отличный план, братец, как всегда спасёшь одного, угробив десятерых». Но почему-то промолчал.
Льювилла тяжело вздохнула, как будто заранее готовилась пожалеть обо всём этом, но скрестила руки и только устало сказала:
— Хорошо. Делайте, что хотите. Но если всё взорвётся, я буду пить чай на балконе и молчать.
— Это уже прогресс, — тихо буркнул Корвин. — Обычно в таких случаях нас обвиняют сразу. Ты дашь нам ключи?
— Дверь открыта. Я её отперла, когда эти твари появились. Думала, что если они сунутся туда, Лабиринт их сожжёт.
— И что, сработало? — я приподнял бровь, зная ответ, но не удержался.
Она пожала плечами, с тем же выражением лица, с каким кто-то пересчитывает убытки:
— Либо они умнее, чем выглядят, либо ими руководит тот, кто хорошо знает, как устроен Лабиринт.
Я посмотрел на неё чуть дольше, чем надо. Просто чтобы посмотреть. Она, разумеется, тут же отвела взгляд. Будто хотела посмотреть в ответ, но не решилась.
Я продолжал смотреть. Потому что мог. Потому что после всего происходящего слишком мало вещей оставалось под контролем. Но она упрямо разглядывала стену. Ну, ладно. Пусть будет стена.
Я фыркнул:
— Ну что ж, пойдём. Может, хотя бы мы сегодня кого-то удивим.
— Идём, — коротко сказал Корвин.
И мы пошли.
Сначала просто шагали, ничего не говоря. Шаги гулко отдавались в коридоре, и каждый из них напоминал о том, что дальше может быть всё, что угодно. И вот, когда я почти начал считать плитки под ногами, чтобы не считать собственные мысли, мой мозг решил, что пора бы что-то сказать.
— У тебя тоже была чёрная комната? — спросил я.
Корвин чуть повернул голову:
— Чёрная комната?
— Ну да, — я пожал плечами. — Когда мы пытались надавить Лабиринтом на то подобие Отражения, всё как будто сложилось в чёрное ничто. Чистый ноль. У тебя тоже?
Он на секунду задумался, потом кивнул:
— Да. На то место Лабиринт тоже не действовал. Видимо, оно вне Отражений.
— Ну отлично, — усмехнулся я. — Типичный Корвин. Попал в междумирье, сел в темноте, подумал как в подвале, и выдал гениальную идею.
Он усмехнулся.
— Типа того.
Я отвернулся, глядя прямо перед собой. Потому что в этот момент, если бы я посмотрел на него, наверное, не сдержал бы улыбки. А у нас тут, на минуточку, миссия. Без права на сентиментальность.
Коридор вытягивался, как в дурном сне. Или это просто я тянул время, как мог. Корвин шёл чуть позади — не отставая, но и не торопясь. Его шаги как всегда были выверенными, словно он шёл не в Лабиринт, а на приём во дворце. Только галстука не хватало.
— Напомни, — сказал я, не оглядываясь, — у тебя точно нет где-нибудь в кармане какого-нибудь допинга? А то мало ли — дойду до Лабиринта, решу, что это огромная паэлья, и полезу внутрь с вилкой.
— Увы, — сухо откликнулся он. — Всё, что я могу тебе предложить — это рациональность и плохо скрытое сочувствие.
— О, великолепно. Рациональность мне прямо как бальзам. Особенно на открытые раны.
Мы свернули в зал, бывший когда-то столовой. Пусто. Слишком пусто. Как после карнавала: столы стоят, стулья молчат, музыка давно ушла. Корвин на секунду замедлил шаг, прошёл мимо ближайшего стола и, будто невзначай, провёл пальцами по спинке стула.
— Как думаешь, мы вернёмся? — спросил я на выходе из зала.
Он не сразу ответил. Только остановился, глядя куда-то в темноту впереди.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Но если и нет… хотя бы не скажем потом, что не пытались.
— Звучит как слоган для мотивационного календаря. Осталось Единорога пририсовать. Или радугу.
— Лучше тебя.
— О, да. Давай моё лицо, но мрачное, как погода над кладбищем. Или лучше нарисуй дракона. Или ворона. Или… просто пятно крови. На чём-нибудь красивом.
Он хмыкнул, но ничего не сказал.
Лестница встретила нас тишиной и холодом камня. С каждым шагом вниз воздух становился гуще, будто сопротивлялся.
— Помнишь, — вдруг спросил Корвин, — как ты впервые прошёл Лабиринт?
— Ага, — я фыркнул. — Великолепно помню. Особенно тот момент, когда чуть не навернулся на Великой кривой. Стильно получилось. Эффектно.
— Ты потом неделю ходил с таким видом, будто я лично тебя там толкнул.
— Ну так ты ж стоял на балконе, как великий инквизитор, и наблюдал. Даже не пошевелился. Прямо видел в твоих глазах: «Ага, интересно, разобьётся ли мелкий или выкарабкается».
— Я тогда спорил с Джулианом, что ты дойдёшь хотя бы до середины. Он проиграл.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Он до сих пор мне должен бутылку. Так что ты, братишка, оказался исторически полезен.
Я не выдержал и усмехнулся.
— Если я после этого похода не выживу, напомни ему, что он ещё не расплатился.
— Обязательно, — сказал Корвин. И чуть тише добавил: — Но ты выживешь.
Лестница под ногами скрипела, как старый корабль. Воздух был сырым, пах плесенью и чем-то металлическим, будто Лабиринт уже начинал дышать нам в лицо.
Я сбавил шаг, не оборачиваясь:
— Слушай, а когда ты сам первый раз прошёл Лабиринт… как это вообще было?
— За день до моего восемнадцатилетия, — отозвался Корвин, как будто рассказывал о завтраке.
Я резко обернулся. Он, разумеется, выглядел спокойно. Прямо-таки демонстративно спокойно.
— В смысле — за день? Дворкин же учил нас, что раньше нельзя. Что это опасно. Что Лабиринт нас сожрёт.
Он чуть склонил голову:
— Ну, скажем так… я решил проверить, правы ли все, кто этого боится.
Мы свернули в туннель. Тот самый, который вёл к двери. Тёмный, как чужие мысли. И мне невольно вспомнилось, как я сам здесь шёл, когда сбегал отсюда. Тогда было темнее. Сейчас, при всём ужасе ситуации… было светлее.
— И страшно не было? — спросил я, стараясь звучать не слишком заинтересованно.
— Было, — признался он. — Но, как видишь, я всё ещё хожу по этой земле и умею отвечать на глупые вопросы.
— А потом? Что Оберон сказал?
