Чёрный Ангел

      Мы, всё тем же составом — за вычетом Жерара, который остался охранять нашего великого кровоточащего пророка, — сидели в нижней гостиной. Если честно, я ожидал куда большего. Я думал, сейчас начнутся обсуждения, перебранки, обмен обвинениями с возмущённым «как ты мог» и «а ты сам посмотри на себя». Но всё было тише воды. Люди просто разбрелись по углам — кто сидел, кто стоял, кто что-то перешёптывался с кем-то другим. А я стоял у окна и молчал. Потому что вслух говорить сейчас не хотелось. Зато в голове, как назло, было полно мыслей.       Кинжал, которым пырнули Бранда, мне ни о чём не говорил — да и всем нам, по официальной версии, тоже. Хотя ясно же, что кто-то соврал. И понятно, что если просто ткнуть пальцем и спросить «ты?», никто не поднимет руку. Потому что, увы, тут не детский сад и не любительский театр. Тут приходится работать головой. Что я и пытался сделать.       Если кто-то из нас спрятал Бранда в башне — так, что даже по Карте его не найти, — значит, на то была причина. Он мешал. Он знал что-то, чего знать было не положено. А тот, кто это организовал, явно не рассчитывал, что мы его найдём. Или надеялся, что если и найдём, то он будет мёртв. И вот теперь — когда он снова среди нас, пусть и в горизонтальном положении, — тот, кто начал это дело, решил его закончить.       Фиона? Вряд ли. Да, она умеет быть опасной. И, если надо, смертельно опасной. Но Фи, Блейз и Бранд с младенчества держались вместе — неразлучная троица. Ну, по крайней мере, такой она казалась. Конечно, я их в младенчестве не видел — меня тогда и на свете не было. Но ощущение близости у них всё равно оставалось. Если, конечно, Фиона не изменилась в корне.       А вот Джулиан — другое дело. Это вполне в его духе: устроить подлянку, потом всем видом демонстрировать праведный гнев, и ещё вдобавок пытаться перевести стрелки. Особенно если вспомнить, как он накинулся на Льювиллу.       Льювилла… вот тут, признаться, у меня закралось подозрение. Не потому что у меня есть доказательства, а скорее из-за тех самых улик, которые, вроде бы, ни о чём конкретном не говорят, но цепляют. Фотографии в подземелье, которые я нашёл, — если это действительно были Бранд и Льювилла, а не их Отражения — выглядели слишком уж личными. Потом надписи в беседке… Кто-то с кем-то явно выяснял отношения. Возможно, это были они. И если между ними действительно было что-то близкое, а потом — трещина, обида, ненависть… то мотив появляется.       Я вспомнил те старые снимки Эрика, Корвина и Дейдры, которые я нашёл в доме Корвина на Земле, пока мы с Жераром его искали. Один из них до сих пор лежал у меня в столе. Может, и у Льювиллы с Брандом случилось нечто подобное. А может — вообще всё иначе. Я не знал. Но исключать её из уравнения я бы не стал.       — Ну, что ещё интересного у тебя на сегодня? — выдернул меня из мыслей голос Джулиана. Он сидел в кресле и обратился к Корвину, как будто мы сейчас играем в шахматы, а не ищем предателя.       — Пока ничего, — ответил Корвин.       — Жаль, — сказал Джулиан. — А я-то надеялся, что ты предложишь тем же способом поискать отца. А вдруг нам повезёт? Найдём и его. И кто-нибудь наверняка его уберёт. А после этого поиграем в «русскую рулетку» твоим новым способом. Победитель получает всё.       Интересно, он специально нарывается? Или просто решил, что атмосфера вполне способствует открытой провокации?       — Ты плохо обдумал свои слова, — отозвался Корвин. Спокойно, но с той ноткой в голосе, которую я уже начинал узнавать.       — Ничего подобного, я обдумал каждое слово, — с усмешкой парировал Джулиан. Я отвернулся к окну, потому что иначе точно закатил бы глаза. А у нас вроде как объявлен период сдержанности и гражданской вежливости. — Мы тратим так много времени на то, чтобы забить друг другу баки, что я решил для развлечения высказать то, что думаю. Может быть, кто-нибудь это заметит.       — Теперь ты знаешь, что мы заметили, — сказал Корвин, и в голосе у него скользнула та самая интонация, которая появляется, когда он уже всё понял, а ты — ещё нет. Я не смотрел на него, но почти видел эту лёгкую ухмылку. Пресловутый изгиб губ, предвестник словесной казни. Это он умеет. — И ещё все заметили, что теперешний Джулиан ничуть не лучше прежнего.       — Выбирай, кто тебе больше нравится, — отбрил Джулиан. — Нам обоим очень интересно, знаешь ли ты, что делать дальше.       — Знаю, — сказал Корвин уже серьёзно, и я отвернулся от окна, чтобы посмотреть на его лицо. — В настоящее время я намерен получить ответы на некоторые вопросы: они имеют отношение к тому, что мучает нас. Начнём с Бранда и его судьбы.       Он повернулся к Бенедикту, который в это время сидел и смотрел в камин так, словно рассчитывал, что пламя само выложит ему всю правду.       — Бенедикт, ты как-то в Авалоне упомянул, что Бранд был среди тех, кто искал меня после моего исчезновения.       — Это правда, — отозвался Бенедикт, даже не моргнув.       — Мы все искали тебя, — добавил Джулиан.       О, конечно. Как же. Я почти услышал, как рядом с его голосом прозвенела надпись мелким шрифтом: «выполняя приказ Эрика». Или, что более вероятно, «проверяя, не идёт ли Корвин к ним с армией наперевес». Что, к слову, в итоге и произошло. Мне хотелось это озвучить, очень, но я удержался.       — Это было потом, — сказал Корвин. — Вначале этим занимались Бранд, Жерар и ты сам, Бенедикт. Ты ведь так мне говорил?       Я уже открыл было рот — сказать, что инициатива принадлежала Жерару, а не Бранду. Но передумал. Кто знает, может, кто-то и правда искал его раньше. В любом случае, цепляться за формальности сейчас смысла не имело. Лучше послушать, куда он ведёт.       И всё бы ничего, если бы не одно «но»: каким образом Бранд мог участвовать в поисках Корвина, если сам при этом в какой-то момент сидел в заточении? И если он исчез задолго до возвращения Корвина, то где он вообще всё это время был?       — Да, но позже и остальные пытались тебя найти. Это я тоже говорил, — подтвердил Бенедикт.       — Бранд в это время ни о чём необычном не упоминал?       — Необычном? Что ты имеешь в виду?       — Не знаю, — сказал Корвин. — Я ищу какую-нибудь связь с тем, что произошло с ним и со мной.       — Тогда ты ищешь не там, где надо, — сказал Бенедикт. — Он вернулся и сказал, что никого не нашёл. После этого он много веков жил в Эмбере, и никто его не трогал.       — Это я знаю. Но из рассказа Рэндома я понял, что он окончательно исчез где-то за месяц до моего выздоровления и возвращения. Здесь что-то не то, — продолжил он. — Скажи, может быть, он говорил о чём-то странном не сразу после возвращения, а перед своим исчезновением? Или между? Хотя бы что-то. Говорите, если что-нибудь знаете!       Тишина. Вежливая, напряжённая тишина. Все переглянулись. Джулиан даже изобразил скуку, снова уставившись на свои сапоги, как будто хотел спросить у них дорогу обратно в детство. Корвин переводил взгляд с одного на другого — неторопливо, с подозрением. И, как мне показалось, с тихим раздражением.       — Я не знаю... вероятно, это не имеет значения... — вдруг начала Льювилла.       О, ну наконец-то. Голос из зрительного зала. Все повернулись к ней, как по команде. Она, конечно, сразу смутилась — или сделала вид, что смутилась. Опустила глаза, поиграла с поясом, как будто проверяла его на прочность. Не знаю, кого она пыталась убедить этим жестом — нас или себя.       — Это произошло между возвращением Бранда и его исчезновением. Мне и вправду это показалось странным. Когда-то давно Бранд приехал в Рэмбу...       — Когда это «давно»? — уточнил Корвин.       Льювилла задумалась. Наморщила лоб — как будто всё ещё сомневалась, стоит ли говорить.       — Пятьдесят, может быть, шестьдесят или семьдесят лет назад. Точно не помню... Как бы это ни было, — сказала она, — Бранд приехал навестить меня. Пробыл несколько недель.       Ага. Если он действительно приезжал в Рэмбу навестить Льювиллу, то моя догадка насчёт их старой близости не такая уж безумная. В этом что-то было. И это «что-то» пахло тайной похлеще любого замка с призраками.       — Он расспрашивал о Мартине, — добавила Льювилла и тут же посмотрела на меня. Причём так, будто ждала, что я внезапно вскочу и закричу: «Ага! Попалась!».       Я прищурился и чуть наклонил голову. Не потому что хотел показаться опасным, а потому что иначе моё лицо слишком честно выражало «что за чёрт?». Мне, честно говоря, не особенно был интересен Мартин. Не потому что я бессердечен — просто он был одной из тех фигур, что всегда оставались где-то за кулисами моей жизни. Но Бранд? Вот зачем Бранд расспрашивал о нём?       — Он не говорил, зачем? — уточнил я.       — Специально — нет, — ответила она. — Но намекал, что где-то встретил Мартина, и у меня сложилось впечатление, что он не прочь снова встретиться с ним. Только после его исчезновения до меня дошло, что приезжал он только за тем, чтобы разузнать о Мартине. Сами знаете, как Бранд умел всё выпытывать, не подавая виду, что это ему важно. Только потом, когда я переговорила с другими, у которых он также побывал, я поняла, что к чему. Но зачем это ему понадобилось — так и не знаю.       — В высшей степени интересно, — протянул я, и это не было иронией, хотя звучало так. — Мне пришло на ум кое-что, чему я никогда не придавал значения. Однажды он долго расспрашивал меня о моем сыне. Вполне вероятно, что это было в то же самое время. Но он никогда не говорил, что встречал его или хотел бы с ним увидеться. Он начал прохаживаться насчёт бастардов. Когда я оскорбился, Бранд извинился и засыпал меня более приличными вопросами о мальчике. Я подумал, что он делает это из вежливости, чтобы загладить обиду. Но, как сказала Льювилла, он умел вытягивать из людей признания. Почему ты никогда не рассказывала мне об этом?       Она улыбнулась — тонко, мягко, почти незаметно.       — А зачем мне это?       Я кивнул. Очень спокойно. Слишком спокойно, по моим меркам. Потому что внутри у меня скреблось раздражение. Не из-за Мартина, нет. Просто эта её игра — всё это «скромная я» — начинала действовать на нервы. Будто мы с ней не в одной пьесе, а она всё пытается сменить жанр.       — Мне кажется, что после отъезда Бранд знал не больше, чем когда приехал, — пробормотал я. Хотелось в это верить. Правда.       — Странно, — сказал Корвин. — Бранд разговаривал о Мартине ещё с кем-нибудь?       — Не припоминаю, — отозвался Джулиан.       — Я тоже, — сказал Бенедикт.       Остальные качнули головами. Я отметил для себя — никто из них не выглядел особенно удивлённым. Просто так, на всякий случай.       — Оставим пока это, но возьмём на заметку, — сказал Корвин. — Мне необходимо знать ещё кое-что. Джулиан, насколько мне известно, вы с Жераром как-то пытались пройти по Чёрной Дороге. При этом Жерар был ранен. Кажется, после этого вы жили у Бенедикта, пока Жерар не выздоровел. Я хотел бы знать об этой экспедиции.       — Сдаётся мне, ты уже знаешь о ней, — отозвался Джулиан. — Ты только что рассказал всё, что произошло.       — Как ты узнал об этом, Корвин? — спросил Бенедикт, медленно поворачивая голову в его сторону.       — В Авалоне, — ответил Корвин.       — От кого?       — От Дары.       И вот тут — хоп! — словно кто-то внезапно вскочил на трибуну и крикнул нечто страшное. Бенедикт поднялся, подался вперёд, навис над Корвином, и выражение его лица было… ну, скажем так, не то чтобы братское.       — Ты всё ещё цепляешься за свои рассказы об этой девчонке? — рявкнул он. Почти наорал, если честно. Бенедикт вообще редко повышал голос, и оттого его окрик прозвучал громче, чем любой крик Жерара.       Корвин вздохнул. Очень по-корвиновски. Будто знал, что так будет, и всё равно пошёл на это.       — Ну сколько можно ещё об этом говорить? Я тебе давно рассказал всё, что знаю об этом. Хочешь верь, хочешь не верь, но всё это рассказала мне она.       — Что ж, значит, ты мне не всё рассказал. Этой части истории я не припомню!       — Правда это или нет? Насчёт Джулиана и Жерара?       — Правда! — огрызнулся Бенедикт, и это, чёрт возьми, был тот момент, когда даже я поднял брови. Он сказал это резко. Почти зло. Так Бенедикт обычно не говорил. Значит, задело.       — Тогда забудем пока об источнике информации, — заключил Корвин. — Расскажи о том, что там случилось.       — Согласен, — отозвался Бенедикт, и это звучало так, будто он только что снял с плеч ржавую броню. — Теперь можно поговорить откровенно. Того, кто вынуждал нас помалкивать, больше нет среди нас. Это, естественно, об Эрике. Он не знал, где я, как и все остальные. Все эмберские новости я узнавал от Жерара.       И тут я мысленно качнул головой. Всё-таки если кто и способен так ровно, так сухо выдать нечто, что меняет всю картину, — это Бенедикт. Ни тебе пафоса, ни назидательности. Только факты, поданные так, будто это отчёт об обрезке кустов в саду.       — Возле Авалона... — продолжил он. — Нет, сперва другое. Эрику всё меньше и меньше нравилась Чёрная Дорога, и он, наконец, решил послать разведчиков, которые прошли бы по ней через Отражения до самого её начала. Он выбрал Джулиана и Жерара. Возле Авалона на них напал очень большой отряд тварей. Жерар по Карте вызвал меня, и я пришёл к ним на помощь. Враг был уничтожен. Поскольку в битве Жерар сломал руку, да и Джулиана изрядно потрепали, то я забрал их к себе.       Всё это он говорил так буднично, что даже странно было представлять себе сломанную руку Жерара. Ведь чтобы её сломать, надо, наверное, обрушить на него дом. Изнутри. С фундаментом.       — В это время я нарушил молчание и связался с Эриком, чтобы дать ему знать, где они и что с ними. Он приказал им после выздоровления вернуться в Эмбер. Они жили у меня, пока не поправились, а после выздоровления возвратились домой.       — И это всё? — уточнил Корвин.       — Всё, — подтвердил Бенедикт.       И вот тут наступила та тишина, в которой мысли звенят громче, чем голос Жерара в ссоре. Все по-своему переваривали информацию. Я — тоже. Только вот желудок у меня для таких объёмов правды не предназначен.       — Флора, — сказал Корвин, — когда я был у тебя в первый раз после аварии, ты сказала кое-что, чего я до сих пор не мог понять...       Я тут же обернулся к Флоре. Люблю, когда её ставят в тупик. Хотя, если честно, редко кто это умеет. Но Корвин умеет. Иногда ненароком, иногда намеренно. Он продолжил:       — Не объяснишь ли ты, что ты имела в виду, когда сказала, что в Отражениях столько кошмарного, что никто из нас и представить себе не может?       — Ты веришь, не припоминаю, чтобы я это говорила, — начала она, но потом всё же продолжила, а это уже было чем-то. — Но, возможно, это было, если врезалось тебе в память...       Слушая её, я чувствовал, как всё сказанное ложится в ту самую копилку мыслей, которая у меня давно трещала по швам. Всё это — о существах, о дряни, просачивающейся вблизи Эмбера, — звучало до жути знакомо. Особенно если вспомнить тех, кто охранял Бранда. Я тогда думал, что они были особенные. Уникальные. Но что, если дело не в них?       — В последние годы перед твоим выздоровлением их стало вблизи Эмбера больше обычного. Почти все они были опасны. Многие из них были из соседних Отражений. Их мы знали. Но через некоторое время стала появляться всякая дрянь. В конце концов обнаружились совершенно незнакомые твари...       Вот тут я всерьёз задумался. Внутри, на уровне позвоночника, зашевелилось старое беспокойство. Может быть, они — те, кто гнался за мной, — действительно не были «исключением». Может, это новое «обычное».       — Всё это началось ещё при отце? — спросил Корвин.       — Да. Как я уже сказала, за несколько лет до твоего выздоровления.       — Понятно. Вы не задумывались над тем, что такое состояние дел и исчезновение отца, вероятно, связаны между собой?       — Наверняка, — отозвался Джулиан, и по его голосу я понял, что эта теория у него явно жила в голове не первый год. — Я до сих пор считаю, что это и есть причина его исчезновения. Отец уехал, чтобы выяснить, в чем дело, и поправить положение.       Ага. Ну, а мы, конечно, теперь на его месте, да? Прекрасно. Значит, по кругу.       — Это только догадки, — сказал Бенедикт, и это прозвучало как «держите меня семеро, но я всё ещё логик». — Ты же знаешь отца. Он никогда ничего не объяснял. Но вообще-то это предположение правдоподобно. Насколько мне известно, он много раз говорил о том, что озабочен этой... если хочешь, миграцией чудовищ.       Да, кто бы спорил. Отец умел исчезать с таким видом, будто просто вышел за хлебом. А потом проходило триста лет — и ты начинал сомневаться, был ли он вообще. Но сейчас я слушал не об этом. Я слушал Бенедикта — и ловил себя на мысли, что, когда даже он начинает признавать, что гипотеза Корвина правдоподобна... возможно, пора тревожиться.       Корвин нахмурился, достал Колоду, повертел её в пальцах и, судя по всему, вытащил Жерара. По крайней мере, кто-то в Эмбере всегда доступен по вызову. Батя бы гордился.       — Да, Корвин. Что тебе нужно? — донёсся голос Жерара. Громкий, как выстрел пушки с соседнего холма.       — Как Бранд?       Ответа я не услышал — видно, пошёл тихий режим, чтобы не мешать остальным обдумывать апокалипсис.       — Знаю и понимаю. Я в основном хочу проверить твою память, — продолжил Корвин, а я приподнял бровь. Проверка памяти Жерара? Смело. Но не бесцельно. — Перед исчезновением отца у тебя не возникло впечатление, что причиной его отъезда могло быть нашествие на Эмбер тварей из Отражений? Может быть, какие-нибудь слова или поступки?       — Обычно это называется наводящим вопросом, — фыркнул Джулиан. Ага, вот он и появился, наш личный поставщик пассивной агрессии.       Жерар, очевидно, согласился — Корвин кивнул, уточнил. Снова тишина, снова он всматривался в Карту, а я стоял у окна и слушал, как в комнате шуршало напряжение. Жаль, что это не дождь. Дождь я любил.       — Спасибо, — произнёс наконец Корвин и, не моргнув, добавил: — Как ты считаешь, не нужны ли Бранду одеяла или ещё что-нибудь в этом роде?       