Я посмотрел на него краем глаза, ожидая услышать что-то вроде «отрезал голову» или «посадил в подвал».
Корвин усмехнулся краем губ — так, что стало понятно: не зря я этого ждал.
— Сначала мне влетело. По полной. А потом... потом начали уважать.
Я усмехнулся в ответ.
— Типичный Эмбер. Главное — выжить. Всё остальное потом объяснят.
— Именно, — сказал он.
Мы прошли ещё немного, и я уже хотел снова что-то сказать — просто потому что когда говоришь, как-то легче не думать о том, что тебя, возможно, сейчас испепелит Лабиринтом, — но тут перед нами выросла дверь.
Та самая. Тяжёлая, массивная, недружелюбная, как похмелье с утра. Только на этот раз, как и сказала Льювилла, она была распахнута.
— Ну, приехали, — сказал я вслух, больше себе, чем ему. Голос прозвучал глухо, как камень, упавший в воду.
Я мельком глянул на Корвина, но его лицо по-прежнему было непроницаемо. Он вошёл следом, неторопливо, почти будто гулял. В его спокойствии было что-то раздражающе успокаивающее — знаете, как чашка кофе, когда у тебя уже сердцебиение под сто сорок, но всё равно хочется.
— Если что, — сказал я, — у тебя ещё есть шанс сказать: «стоп, плохая идея, пошли пить». Или хотя бы: «давай не будем поджаривать Рэндома».
— В таком случае, — произнёс он сухо, — я заранее прошу прощения, если тебя поджарит. С меня бутылка, если выживешь.
— Великолепно. Это будет лучшая из посмертных компенсаций. «Он сгорел в Лабиринте, зато ему положена бутылка бренди». И эпитафия: «неплохо держался».
— Я бы написал: «шёл по прямой — не справился», — добавил Корвин с лёгким кивком.
Сказал он это почти тихо. Вроде бы как шутит, а вроде бы как держит тебя за шиворот, чтобы не рассыпался.
— Да ты бы написал «шёл по прямой» даже на собственной могиле, — буркнул я. — «Корвин из Эмбера. Немного свернул».
Он не ответил сразу. Подошёл на шаг ближе. И только тогда — очень тихо, глядя в сторону, сказал:
— Не вздумай исчезать, Рэндом.
Вот тут я уже не нашёл, что ответить, и просто стоял и смотрел на него, как идиот. Потому что что ты скажешь человеку, который вот так тебе говорит: «живи»?
Наверное, ничего.
Поэтому вместо того, чтобы что-то выдать, я шагнул на полшага ближе и поцеловал его — быстро, резко, почти как вызов. Потому что, ну, чёрт побери, если меня сейчас испепелит Лабиринтом, будет как-то совсем обидно не сделать даже этого.
Когда я отшагнул назад, на лице у Корвина была какая-то сложная эмоция, как будто он хотел улыбнуться и в то же время не знал, будет ли это уместно. Такого выражения я у него раньше не видел.
— Ну, — бросил я, — если меня сейчас убьёт — хотя бы не зря.
— Рэндом, если бы Лабиринт мог так просто тебя убить, он бы давно этим занялся.
Я усмехнулся. Потому что если не усмехнуться, то что ещё остаётся? Поблагодарить его за участие и торжественно свалиться в обморок? Нет уж, спасибо.
И шагнул на Лабиринт.
Ощущение было такое, будто меня одновременно поджарили изнутри и вывернули наизнанку. Я, конечно, ожидал, что будет хреново. Но чтобы настолько? Спасибо, Лабиринт, всегда рад твоим сюрпризам.
Первый шаг дался мне легче, чем второй. На втором я поймал себя на мысли, что если сейчас остановлюсь, то, возможно, не сделаю третьего. Поэтому сделал третий. А потом четвёртый. Потому что выбора, откровенно говоря, не было.
Жжение разливалось по всему телу, как будто кто-то открыл во мне пожарный гидрант с кислотой. Особенно весело было в области щеки — там, где осталась царапина. Она будто стала центром вселенной, которая решила, что моё существование — это чисто эстетическая ошибка.
«Прекрасно. Просто восхитительно. Если сейчас начну светиться, не удивлюсь», — мрачно отметил я.
Каждый шаг давался так, будто я шёл не по полу, а по раскалённому стеклу. Картинка перед глазами то мелькала, то темнела, и временами я почти терял ориентиры, но останавливаться — ну уж нет. Тогда точно конец.
«Отлично. Принц Эмбера, завтрак сегодняшнего дня — собственная гордость, обжаренная на Лабиринте. Приятного аппетита», — мысленно пробормотал я и сделал ещё шаг.
Первая Вуаль осталась позади, и на пару секунд мне показалось, что стало легче. Ага, как же. Дальше всё стало гораздо хуже.
Если кто-то когда-нибудь составит список самых хреновых ощущений в жизни, то это — определённо претендент на первое место. Даже пытки Мойры в сравнении с этим — лёгкий массаж с элементами садизма.
Я поймал себя на мысли, что, возможно, не дойду. Что превращусь в что-то вроде кучки пепла на каменном полу. Мило. А главное — стильно.
Чтобы хоть как-то отвлечь себя от желания свернуться в комок и умереть, я попробовал считать шаги. На десятом мозг начал плавиться быстрее, чем я успевал считать, и цифры посыпались, как стёкла при землетрясении.
Я свернул на вторую Вуаль, и жжение резануло так, что я чуть не споткнулся. Вот уж спасибо, давно мечтал почувствовать себя фаршем, зажаренным прямо в упаковке.
И тут, как всегда, в мозгу всплыло что-то совершенно не к месту. Андерсен, русалочка, шаги по стеклу... Спасибо, Льювилла, это именно та поддержка, о которой я мечтал в такие моменты.
Хотя... Льювилла ли? Стоп. Кто вообще мне это рассказывал?
Я прищурился — как будто это могло помочь — и попытался вспомнить, но память скользнула, как рыба из рук, и ушла в никуда.
Лабиринт дернулся, и цвет вспышки был красным. Почему красным? Отличный вопрос. Давайте спросим у того моего кусочка мозга, который ещё не сгорел.
Я стиснул зубы и уставился под ноги. Думать — потом. Сейчас — шагать. Потому что если остановлюсь, Лабиринт сделает за меня всё остальное.
Льювилла… сказка… Кто сказал это слово? Я? Она? Или кто-то другой?
Я шагнул дальше. Великая Кривая встретила меня, как старая знакомая, которая давно хочет тебя прибить. Ступни горели так, будто я босиком гулял по лаве.
Ладно, заново. Льювилла…
Что — Льювилла?
Шаг. Ещё шаг. Я не помню. Почему-то не помню. Это ведь должно было быть просто.
«Думай», — прошипел мне внутренний голос. Не знаю, мой ли он вообще.
А я что? Я пытаюсь. Я стараюсь. Но о чём я вообще только что думал?
«Ты не помнишь, верно?» — знакомый, чужой голос. Вот зараза. Опять ты.
— Как мило, что ты всегда рядом, — выдохнул я. Голос сорвался на хрип, но я сделал ещё два шага.
Похоже, эти шаги были для организма чем-то вроде: «ну и зачем ты это сделал, придурок?» — потому что жжение вернулось с такой яростью, что я почти видел, как с меня летят искры.
«Зачем ты сопротивляешься? — прошипел голос. — Ты ведь знаешь, чем всё закончится».
— Знаю, — выдавил я. — Тем, что ты сдохнешь.
«Ты так в этом уверен? Может, всё наоборот?»
Я не стал отвечать. Не потому, что не было ответа — просто шаг в Последнюю Вуаль требовал всего, что у меня оставалось. Даже мыслей.
«Ты ведь умираешь, Рэндом», — с мягким сочувствием, которое звучало как издёвка, добавил голос.
— Может быть, — прошипел я сквозь зубы. — Но если да — тебе лучше бояться больше. Потому что ты умрёшь первым.
«Ха, — почти ласково сказал он. — А если я и умру, то с удовольствием утащу тебя с собой».
Я бы пошутил, но шутки, кажется, тоже сгорели. Вместе с голосом. Вместе со мной.
Шаг. Ещё шаг.
Надо вспоминать. Что было до этого? До Лабиринта. До этой… дряни. До того, как всё стало пеплом. Думай, Рэндом. Думай.
«Поздно. У тебя уже течёт. Всё — разум, память. Всё, что делало тебя тобой. Осталось только… тепло. Пока ещё есть».
Я зашипел от боли и сделал ещё шаг — потому что лучше уж гореть, чем сдаваться.
— Если я умру, — выдавил я, — я тебя прокляну. А ты знаешь, как сбываются предсмертные проклятия амберитов. Ты же живёшь у меня в голове. Или что там от неё осталось.
Он замолчал. И от этой тишины стало только хуже. Потому что теперь я остался с самим собой — и с огнём, который лизал кости изнутри.
Каждый раз, когда мне казалось, что хуже некуда — оказывалось, что есть куда. Мой мозг уже точно был частью шашлыка, и, возможно, у меня где-то в печени сейчас жарилась идея. И, быть может, это была идея умереть красиво.
Но я всё ещё шёл. Я всё ещё был. Или делал вид, что был.
Душа? Какая к чёрту душа. Если бы я был душой, я бы хотя бы не чувствовал, как у меня вены внутри плавятся.
Значит, я ещё жив. Отлично. Как минимум, достаточно жив, чтобы продолжать наступать на светящиеся линии и не разложиться на запчасти прямо посреди Последней Вуали.
Я попытался вспомнить, о чём думал. Потому что что-то же было. До всего этого. До боли, до Льювиллы, до...
Кто такая Льювилла?
Шаг. Ещё шаг.
Думай, идиот. Ты должен…
А зачем?
Что мне вообще надо?
И вдруг на меня будто обрушилась лавина. Не внешне. Внутри. Словно кто-то схватил меня за плечи, потащил назад — не физически, а просто стянул изнутри, и воздух перестал быть воздухом, а стал вязким, как мёд, только раскалённым. Я не обернулся. Не смел. Только шёл. Быстрее. Почти бегом. Если бы у меня осталась хоть капля сил, я бы, наверное, заорал.
Но я не заорал. Я просто шёл.
На каждый шаг уходило секунд десять. Или сто. Или вся моя жизнь — я уже не особо разбирался. Потому что это нечто — существо, зараза, галлюцинация, проклятье, я сам — всё ещё висело на мне. Или во мне. Или вместо меня.
Я не оборачивался. Не потому, что был особенно смел — просто в Лабиринте поворачиваться назад нельзя. Даже если у тебя за шиворотом чешет клювом сам Бранд в форме ворона. Правила есть правила.
Поворот направо. Ещё один. Мир дрожал, под ногами — огонь, в голове — кашица. И, конечно, мне не пришло в голову сдаться. Потому что зачем?
Шаг. Шаг. Красные всполохи, темнота, вспышки. И всё — на фоне одной простой мысли: «Если ты сейчас упадёшь — это будет финал. Без реприз».
И я, естественно, выдал самый разумный вариант: отключился.
***
Когда я очнулся, первым, что я увидел, был стул. В смысле, конкретный стул. Деревянный, слегка покосившийся, с трещинкой в ножке — знакомый до боли. Тот самый, с которым я когда-то поссорился в Тексорами. Он тогда меня опрокинул, если помните. Я моргнул. Раз, два. Моргалось легко. Дышалось тоже. Внутри больше не жгло, в голове была тишина. Никаких злобных голосов. Только мой собственный. Ну, и ладно, парочка параноидальных, но они всегда были со мной. Я встал. И — не поверите — не упал. Руки двигались, ноги тоже. Я даже подпрыгнул пару раз — больше от удивления, чем по делу. Но, чёрт возьми, тело слушалось. И, похоже, снова было моим. Огляделся. Номер. Мой номер в «Звезде». Не «похожий», не «приблизительно такой». А именно он. С пыльным столом, с засохшим яблоком, с тем самым ощущением: «здесь жил ты, Рэндом, и ты был жив». Я даже ящики в столе повыдвигал — пусто. Прямо как оставил. И вот только один вопрос: какого чёрта я тут делаю? Я начал вспоминать. Корвин. Льювилла. Женщина-отродье. Лаборатория. Отражения. Лабиринт. Сказка про русалочку (боже, только не начинай заново), и… Виала. Виала. От этой мысли меня будто окатило чем-то ледяным. Я вспомнил её лицо. Спокойное, бледное. Слишком неподвижное. Я видел её пару раз. Но всё это время она была… никакая. И если то, что случилось со мной, было инфекцией, то что сейчас с ней? Нет. Стоп. Не туда. Не сейчас. Не думать. Я тряхнул головой и уставился в потолок, как будто он собирался дать мне ответ. Но потолок молчал. Как, впрочем, и всё остальное. Ладно. Я прошёл Лабиринт. Раз я всё ещё дышу и не рассыпался в кучу пепла, значит, прошёл. А вот сколько шагов это заняло и где именно я потерял сознание, Лабиринт как-то забыл мне сообщить. И всё-таки я дошёл до центра. А дальше… Ну, дальше — привет, Тексорами. Как и зачем меня сюда занесло, понятия не имею. Может, Лабиринт решил по-своему: мол, куда бы этого идиота кинуть, чтобы он не умер от шока сразу, а хотя бы успел удивиться. Великолепный выбор. Почти ностальгия. Я прошёлся по комнате. Под кроватью — пусто. В шкафу — скука. Окно — всё та же улица, по которой я когда-то гулял со стаканом растворимого кофе. Ну, привет, родные трущобы. Как вы без меня тут выживали? Хотя, может, здесь прошли не годы, а день-два. Или наоборот. Отражения любят эти фокусы со временем. Я-то думал, что у меня с ними взаимопонимание, но вот незадача: они со мной, похоже, так не договорились. Я снова прошёлся по комнате. На автомате заглянул в ванную и — ну да, конечно — встретился взглядом со своим отражением. И… Стоп. Я пригляделся. Царапина на щеке исчезла. Совсем. Ни шрама, ни синяка, ни даже намёка. Как будто её никогда и не было. Провёл пальцами по коже. Чисто. Сухо. Холодно. Вот теперь мне стало не по себе. Потому что либо всё это было бредом, либо кто-то очень аккуратно вычистил мою память вместе с ранами. Ни один сценарий не казался особенно приятным. — Может, я уже мёртв, — вслух пробормотал я. Просто чтобы услышать собственный голос. Звучал он по-прежнему — чуть хриплый, чуть язвительный. Живой. На всякий случай дёрнул себя за волосы. Больно. Отлично. Значит, жив. Ну что ж, проверим Отражения. Я глянул в зеркало, представил его круглым — и оно стало круглым. Представил квадратным — послушно сменило форму. Работает. Это уже прогресс. Теоретически, я мог сейчас уйти в Отражения и потихоньку пробираться в Рэмбу. Ну да, из Тексорами до Рэмбы путь неблизкий — я бы добирался днями, если не неделями. С учётом моей потрёпанной задницы — ещё дольше. А с другой стороны... Сидеть здесь и ждать, пока Льювилла решит, что пора меня вызывать? Ну да, вариант. Вдох. Выдох. Ладно. Ждать. Я открыл дверь и вышел в коридор. Пусто. Даже миссис Джойс, которая обычно носилась по этажам как фурия с тряпкой, куда-то подевалась. Похоже, даже она решила, что сегодня я заслуживаю тишины. Прошёлся по коридору, мимо знакомого торшера, и вышел на улицу. Просто потому что почему бы и нет. На улице всё выглядело так же, как раньше. Деревья, холодный ветер, редкие прохожие, упрямо игнорирующие погоду. Как будто я и не уезжал вовсе. Я пошёл к пристани — куда ещё, если не туда. Если ждать, то лучше уж на ходу. Помню, как мы с Морисом стояли там вечерами, курили и травили друг другу байки. Иногда казалось, что у Мориса фантазия шире, чем местная бухта, но мне было плевать. Он умел рассказывать так, что слушать хотелось даже неправду. Живы они ещё, интересно? Морис и Грэй. Я тряхнул головой. Честно говоря, не знал, хочу ли это выяснять. Тут всё выглядело так, будто я пропал всего на пару дней, но я-то понятия не имел, сколько прошло. Может, недели. Может, месяцы. Может, годы. Может, они уже седые старики в креслах-качалках, спорящие, кто из нас последний раз заплатил за выпивку. На секунду меня поддёрнуло: «А не заглянуть ли к ним?» — но я тут же эту мысль выкинул. Что я им скажу? «Привет, ребята, простите, что испарился без предупреждения, пришлось срочно спасать параллельные миры от мерзких тварей»? Прекрасный тост для встречи. Я даже думал было спросить у кого-нибудь, какой сейчас год, но... Нет, спасибо. Моего прикида для местных хватит, чтобы считать меня странным. Зачем ещё и подтверждать, что я слетел с катушек? Пристань всё так же стояла на месте, и серое море катило свои унылые волны. Дождь не собирался, но и солнца, конечно, не было. Тексорами вообще баловал погодой, как строгий родитель: сурово, но стабильно. Я мог бы, конечно, сменить Отражение и вызвать себе солнышко, но это уже был бы не Тексорами. А я по-своему его любил таким, какой он есть — с этим промозглым ветром, серым небом и редкими просветами. Я присел на старые мостки и уставился на воду. Лодки, корабли, чайки, пара рыбаков с трубками. Мир как будто не заметил, что меня давно не было. Ну и ладно. Мне это даже нравилось. Сидел бы я дальше, просто глядя на серые волны, но тут сбоку кто-то лениво сказал: — Эй, приятель. Ты вообще-то моё место занял. Я поднял взгляд — и, клянусь Эмбером, чуть не подпрыгнул. Передо мной стоял Морис Райтман. Тот самый Морис, которого я когда-то оставил здесь с парой бутылок рома, мешком историй и кучей вопросов. Постаревший, потемневший, с сединой в волосах, с лицом, которое время старательно шлифовало по краям. Даже сквозь солнечные очки и морской загар я видел, что годы его потрепали. Но чёрт побери, это всё равно был он. Узнаваемый до дрожи. — Морис? — выдавил я, хотя мозг мой продолжал вяло спорить: «Не может быть. Ты что, совсем?». — Да, — кивнул он. Я поднялся — как-то не по себе стало сидеть, когда прошлое смотрит на тебя сверху вниз. И только тогда заметил, что он теперь почти одного со мной роста. Либо я подрос (в чём сомневаюсь), либо жизнь его изрядно подмяла. — Я... Рэндалл, — сказал я. И чёрт меня дёрнул добавить: — Кори. Он замер на полсекунды. Я уже почти решил, что он меня не вспомнил, но тут он прищурился, снял очки и уставился на меня своими всё теми же карими глазами. Тёплыми, упрямыми, как солнце сквозь утренний туман. — Рэндалл Кори? — переспросил он. — Серьёзно? Я кивнул. Говорить что-то ещё? Ну уж нет. Ещё не хватало расплакаться при свидетелях. Морис почесал бороду — тот самый жест, который у него всегда был вместо мозгового штурма, — и выдал: — А что ты тут делаешь? Я посмотрел в сторону рыбаков, деловито обсуждавших, как вчера кто-то чуть не утопил лодку, и пожал плечами: — Сам не знаю. Как-то вынесло. И, если честно, это был максимально точный ответ из всех возможных. Морис кивнул, как будто так и должно быть, прошёл мимо и бухнулся на мостки, выудил из кармана трубку и негромко хлопнул по доскам рядом: — Садись. Я сел. И какое-то время мы просто сидели и смотрели на серое, колышущееся море. Он — с трубкой, я — с мыслями. И это, чёрт побери, было, наверное, самое мирное, что со мной случалось за последние... да чёрт его знает, сколько. И мне, откровенно говоря, было до ужаса приятно, что он ничего не