Я хмыкнул себе под нос. Типичный Корвин. Только что говорил о демонических вторжениях и пророчествах, а тут — одеяла. Контраст уровня «разрубить дракона и записаться к парикмахеру».       — Ладно. Продолжай в том же духе, — сказал он и прервал контакт. — Кажется, Бранду лучше, — сообщил он нам. — Жерар не помнит, чтобы отец говорил что-нибудь, что позволило бы непосредственно связать появление чудовищ с его отъездом. Интересно, что скажет Бранд, когда придёт в себя.       — Если он придёт в себя, — буркнул Джулиан.       Я уже захотел его стукнуть. Чем он вообще занимается последние сутки, кроме как кидается едкими репликами, как кошка на валерьянке?       — Думаю, что он очнётся, — спокойно отозвался Корвин. — Нам всем не раз крепко доставалось, и если мы во что-то и верим, так это в собственную живучесть.       Ну да. Ещё как. Особенно в живучесть того, кто уже горел, тонул, умирал и всё ещё способен цитировать Шекспира без запинки.       — Что ты собираешься сделать с виновником, если Бранд назовёт его? — уточнил Джулиан.       Я посмотрел на него. Очень хотелось вставить: «А что ты собираешься делать, если виновником окажешься ты?». Но, увы, реплики такого сорта плохо кончаются, особенно за семейным столом.       — Допросить, — коротко бросил Корвин.       — Тогда я хотел бы допрашивать его сам, — сказал Джулиан, и, клянусь, в этот момент он был похож на того парня из сказки, который вырезал языки жертвам, потому что они не умели петь. — У меня возникло такое чувство, что на сей раз ты, возможно, прав, Корвин, и что тот, кто ранил его, вероятно, виновен и в том, что мы периодически находимся в осаде, и в исчезновении отца, и в смерти Каина.       Я с трудом удержался, чтобы не зааплодировать. И не сказать вслух: «Уж не ты ли Бранда пырнул, раз у тебя такая тяга орудовать ножом?».       — Поэтому перед тем, как мы перережем ему горло, я с наслаждением допрошу его, — закончил Джулиан. — Считайте меня добровольцем и на окончание работы.       — Что ж, мы не забудем твоей просьбы, — бросил Корвин.       — Корвин, я не сбрасываю тебя со счетов, — добавил Джулиан.       — Я в этом не сомневался.       — Я хочу кое-что сказать, — вмешался Бенедикт. Его голос отрезал Джулиана на полуслове, как шпагу в воздухе. — Меня беспокоит как сила, так и очевидная цель наших противников.       Ага. Внимание: говорит человек, который почти никогда не говорит. Так что сейчас будет важное.       — Я несколько раз сталкивался с ними, и они жаждут крови. Если на минуту поверить рассказу Корвина о Даре, то её последние слова выражают их намерение: Эмбер будет разрушен. Не побеждён, не покорён, не проучен. Разрушен! Ладно, Джулиан, ты бы не отказался поцарствовать здесь, а?       О да, отличная идея. Джулиан на троне. Грандиозная постановка, трагедия в пяти актах и шёпот отравленных кубков.       — Может быть, на следующий год и в то же время, но не сегодня, спасибо, — ответил тот.       Ну и ладно. Хотя, скажу честно, в его голосе проскользнуло нечто, что я запомнил. Будто бы он не до конца пошутил.       — Я хочу сказать, что могу представить себе, что ты или любой из нас набирает наёмников или ищет союзников для того, чтобы захватить власть. Но я не могу представить, чтобы ты использовал такие вот могущественные силы, которые могут потом выйти из-под контроля. Силы, целью которых является не разрушение, а завоевание. Я не могу представить себе, чтобы ты, я, Корвин, любой из нас пытались разрушить Эмбер или имели дело с теми, кто хочет этого. Поэтому версия Корвина о том, что кто-то из нас предатель, мне не нравится, — заключил Бенедикт.       Корвин медленно кивнул. Он будто собирался возразить, но не нашёл, за что зацепиться. И я его понимал: сложно спорить с человеком, который всё взвесил и говорит без эмоций, но по делу.       — Может быть, — вставил я, — кто-то из нас, заключив договор, недооценил своих союзников, а теперь ему приходится не слаще остальных. Он, может, и не прочь дать задний ход, но поздно.       В комнате повисла такая пауза, в которую поместилось бы всё наше прошлое. А потом, как всегда, её нарушила Фиона. В своём стиле: точно, расчётливо и опасно, как шахматная фигура, которую никто не заметил, пока не стало поздно.       — Мы можем предоставить ему возможность предать своих союзников сейчас, — произнесла она. — Если нам удастся переубедить Джулиана не перерезать ему глотку, и если остальные пообещают то же самое. В этом случае он, может быть, признается. При условии, что догадка Рэндома верна. Он больше не будет претендовать на трон, но, совершенно очевидно, что он и так его не получит. Он останется в живых и сможет избавить Эмбер от крупных неприятностей. Кто-нибудь желает дать гарантию виновнику на этих условиях?       — Да, — ответил Корвин. — Я сохраню ему жизнь, если он сознается, при условии, что он проведет её в ссылке.       — Я с этим согласен, — отозвался Бенедикт.       — Я тоже, — сказал я, не колеблясь.       — С одним условием, — добавил Джулиан. Конечно. — Я согласен, если он лично не виновен в смерти Каина. В противном случае — нет. Мне понадобятся веские доказательства.       — Пожизненная ссылка, — медленно повторила Фиона, будто пробовала вкус этих слов на языке. — Хорошо. Я согласна. Не возражаю.       — И я, — подала голос Флора.       — Я тоже, — сказала Льювилла.       — Скорее всего, Жерар тоже не будет против, — заключил Корвин. — Но вот Бранд... Я сомневаюсь, что ему захочется присоединиться к нашему решению.       — Давайте спросим Жерара, — предложил Бенедикт. — Если Бранд выкарабкается и станет возражать, виновный будет знать, что ему нужно будет избегать только одного врага. В конце концов, между собой они всегда могут разобраться.       — Идёт, — сказал Корвин и снова вытащил Карту Жерара.       Жерар тоже согласился.       Мы все поднялись, встали в круг — никуда не денешься, это почти выглядело как ритуал, — и поклялись именем Единорога. В клятве Джулиана, разумеется, было дополнительное условие — потому что когда у тебя на шее галстук, сделанный из колючек, ты не можешь просто сказать «да».       