спрашивал. Ни «где ты шлялся», ни «почему молчал», ни даже «что с тобой, чёрт возьми, случилось». Просто сидел рядом. Честно говоря, я не имел ничего против того, чтобы просто сидеть и смотреть на море, но мысли в моей голове крутились с такой скоростью, что молчание становилось подозрительно громким. Я уже открыл рот, чтобы хоть что-то сказать — неважно что, просто чтобы заполнить эту тишину, — но Морис вдруг вскинул палец, не глядя на меня, и коротко бросил: — Тихо. Я закатил глаза (внутренне), но послушно заткнулся. Ладно. Его пристань — его правила. Он посидел так ещё пару секунд, настороженный, как охотник на привале, а потом тем же пальцем ткнул в сторону моря: — Там только что были летучие рыбы, — сказал он, негромко, почти шёпотом. — Редкие здесь штуки. Если сидеть тихо, можно увидеть. А может, и нет, — усмехнулся краем губ. — Но если увидишь, будет... ну, почти чудо. Я посмотрел туда же. Честно сказать, после всего того, что я повидал за свою жизнь, летучие рыбы вряд ли могли претендовать на звание чуда. Но если уж Морис решил устроить мне экскурсию по местным чудесам, почему бы и не посмотреть. Ради приличия. Мы сидели молча — ну, как по мне, это тянулось вечность, — и я уже было решил, что Морис меня дёрнул зря, но тут что-то скользнуло под водой, и вдруг из волн вылетела серебристая рыбина, расправив плавники, как крылья. За ней ещё одна. И ещё. Они скакали над водой, словно хотели вспомнить, каково это — не тонуть, а лететь. Серебристые полоски над серым морем. Быстро, почти мимолётно, но красиво. — Ай, ушли, — сказал Морис, когда косяк плюхнулся обратно в воду, и хлопнул себя по колену. — Ну что, пойдём выпьем? А то я уже месяц хожу в этот трактир в одиночку, и, знаешь, собутыльник из меня так себе. Я усмехнулся. Ну, трактир, так трактир. Давно я там не был. — Пошли, — сказал я и поднялся. Трактир выглядел всё так же. Ну, разве что пара деталей поменялась. Девушки в красно-белой полосатой юбке, которая когда-то приносила нам коктейль, больше не было — видимо, сбежала в поисках лучшей жизни. Или худшей, кто её знает. А остальное... всё то же. Те же тусклые лампы, та же кислая выпивка, тот же гомон за столами, где народ спорит о чём-то крайне важном и абсолютно бессмысленном. Мы с Морисом уселись за наш старый столик у окна — тот самый, из которого стекло всегда чуть дышало холодом, даже если на улице тепло. Морис кивнул трактирщику, тот молча кивнул в ответ, словно вообще не удивлён, что мы тут вдвоём. Как будто никуда я и не пропадал. Пару минут мы молчали. Морис задумчиво вертел в пальцах солонку, я разглядывал подставку под кружку, на которой красовалась всё та же реклама «Лучшего эля северного побережья». Спорное утверждение, но пусть будет. — Слыхал, старого Билла всё-таки поймали, — тихо сказал Морис, будто ни о чём таком и не говорил. Старый Билл. Полгорода его знало, и половина — по протоколам допросов. Когда-то он просто пил на пристани, воровал рыбные пирожки у школьников и ругался на чаек, которые якобы крали у него добычу. А потом что-то щёлкнуло, и он решил пойти по карьерной лестнице. Потом, как мне когда-то рассказывал Морис, он стал одним из самых ушлых карманников в порту. Хотя, если честно, я бы его не переоценивал. Скорее, просто все остальные ещё глупее. Я усмехнулся: — Он всегда крал так, что сам удивлялся, как его ещё не поймали. Видимо, перестал удивляться — и попался. Морис хмыкнул. Сделал глоток рома. Стало чуть тише — даже странно, как такие мелочи ощущаешь после долгого отсутствия. — А ты... долго думаешь остаться? — наконец спросил он, глядя куда-то в сторону, будто всё равно не особо ждал ответа. Я пожал плечами: — Пару дней, наверное. Дальше как выйдет. Он кивнул, как будто и не удивился. Или не поверил. Или и то, и другое. — Ну, тогда пока ты здесь — сходи посмотри на южную пристань. Её, говорят, немного перестроили. Хотя, скорее всего, просто покрасили в другой цвет и развалили наполовину. Я усмехнулся: — Как всегда, держат марку. Морис сделал ещё глоток, отставил кружку на край стола и, не глядя на меня, сказал: — Знаешь, был у нас в экипаже один парень, Ганс. Здоровенный, как якорь, но с мозгами размером с ракушку. Так вот, стоим мы как-то на рейде, утро, солнце только показалось, а он, значит, выходит на палубу, потягивается и трубку закурить хочет. Только руку протянул — и тут же чайка, зараза, налетает, прям из зубов вырывает и уносит. С трубкой вместе. Мы думали, он её сейчас догонять полезет, по вантам, как обезьяна. А он стоит и смотрит ей вслед, потом так тяжело вздыхает и говорит: «Ну хоть у кого-то утро началось удачно». Я усмехнулся: — Слушай, так может, она потом на каком-нибудь острове банду курящих чаек собрала? И теперь там криминальный авторитет. Морис хмыкнул и щёлкнул пальцами, как будто подмечая удачную мысль: — Не удивлюсь. Хотя если честно, я бы к ним не сунулся. Представляешь — заплываешь на остров, а там чайки с трубками, карты на бочках раскладывают и спорят, кого следующего ограбить. Я допил свой стакан и тихо сказал: — Главное, чтобы они не добрались до моего района. А то там своих лихих ребят хватает. Он бросил на меня взгляд, прищурился, но не стал переспрашивать. Только чуть качнул головой, как будто говоря: ладно, твои дела, сам разберёшься. Потом сделал ещё глоток и продолжил, уже спокойнее, как человек, который просто вспоминает, чтобы не молчать: — А однажды один из наших парней увидел в море чью-то голову. Думает — тонет кто-то. Бросается в воду, плывёт, хватает — а это морской котик. Смотрит на него с выражением глубокой обиды, как будто он его от завтрака отвлёк. Я фыркнул. — А парень что? — А парень потом неделю с нами не разговаривал. Говорит: «Вы мне дали ложную надежду на подвиг». Мы оба засмеялись. Не громко, не так, чтобы на нас все обернулись, а просто... по-человечески. Морис опрокинул остатки рома в рот, вздохнул и, вытерев губы рукавом куртки, уселся чуть поудобнее. Он ненадолго замолчал, уставившись в мутноватое стекло окна, потом вдруг тихо усмехнулся. — Помнишь капитана Хейса? Я фыркнул: — Того, что с акульим зубом на цепочке и вечно вонял гвоздичным табаком? — Точно он, — кивнул Морис. — Так вот. Помнится, где-то лет пять назад на нас налетел шторм прямо у выхода из бухты. А Хейс тогда был на третьем дне своей запойной медитации, так что рулить приходилось мне. Ну, то есть как рулить… — он хмыкнул. — Я больше командовал, чем рулил. — Ещё бы. Ты же всегда был отличным командиром. Особенно когда надо было орать. — Орать я умел, да, — согласился он и, почесав подбородок, продолжил: — А Рыжий Джек — помнишь такого? — решил спасти паруса. Срывается наверх, берёт конец, и так красиво, театрально — раз! — завязывает узел. А потом понимает, что привязал сам себя к рее. И шторм только разгоняется. — Надеюсь, вы не оставили его там до утра. — Мы его выкупали ромом. У Джекса был такой характер — он не спускался вниз, пока кто-нибудь не предлагал ему бутылку. А когда предложили — сказал: «Всё, теперь спасайте. Но аккуратно. Я несу ответственность за эти снасти». Морис рассмеялся, и я вместе с ним. — Ну и как он теперь? — Джек? Женился на дочке маячника. Говорит, нашёл тихую гавань. Хотя я бы на его месте проверил — не штормит ли там каждую неделю. Я покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Как ни странно, ты не стал хуже рассказывать. — Так у меня теперь больше морщин и жизненного опыта. Всё, как у старых морских волков. Морис снова налил себе — не спеша, будто в этом жесте было что-то вроде ритуала. — А ты, кстати, что теперь? Всё ещё путешествуешь куда глаза глядят? Или решил остепениться? Я поднёс стакан к губам, но не отпил. — Пока ещё бегаю. И, кажется, у меня есть пара незаконченных дел. — У кого их нет, — вздохнул Морис. — Но у тебя, по крайней мере, талант вовремя сваливать. Это, скажу тебе, редкий дар. Я усмехнулся: — И врождённый. Он чуть приподнял бутылку, покачал её, прислушиваясь к тому, как пусто она зазвенела, и хмыкнул: — Ну вот. Как всегда, стоит разговору пойти нормально — и ром заканчивается. — Твоя жизнь, в общем-то, в этом и заключается, — заметил я. — Болтать, пока не кончится выпивка. — А твоя — в том, чтобы вовремя подкинуть сарказм. Я чуть склонил голову. — Вот видишь, каждый нашёл своё призвание. Морис встал, потянулся — кости хрустнули так, что я почти почувствовал этот звук в собственных рёбрах. — Пошли на южную пристань, — предложил он, бросив взгляд в мутное окно. — Там у Старика Сэма иногда бывает ещё кое-что. Не ром, конечно, но хоть что-то. Ну и вообще... там сейчас ветра меньше. Посмотришь хоть, как её отремонтировали. Я усмехнулся и встал, набрасывая плащ на плечи: — Ну, кто я такой, чтобы спорить с вековой мудростью. Мы вышли из трактира, оставив за спиной запахи рома, табака и морских баек, которые, вероятно, продолжали звучать там же, где мы их оставили. Улица встретила нас холодным ветром и привычным серым небом, и Морис, сунув руки в карманы и не оборачиваясь, сказал: — Знаешь, иногда я думаю, что весь этот город всегда будет выглядеть одинаково. Сколько бы лет ни прошло. — Возможно, — отозвался я. — Или, может, мы просто стареем, Морис. Он усмехнулся, не сбавляя шага: — Может быть, Рэндалл. Может быть. Мы какое-то время шли молча. Не то чтобы говорить не хотелось — просто не нужно было. Эти улицы знали нас обоих слишком хорошо, чтобы требовать объяснений. Морис шагал чуть впереди, руки по-прежнему в карманах, плечи чуть сутулые. Возраст? Или привычка не ловить ветер грудью, когда ты на берегу, а не в море? Я догнал его и бросил вполголоса: — Слушай, а у Старика Сэма что сейчас — лавка или кабак? Он, помнится, никак не мог определиться, кто он больше — торговец или утешитель заблудших душ. Морис хмыкнул: — Он теперь философ. Лавку так и держит, а с посетителями спорит о смысле жизни за полчашки креплёного. Представь себе — ты заходишь за выпивкой, а уходишь с экзистенциальным кризисом. Я усмехнулся. — Великолепно. Именно этого мне и не хватало в моей насыщенной жизни. Морис не обернулся, но голос у него потеплел: — Ну, зато у него всё ещё лучший сидр в Тексорами. Или худший, если верить Сэму самому. Мы свернули на узкий переулок, где ветер стих, а запах моря стал резче. Южная пристань была уже совсем близко. Я почувствовал это кожей. Тут всегда пахло солью, древесиной и чем-то ещё... чем-то родным. И я вдруг понял: чёрт побери, как же я по всему этому скучал. Южная пристань встретила нас скрипом канатов, криками чаек и запахом гари, который тут вперемешку с солью был всегда. Даже ночью. Морис остановился на самом краю мостков, уставился куда-то в темноту моря, покрутил трубку в руках, но не закурил. — Тут тише, — сказал он. — Даже люди как будто говорят меньше. Слушают. Я встал рядом. Положил руки на перила, посмотрел вдаль. Там, где небо сливалось с водой, была абсолютная чёрная линия. Ни огоньков, ни кораблей, ни звёзд — как будто мир там заканчивался. — В моём мире, — сказал я тихо, не совсем понимая, зачем говорю это Морису, — когда слишком тихо, это значит, что кто-то где-то очень громко что-то натворил. Или собирается. Морис усмехнулся, не оборачиваясь: — Тут тоже. Но иногда это просто море, Рэндалл. Оно не всегда что-то прячет. Иногда оно просто... молчит. Мы снова замолчали. А потом Морис вдруг сказал: — Хочешь завтра со мной в море? Ненадолго. Прокатимся до Песчаного мыса. Там прилив сейчас сильный, ловить особо нечего, но зато ветер хороший. Я посмотрел на него. — А если я с ним не полажу? Морис усмехнулся: — Ты в Тексорами. Здесь никто с ветром не ладит. Мы просто договариваемся, кто кого первым осмеёт. Я качнул головой. — Ну, тогда, может быть, стоит попробовать. Морис кивнул и, наконец, закурил. Огонёк трубки на