Мы поклялись вынудить отправиться в ссылку любого из нас, кто нарушит своё обещание.       Затем все, как по команде, заявили, что остаются в замке на ночь. И — почти чудо — никто больше не стал возражать. Вопросы как будто иссякли. Мир, как всегда, не наступил, но пауза в боевых действиях — уже подарок.       Все снова начали кучковаться: кто к кому ближе, кто к кому терпимее. Дейдра стояла с Фионой, и, подойдя ближе, я уловил кусочек разговора. Очень вовремя.       Она говорила, что Жерар мог сам нанести Бранду удар. Что всё, что он сделал после — было не для спасения, а для того, чтобы он замолчал. Мне это в голову не приходило, но... не потому, что это невозможно. Просто потому что это был Жерар. А в него всё ещё хотелось верить.       Флора и Джулиан стояли чуть поодаль. Говорили вроде о другом, но периодически косились на Дейдру. Я почти слышал, как мысли в их головах натягиваются, как струны.       Потом они все собрались — Флора, Джулиан, Фиона, Дейдра — и начали обсуждать сцену в библиотеке. Кто как стоял, кто что видел. Словно пытались вернуть время назад и поймать тот самый момент, когда всё пошло не так.       Я смотрел на них с минуту. Слушал, вглядывался. Потом отошёл — нет, не потому что мне стало страшно или не по себе. Просто надоело. Когда разговоры начинают закольцовываться, мне становится скучно. Так что я направился к Бенедикту и Льювилле, которые стояли в стороне и что-то обсуждали.       — Я почти уверена, что это он, — говорила Льювилла, вполголоса, как будто боялась, что кто-то подслушает. — Иначе зачем было переводить стрелки на меня? — Она потупила взгляд, вспоминая, видимо, что на ней всё-таки роль скромницы. — Он вообще весь день какой-то... на взводе. Если это попытка отвлечь внимание — довольно странная попытка.       — О чём речь? — спросил я, просто чтобы вклиниться. По тону было очевидно, что речь о Джулиане, и меня это, честно говоря, развлекало.       Льювилла метнула в мою сторону косой взгляд и пожала плечами:       — Разбираемся, кто мог... ты понимаешь.       Я скрестил руки на груди и пожал плечами в ответ — в том же духе:       — А в чём тут разбираться? Это может быть кто угодно.       — Даже ты? — спокойно уточнил Бенедикт.       Я приподнял бровь, но кивнул:       — Теоретически — да. Но у меня, как минимум, нет мотива. Понимаю, если кто-то решил убрать конкурента — Бранд, всё-таки, один из претендентов. Но лично мне устранять Бранда смысла нет. Я бы с куда большим интересом послушал, что он собирался рассказать.       — Так скажет любой, — заметила Льювилла с тем особым выражением, когда девушка вроде бы не спорит, но очень даже спорит.       — Тем не менее, — буркнул я. Чего уж.       — Мы уже сделали всё возможное, — напомнил Бенедикт. — Клятва дана. Сохранить жизнь. Сознаться или нет — его выбор.       — Ты правда думаешь, что он просто так возьмёт и сознается? — усмехнулся я. — Ты же знаешь, какие мы. Он, скорее, что-нибудь провернёт. Встанет ночью, пройдёт Лабиринт — и в Отражения. И поминай, как звали, — я пожал плечами. — Простая арифметика.       — Даже если так, по крайней мере мы узнаем, кто это был.       — И что дальше? Это знание тебе как-то поможет? Он уйдёт — и Карты его больше не поймают. Отражений миллионы. Ищи ветра в поле.       — Может, и не так уж важно, сбежит он или нет, — пробормотала Льювилла. — Если сбежит — враг Бранда исчезнет из замка. И у него будет шанс выжить... если, конечно, это не Жерар его ударил, — добавила она уже почти неслышно.       — Вот видишь? — сказал Бенедикт. — Сейчас нельзя никого исключать. Это может быть любой. Даже я. Даже ты.       Льювилла нахмурилась:       — Ты знаешь, как я к этому отношусь. Я давно не убивала. И точно не собиралась делать это в Эмбере.       — Значит, раньше убивала? — не удержался я. Оно само вырвалось — почти что рефлекс.       Взгляд, который она в меня метнула, был настолько острым, что им можно было бы разрезать стекло. Но промолчала. А я вдруг задумался. Может, всё это «я за Рэмбу, я вне дворцовых игр» — ширма? Может, она просто слишком хорошо умеет быть на вторых ролях? Так хорошо, что её даже не замечаешь, пока не поздно. А в нашей семейке никто не невиновен. И никто не прост.       Я бы, может, и продолжил копать, но тут подошёл Джулиан.       — Простите, что прерываю, — сказал он с той самой благодушной улыбкой, от которой сразу тянет дать ему в лицо, — но я бы хотел одолжить у вас Льювиллу на пару минут. Вы не против?       — Да бери, — пожал я плечами.       Льювилла попыталась улыбнуться, но вышло как-то натянуто. Она метнула на Бенедикта взгляд: то ли «спаси», то ли «останови», но пошла за Джулианом.       — Скатертью дорога, — пробормотал я себе под нос. Честно? Ни капли не жаль.       — Ты думаешь, это она? — спросил Бенедикт, глядя куда-то поверх моей головы.       — Льювилла? — я вскинул бровь, потом уставился в окно и пожал плечами: — Сомневаюсь. Хотя после всего, что здесь сегодня происходило, уже ничего не кажется невозможным.       — Тогда кто?       — Да тут чёрт ногу сломит. Хоть монетку подбрасывай. Каждый может быть виноват — и каждый может выглядеть непричастным. Можно, конечно, строить логические цепочки, искать мотивы, гадать по выражению лица, но без улик — это всё игры в песочнице.       Бенедикт кивнул. Вид у него был такой, будто он хотел что-то добавить, но передумал.       — А ты сам? — спросил я. — Что думаешь обо всей этой заварушке?       — Думаю, что первым делом будут подозревать меня или Корвина. Его — скорее, чем меня. Он только недавно вернулся и не так давно пытался свергнуть Эрика. У многих в памяти это ещё свежо. Подозрение ляжет ровно на того, кто, по мнению остальных, больше всего рвётся к власти.       