секунду осветил его лицо — усталое, загорелое, с той самой морщинкой на лбу, которой раньше не было. — Тогда договорились, — сказал он, выпустив тонкую струйку дыма, которая тут же сорвалась ветром в сторону моря. — Завтра на рассвете. У причала пятого. — На рассвете, — повторил я с натянутой усмешкой. — Ты всё ещё из тех извращенцев, кто встаёт до того, как нормальные люди ложатся? — Кто-то же должен следить, чтобы мир окончательно не спился, пока ты спишь, — пожал плечами он. Я усмехнулся и, на секунду задумавшись, глянул на него сбоку. — А ты точно за эти годы не сменил ремесло? Ну там... лавку, книжный магазин, школу для трудных подростков?.. Морис покосился на меня так, будто прикидывал: придушить сейчас или оставить на потом. — Не дождёшься, — сказал он. — Я как был в море, так и остался. Просто теперь оно старше и вреднее. Как и я. Я рассмеялся. Тихо, почти беззвучно. Просто потому что сейчас было по-настоящему спокойно. И, конечно же — ну а как иначе — именно в этот момент меня вызвали по Карте. Я мог бы, конечно, и проигнорировать, и в другой день так бы и сделал. Но сейчас, если я подавлю контакт, Льювилла решит, что я остался там, на полу Лабиринта, в виде аккуратной кучки угля. А собственной колоды у меня, на минуточку, всё ещё нет. — Морис, — я коротко выдохнул и чуть отступил от перил. — Сейчас будет кое-что такое, что, возможно, перевернёт твои представления о прекрасном. Постарайся не выпасть за борт, ладно? Он на секунду нахмурился, потом фыркнул и криво усмехнулся: — Рэндалл, я столько лет таскаю задницу по этим морям, что удивлять меня уже поздно. — Ну, посмотрим, — буркнул я и принял контакт. Льювилла, конечно же, выглядела так, будто неделю не спала, ела только печаль, а пила разочарование. Стоило ей меня увидеть, как её лицо стало ещё кислее. — Где ты? — сразу спросила она. — «О, Рэндом, как здорово, что ты жив, я так волновалась», — перевёл я её фразу с льювилльского на человеческий. Она смерила меня взглядом, из которого можно было выжимать уксус. Я краем уха услышал, как Морис за моей спиной тихо выдал что-то нецензурное, и, чтобы картина маслом не превратилась в катастрофу, решил, что пора вводить людей друг другу. — Морис, это моя сестра Льювилла. Льювилла, это Морис Райтман, старый моряк и человек с самыми сомнительными историями на этом побережье. — Добрый день, — буркнул Морис, и по нему было видно, что он ещё не решил, галлюцинация это или всё-таки реальность. Льювилла посмотрела на него так, будто он лично вырастил всех отродий в подвале Рэмбы. — Здравствуйте, — всё-таки выговорила она и тут же вернулась ко мне глазами: — Ты собираешься возвращаться? Я вздохнул. Ну да, конечно, сейчас бы взять да и остаться. Но там всё ещё Виала в отключке, отродья гуляют по городу как по своему саду, и Корвин… Корвин остался там один, со смертью Каина на плечах. А я, кажется, единственный в этой семейке, кому не плевать на его шкуру. — Ну а куда я денусь. Вернусь, — буркнул я. — Дай мне пару минут. — Хорошо, — коротко сказала Льювилла. Я обернулся к Морису и криво усмехнулся: — Похоже, поход на Песчаный мыс откладывается. Видимо, до следующего десятилетия. Я выдохнул и взъерошил волосы, потому что такие моменты я никогда не любил. Как, впрочем, и длинные прощальные речи. — Ну, — добавил я, подбирая слова, — берегись там, старик. Не давай местным акулам себя съесть. Или наоборот, сначала дай, а потом сам их сожри. Как пойдёт. Морис хмыкнул, затянулся трубкой и выпустил тонкую струйку дыма: — Ты тоже, Кори. Где бы ты ни шлялся... не теряй себя. Мы посмотрели друг на друга пару секунд — так, будто оба понимали: может, встретимся, может, нет, но каждому из нас этот разговор был нужен. Я коротко кивнул: — Передавай привет Биллу, если встретишь. И скажи, что я всё ещё жду от него мои украденные часы. Морис усмехнулся: — Ты бы знал, сколько народу их ждёт. — Да ладно, пусть оставит себе, если выжил, — пробормотал я. — Всё равно теперь я снова без них. Он кивнул в ответ. Не сказал ничего напоследок. И правильно. Лучше так. Я ещё секунду постоял, впитывая этот серый тексорамский вечер, потом перевёл взгляд на Карту Льювиллы — и шагнул в неё. Когда я оказался в библиотеке Рэмбы, первым, что я почувствовал, был запах старых книг и слабый запах дыма. Вторым — взгляд Льювиллы. Такой, как будто она уже мысленно составила моё завещание. — Ты вовремя, — сказала она. Спокойно, но я знал, как много напряжения она сейчас удерживает внутри. — Они пробрались в замок. Мы держимся здесь. Корвин и Дейдра сейчас у западных дверей, не дают им пройти дальше. Я поморщился: — Сколько их? — Достаточно, чтобы если они прорвутся сюда, нам придётся драться до конца. И это будет не самый красивый конец, — отозвалась она. — Стражники держат восточное крыло, но потери уже есть. Я коротко кивнул и подошёл к окну. Дёрнул тяжёлую штору — и увидел. Двор замка кишел отродьями. Твари не просто сражались — они охотились. Бросались на тех, кто не успел укрыться. Я видел, как один из стражников с боевым топором в руках отбивался от двух из них — но надолго его не хватит. А ещё дальше, на площади, я заметил нескольких гражданских, загнанных в угол. Они пытались отбиваться чем попало — палками, камнями, но это выглядело, мягко говоря, жалко. И, наверное, я должен был что-то придумать. Какой-то план. Какой-то чёртов план. Но вместо этого из меня вылетело первое, что пришло в голову. — Да сожрите вы уже друг друга, чёртовы твари, — выдохнул я зло, скорее себе, чем им. Но... они послушались. Секунду ничего не происходило. А потом одна из тварей метнулась не на стражника, а на другую. Вторая взвизгнула — если это можно было назвать визгом, — и вцепилась в первую в ответ. И ещё двое. И ещё. И ещё. Через мгновение двор заполнили их собственные крики, рёв, визг и хруст. Я застыл. Потом перевёл взгляд на Льювиллу. Она смотрела на меня так, будто впервые видела. И, кажется, не знала, радоваться ей сейчас или паниковать. Отродья рвали друг друга в клочья. Без плана, без команд, без разбору. Просто вцеплялись друг другу в глотки, когти, горла, разрывая плоть, хрустя костями, захлёбываясь собственной злобой. Как будто в одночасье забыли обо всех своих целях. Как будто весь их мир сузился до одного-единственного приказа, который я бросил в никуда. И мне от этого было, честно говоря, слегка не по себе. Льювилла медленно выдохнула: — Как?.. — Понятия не имею, — ответил я. Честно. Внизу один из монстров завалился на бок, едва держась на трёх оставшихся лапах, и вцепился в шею ближайшего. Кровь хлестала по мостовой, серо-чёрная, как машинное масло. — Рэндом... — Льювилла посмотрела на меня. — Это ты сделал? Я не знал, что ей ответить. Да, я это сказал. Но сделал ли? Похоже на то. — Наверное, — пробормотал я. — Не уверен, что стоит повторять. Мы снова замолчали. И только звуки бойни во дворе продолжали резать воздух. Меня пробрал холодный пот. Не от усталости, не от боли — от понимания. От чёртового осознания, которое не хотелось пускать в голову, но оно уже там стояло, постукивало пальцами по вискам и терпеливо ждало, когда я всё-таки взгляну ему в лицо. Эти твари слушаются. Меня. Я опустил взгляд на собственные руки. Не знаю зачем. Как будто ожидал, что увижу на них следы... чего? Власти? Заразы? Или просто крови? Ни черта я не понимал. Я их не создавал. Не звал. Не держал на поводке. Я вообще не знал, откуда они явились. Так какого дьявола стоило мне сказать «сожрите друг друга», и они пошли это делать? Может, дело в Лабиринте? Может, я прошёл его и он что-то со мной сделал. Что-то дал. Мысль была паршивая. Безумная и, откровенно говоря, омерзительная. Но, чёрт побери, похожая на правду. — Похоже, Лабиринт что-то во мне перекроил, — сказал я, всё ещё глядя в окно. — Или зараза оставила какой-то бонусный эффект, чёрт её знает. Льювилла не ответила. Только чуть нахмурилась, будто соображала, не шучу ли я. — Я не знаю, как это работает, — добавил я. — Но факт остаётся фактом: сказал — послушались. — Замечательно, — сухо произнесла Льювилла, скрестив руки на груди. — Ещё немного — и ты начнёшь командовать морскими чудовищами и летучими обезьянами. Я скосил на неё взгляд: — Как будто у тебя есть идеи получше. Она на секунду задумалась, потом тихо выдохнула: — Пока нет. Но мне не нравится, что теперь ключ к отродьям — ты. — О, мне тоже не нравится, поверь. Я бы с радостью спихнул это кому-нибудь другому, — я пожал плечами. — Но, похоже, выбора нет. Льювилла прищурилась: — Ты понимаешь, что с этим придётся что-то делать? — Понимаю, — кивнул я. — Но давай не сейчас. Сейчас я хочу хотя бы глоток воды и пару минут тишины, прежде чем спасать мир дальше. Она тихо хмыкнула, но усталость с её лица никуда не делась. Я хотел добавить что-то ещё, но тут дверь распахнулась — резко, но не с яростью. Скорее с тем самым холодным вниманием, которое всегда приходит вместе с Корвином, когда дело серьёзное. Он вошёл первым, за ним — Дейдра. Корвин посмотрел на меня и приветственно кивнул: — Рэндом. Рад видеть тебя живым. И... — он дёрнул подбородком в сторону окна, — как я понимаю, это твоих рук дело? Я на секунду замолчал. Честно — не хотел сейчас в это влезать. Но придётся. — Ну, я сказал им сожрать друг друга. Они послушались. Как и почему — сам не знаю. Корвин задумчиво посмотрел на меня, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на тревогу, но он, как всегда, спрятал её под иронией: — Новый талант? — Похоже на то, — буркнул я. — Только, боюсь, он мне даром не нужен. Дейдра нахмурилась: — Это из-за Лабиринта? — Или из-за заразы, — тихо сказала Льювилла, глядя не на меня, а куда-то в сторону. — Или из-за того и другого. Наступила тишина. Густая, как сырость в этих стенах. Я устало опёрся на подоконник: — В любом случае, сейчас эти твари заняты друг другом. Надо решить, что мы будем делать дальше. Корвин перевёл взгляд с меня на Льювиллу и Дейдру. Спокойный, как штиль перед штормом. — Нам нужно вернуться в Эмбер, — сказал он. Дейдра тут же вскинула бровь: — Ты предлагаешь оставить Рэмбу вот так? После всего? Я почти услышал, как он в уме считает до трёх. — Я предлагаю защитить её, — сказал он после паузы. — То, что случилось здесь — не случайность. И если мы не разберёмся, что за этим стоит, в опасности будет не только Рэмба. Льювилла молчала дольше всех. Стояла у окна, как будто пыталась взглядом удержать мир, чтобы он не развалился ещё сильнее. Потом медленно покачала головой: — Я не могу уйти, когда здесь ещё не всё закончено. — Здесь сейчас всё закончилось ровно настолько, насколько я им велел убивать друг друга, — сказал я. — Завтра они могут проснуться с новой весёлой идеей. А я, честно говоря, не горю желанием проверять, что это будет. Так что давайте хотя бы выясним, что это за зараза, а потом уже будем героически гибнуть за Рэмбу. Корвин бросил на меня взгляд. Узнающий такой взгляд — мол, ага, вот он ты. И кивнул: — Именно. Льювилла посмотрела на улицу — там всё ещё клубился дым. — Сколько у нас есть времени? — спросила она. — Не знаю, но подозреваю, что немного, — ответил Корвин. — Если не будем тормозить, успеем. Воцарилась пауза. Такая, из которой обычно рождаются либо глупые шутки, либо великие решения. И Дейдра, конечно, выбрала первый вариант: — Семейное путешествие в Эмбер. Давно не выбирались вместе. С виду она была спокойна, но я её знал. Если бы Корвин сейчас предложил прыгнуть в ад со словами «там разберёмся», она бы, наверное, уже примеряла шляпку. А сам Корвин сейчас вообще был как ледяной чертополох. Вежливый, рассудительный и бесит ровно настолько, насколько умеет быть прав. Я выдохнул: — Ну да, семейное путешествие. Только давайте без корзинки с фруктами и умильных историй по дороге, ладно?