Я хмыкнул:       — Ну, если честно, он сейчас уже почти и так у власти. Без короны, конечно, но и без конкурентов. Если бы хотел зачистить поле, мог бы вырезать и остальных — тебя, меня, Джулиана. Мы ведь тоже, теоретически, в списке претендентов. Но это не в его стиле, — добавил я, чуть наклонившись вперёд. — Если бы Корвин хотел избавиться от Бранда, он бы не стал делать это так топорно. Он вообще не про топор. Он, скорее, про шпильку в нужный момент.       — Может быть, — неохотно признал Бенедикт. — Но мы оба видели, в каком состоянии был Бранд. Ударить его в тот момент — это всё равно что добить раненого. Не надо ни силы, ни сноровки. Только решимость.       — С этим не поспоришь, — вздохнул я.       — А ещё я думаю, что его другу Ганелону стоит быть начеку, — продолжил он. — Те, кто подозревают Корвина, могут перекинуть часть вины на него. Вдруг он — сообщник? Вдруг это он убил Каина по приказу Корвина?       — Великолепно, — пробормотал я. — Просто замечательно.       — Шансы у нас, — добавил Бенедикт, — примерно равные.       Он только закончил говорить, как дверь в гостиную хлопнула. Я обернулся — Джулиан испарился, как будто его ветром сдуло. А Льювилла стояла у книжного шкафа, будто не знала, можно ли к нам подойти или её присутствие нежелательно. Мы оба кивнули ей — синхронно, как на репетиции. Она медленно подошла, ни на кого не глядя.       — Что ж, давайте поговорим, — сказала Фиона, и я повернул голову в её сторону. Она сидела рядом с Корвином, который, как и прежде, не встал из кресла и продолжал курить, будто весь этот балаган его лично не касался. — Думаю, что это его рук дело.       — Почему? — отозвался Корвин.       — Я пройдусь по всему списку, хотя, конечно, я не объективна, предрасположена и верю в интуицию, — начала она. — По-моему, Бенедикт вне подозрений. Если бы он хотел захватить трон, то он бы давно сделал это прямым, военным путем. У него было столько времени, что он вполне мог подготовить успешную атаку, даже на отца. Все мы знаем, как он силён в бою. Ты, с другой стороны, наделал таких ляпов, которых никогда не допустил бы, будь ты злоумышленником. Поэтому я верю твоей истории насчёт амнезии и всего прочего. Никто не позволил бы ослепить себя в стратегических целях. Жерар почти доказал свою невиновность. Я готова думать, что он остался наверху не столько из желания защитить Бранда, сколько именно для этого. В любом случае это выяснится очень скоро. За Рэндомом все эти годы неустанно следили, у него просто не было возможности что-то предпринять. Из нас, слабого пола, у Флоры не хватит мозгов, у Дейдры смелости, у Льювиллы нет никаких мотивов. Она счастлива где угодно, но только не здесь. А я, конечно, не виновна ни в чём, кроме злых умыслов. Остаётся Джулиан. Способен ли он на это? Да! Он хочет власти? Конечно! У него были время и возможности? Снова, да! Это он.       — А зачем ему было убивать Каина? Они ведь были большими приятелями.       Фиона фыркнула, поправляя локон.       — У Джулиана нет друзей. У него ледяное сердце, которое оттаивает только при мысли о самом себе. Да, последние годы казалось, что он сблизился с Каином больше, чем с остальными. Но даже это... даже это могло быть спланировано заранее. Он мог разыграть дружбу, пока в неё все не поверили, чтобы в любое время не попасть под подозрение. Я считаю, что Джулиан на это способен. Ему неизвестно, что такое сильная привязанность.       Корвин покачал головой:       — Не знаю... он сдружился с Каином в моё отсутствие, поэтому я знаю об их дружбе только от других. И всё-таки: если Джулиан искал себе близкого человека, похожего на себя самого, я могу понять это. Они были во многом похожи. Я думаю, они дружили по-настоящему. Невозможно годами обманывать друг друга, если только другой не глуп, как пробка, а Каин не был дураком. И... ты сама сказала, что твои доводы интуитивны, субъективны и всё такое. Мои тоже. Не нравится мне думать о том, что кто-то может быть таким гадом, что подстроит этакое своему единственному другу. Вот поэтому я и считаю, что в твой перечень вкралась небольшая ошибка.       Фиона вздохнула — театрально, с оттенком раздражённой снисходительности:       — Корвин, ты ведь не вчера родился, а несёшь такую ерунду! Долгое пребывание в том странном мире, кажется, изменило тебя. Раньше бы ты смог увидеть очевидное, как вижу это я.       Корвин повёл бровью, но лицо у него оставалось всё таким же невозмутимым:       — Вероятно, я и вправду изменился. Мне это больше не кажется очевидным. А, может, это ты изменилась, Фиона? Та малышка, которую я знал раньше, не была такой циничной. Раньше для тебя все тоже было не столь очевидным.       Фиона мило — подозрительно мило — улыбнулась:       — Никогда не говори женщине, что она изменилась, Корвин. Если только она не изменилась к лучшему. Когда-то ты и это знал. Но, может быть, ты всего лишь одно из Отражений Корвина, посланное сюда страдать и запугивать? Неужели настоящий Корвин где-то посмеивается над нами?       — Я здесь и не посмеиваюсь.       Она вдруг рассмеялась — громко и заразительно:       — Так оно и есть, я только что решила, что ты это не ты! Слушайте все! — крикнула она, вскакивая. — Я только что обнаружила, что это не настоящий Корвин! Наверняка, это одно из его Отражений! Только что это Отражение заявило, что верит в дружбу, душевное благородство и прочую ерунду, о которых поётся в душещипательных романсах! Совершенно очевидно, что я права!       И все, включая меня, Бенедикта и Льювиллу, перестали делать вид, что заняты своими делами, и уставились на неё. Фиона снова расхохоталась и рухнула обратно в кресло, будто её отключили.       Вот так номер. Видимо, Фи слегка перебрала. Хотя... нет, не перебрала. Она всегда была немного странной, да. Ужиться с Блейзом и Брандом — это вам не хухры-мухры. А слушать лекции Дворкина по магии добровольно? О, да. Нормальные люди так не делают. Но сейчас... сейчас её взгляд будто резонировал с чем-то, чего я не видел.       Флора мрачно пробормотала что-то себе под нос и снова отвернулась к Дейдре.       — Если Отражение, то пусть будет Отражением, — буркнул я и вернулся к Бенедикту и Льювилле. — Ну? Что сказал тебе Джулиан?       Она пожала плечами, как будто это был пустяк:       — Да ничего особенного. Извинился за то, что резко высказался в мой адрес. Сказал, что не считает меня замешанной.       Я чуть приподнял бровь.       — Прямо так и сказал? Без намёков? Без подколов? Это на него не похоже. Он обычно свои извинения выдаёт в комплекте с ядом. Может, это была наживка?       Она прищурилась:       — Рэндом, меня не на что наживать. Я давно не была в Эмбере и при первой же возможности уеду обратно в Рэмбу. Там — мой дом. Здесь — интриги и подозрения.       И вот тут у меня внутри что-то клацнуло. Не из-за слов, а из-за того, как она их сказала. Слишком ровно, будто заранее выучила.       — Ну как скажешь, — пожал я плечами. — Только на твоём месте я бы не терял бдительности. Извинения от Джулиана — это как тёплый приём у Фионы: если случилось, значит, кому-то это зачем-то надо.       — Ты хочешь меня запугать? — холодно спросила она.       — Я? Ни в коем случае. Просто напоминаю, кто твой собеседник. Он, конечно, белый, но это больше про цвет одежды. Пушистости там ни с какого ракурса не наблюдается.       — Спасибо, учту, — сказала она тихо и потёрла лоб, как будто у неё начиналась мигрень. — А сейчас, если вы не против, я пойду. Уже поздно, и я устала. И вряд ли добавлю что-то полезное. Лучше посмотрим, что будет с Брандом завтра.       — Я провожу, — тут же предложил Бенедикт. — Всё равно собирался уходить.       — Благодарю, — сказала она и, прежде чем развернуться, взглянула на меня. — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, Ви, — ответил я.       Не знаю, с чего вдруг вырвалось это «Ви». Наверное, хотел, чтобы хоть на секунду между нами повисло что-то похожее на тепло. Даже если его не было. Даже если я знал, что его не было.       Бенедикт кивнул мне на прощание. Я ответил тем же — почти зеркально, но без того же величия. Они с Льювиллой направились к выходу, где их перехватил Корвин и что-то спросил у них на пороге. Снова эти скупые кивки, формальные «спокойной ночи», и дверь за ними мягко закрылась. Почти театрально, как занавес.       Я опустился у камина, взял кочергу и поворошил угли. Всё равно нечего было делать. Надо же было как-то отвлечься от мысли, что мы, возможно, сидим в одной комнате с убийцей. Или с будущей жертвой. Или с кем-то, кто пока ещё не решил, кем именно он станет.       — Для нас больше дров не подбрасывай, — отозвалась Дейдра.       Я обернулся.       — Мы с Флорой тоже идём спать, — уточнила она.       — Ну и ладно, — кивнул я, отставляя кочергу. — Спокойной ночи!       Флора и Дейдра улыбнулись — одна как будто через силу, вторая как будто сквозь сон. И обе — как Льювилла до них: с той вымученной вежливостью, которой прикрываются, когда на самом деле ничего не хочется ни говорить, ни показывать. Корвин проводил их до двери и тоже пожелал спокойной ночи.       — Узнал что-нибудь новенькое и полезное? — спросил я, когда дверь за сёстрами закрылась.       Он пожал плечами:       — А ты?       — Собственные мнения, догадки, — сказал я. — Никаких новых фактов. Мы пробовали решить, кто следующий в списке.       — Ну и!.. — Корвин смотрел на меня, но видно было, что мысли его блуждают.       — Бенедикт считает, что у тебя с ним равные шансы. Ты или он. Конечно, если это не твоих рук дело. А ещё он думает, что твоему приятелю Ганелону следует быть осторожней.       Он нахмурился и уставился в огонь. Пламя плясало на его лице, и всё-таки я не мог сказать, что оно отражалось в его глазах.       — Ганелону... да, это мысль. Мне бы следовало самому подумать об этом. Насчёт равных шансов он тоже прав. У него, пожалуй, шансов даже чуть больше: они ведь знают, что после провала их спектакля я настороже.       — Ну, знаешь ли, если нам известно, то Бенедикт также настороже. Он ухитрился довести это до сведения каждого. Сдаётся мне, он сам не прочь, чтобы они попробовали.       Корвин усмехнулся:       — Да, шансы в самом деле равны.       — Бенедикт тоже так сказал, — пожал плечами я. — Разумеется, он знал, что я всё тебе передам.       — Хотелось бы мне, чтобы он снова начал разговаривать со мной, — пробормотал Корвин, отводя взгляд. — Что ж… ничего не поделаешь, — и вдруг вскинул руку, как будто отмахивался от назойливой мухи: — Ну их всех к чёрту!       — Ну и правильно, — хмыкнул я. — В любой непонятной ситуации просто посылай всех к чёрту. Глядишь — и станет понятней.       Корвин поднял бровь и искоса взглянул на меня:       — Это ты из личного опыта?       — Ну а что? — я пожал плечами. — Я, можно сказать, всю жизнь так и живу. Ну, не прям всю — где-то с тринадцати началось.       — Переходный возраст?       Я фыркнул:       — Может, и так. А может, просто понял, в каком дерьме мы на самом деле все живём.       Признаться, прозвучало это как-то слишком мрачно, особенно по моим меркам. А Бранда нам ещё хватит, чтобы грустить, спасибо. Поэтому я перевёл разговор в сторону:       — И вообще, можно подумать, у тебя переходного возраста не было.       — Был, — отозвался он, глядя в огонь.       — И что, ты тоже был тем, кого педагогически списывали в «трудных»?       — Можно и так сказать.       — Гм. Не верится. У меня как-то в голове складывается образ Корвина, примерного сына, ходящего по струнке и приносящего хорошие отметки.       — Я был не настолько забитым, — отозвался он с усмешкой.       Я хмыкнул. Конечно. Вспоминая его рассказ про гувернантку, вообще удивлён, как он дожил до совершеннолетия, не сбежав в Отражения.       — Но если серьёзно, — продолжил он, — осознанность ко мне пришла позже. Годам к шестнадцати, наверное.       — Неплохо. И кто поспособствовал?       — Думаю, Дейдра. Она была маленькая. Без матери. Отец… ну, ты знаешь. Нам с Эриком пришлось как-то это компенсировать.       От «нам с Эриком» внутри у меня что-то чуть перекосилось, но я проглотил реплику. Не то чтобы момент был подходящий.       — А я думал, ты скажешь: «стратегия наследования», — буркнул я.       — В шестнадцать? Нет. Тогда ещё отец был в Эмбере. Вопрос о троне не стоял… — он вдруг замолчал, а потом резко отмахнулся: — Впрочем, хватит. А то ещё немного — и я правда начну обсуждать наследование.       Я коротко усмехнулся и, сам не зная зачем, выдал:       — Лучше поцелуй.       Серьёзно, я бы хотел сказать, что продумал этот момент. Что хотел поймать его в слабости или что-то проверить. Но нет. Это просто... выскользнуло.       Корвин чуть приподнял бровь. Не скептически — скорее как человек, который примеряется к мысли, не спешит, взвешивает. И взгляда он не отвёл — наоборот, чуть сместил его вниз.       — Да шучу я, — сказал я быстро, поднимая руки в притворной капитуляции. Но это было последнее, что я успел сказать, потому что Корвин вдруг наклонился и коснулся губами моей шеи.       Я замер. Не потому что испугался, просто... меня как будто на секунду выключили. Взгляд уткнулся в стену, мысли превратились в белый шум. Руки у меня всё ещё были подняты — в капитуляции, да. Только теперь не было понятно, перед кем.       Нет, меня и раньше целовали в шею. И не только туда. Так что, по идее, ничего нового. Но, чёрт подери, Корвин делал это как-то не так, как все остальные. И вместо того чтобы, как нормальный человек, отстраниться, я вдруг захотел откинуть голову назад и сунуть руки ему в волосы.       Я, честно говоря, не знал, в чём дело — может, у него техника какая-то особая, чёрт его знает, где научился. Но факт остаётся фактом: мозги у меня сказали «до свидания» и ушли. И наверное, именно поэтому я вообще не заметил, когда Корвин отстранился. Или он не отстранялся, а просто я отключился. Часы в голове хрюкнули и сдохли вслед за мозгами, мысли — туда же. Дышать тоже, кстати, не особо получалось, как будто он по дороге забрал себе это право. Я даже попытался, чисто для вида, мысленно на себя разозлиться, но и тут ничего не вышло.       — Ну, ты и драматург, — сказал я вместо этого. Просто потому что молчать в такой ситуации было бы как-то совсем обидно. А может, у меня просто в затылке горело. Или, ладно, не только в затылке. — И ведь даже без вступительной речи.        Корвин пожал плечами, потом протянул руку и убрал с моего лица прядь волос.       — Прости, обычно в таких случаях я читаю сонет. Видимо, сбился с шаблона. Хочешь, в следующий раз исправлюсь.       Я фыркнул:       — Нет уж, спасибо. Чего мне сейчас действительно хочется, так это кофе.       — Мне тоже, — кивнул он. — Жаль, что в Эмбере он не пользуется популярностью. Завести бы хороший...       Он бросил взгляд в окно. Потом — на меня.       — Ладно. Пошли. Надо хоть немного поспать. А то вдруг завтра Бенедикт устроит собрание, или Джулиан решит, что мы захватили трон, и явится с арбалетом.       Я взглянул на него. Он выглядел так, будто и не сдвинулся с места — тот же Корвин, то же лицо, тот же взгляд. И всё бы ничего, но левая сторона моей шеи всё ещё горела. Возможно, это меня и добило.       Мой мозг тут же затребовал какой-нибудь идиотский комментарий — в качестве заземления. Ну или саботажа. Или просто чтобы посмотреть, что он на это скажет. Поэтому я открыл рот и выдал:       — Сначала загляни под кровать.       Прозвучало так, будто я сам не до конца понял, что имею в виду. Хотя, наверное, понял слишком хорошо.       Корвин вскинул бровь:       — Здесь нет кровати.       Я пожал плечами и преувеличенно серьёзно посмотрел на него. Он посмотрел в ответ — тем своим фирменным взглядом, от которого никогда не знаешь, чего ждать: сейчас он скажет что-то важное или прикопается к твоим ботинкам. Наверное, это и было последней каплей — или его лицо, или просто то, что я наконец-то перестал держать себя в кулаке, — но я захохотал. И, к своему стыду, остановиться смог далеко не сразу.

***

      — Жаль, что ты не догадался вместе с ружьями прихватить немного кофе, — пробормотал я, когда мы вышли из гостиной и зашагали к лестнице. — Я бы с удовольствием выпил чашечку.       Корвин метнул в мою сторону быстрый взгляд, чуть-чуть не в лицо — скорее в область шеи. Ну да, туда, где сейчас точно осталась пара весьма выразительных отметин. Я на секунду подумал, не отодвинуть ли волосы — показать ему, где он там расписался, — но потом передумал. В коридоре для таких трюков не самое подходящее место, да и я сам не был уверен, хочу ли видеть, как он на это посмотрит.       — А бессонницы у тебя не бывает? — спросил он, как бы между делом.       — Нет, по вечерам я обожаю выпить чашечку-другую кофе, — ответил я, будто мы обсуждали погоду. Впрочем, с его лицом Корвин мог бы обсуждать и конец света — тон всё равно не менялся.       — Мне страшно хочется кофе по утрам, — сказал Корвин. — Ничего, уладим это дело, привезём и кофе.       — Утешил, нечего сказать. Но идея неплохая... — я потёр переносицу и вдруг вспомнил Фи с её «это ненастоящий Корвин». — Да, кстати, какая муха укусила Фиону?       — Она считает, что всё это дело рук Джулиана.       — Что ж, возможно, она и близка к истине.       — А Каин?       Я пожал плечами и уставился в точку перед собой, как будто от концентрации мысли станут логичнее:       — Предположим, что мы имеем дело не с одним человеком. Скажем, их было двое. Джулиан и Каин, к примеру. В конце концов, они рассорились, Каин проиграл. Джулиан решил избавиться от него и использовал его смерть для того, чтобы одним махом ослабить, кстати, и твои позиции. Нет хуже врагов, чем бывшие друзья.       И пока я говорил, почему-то вспомнил ту их давнюю историю с Эриком. Дуэль. Ссылка. Земля. Хотя, вроде бы, и не пытался параллелей проводить — но они сами всплывали. И за ними — эти чёртовы фотографии. Я выкинул их из головы. Сейчас не время.       — Всё это без толку. У меня голова кругом идет, когда я начинаю рассматривать варианты. Либо нам придётся ждать, когда случится что-нибудь ещё, либо...       Я не услышал, что Корвин говорил дальше, в следующую секунду он внезапно ушёл вперёд, будто мы не шли плечо к плечу всё это время. Словно кто-то ускорил ленту времени, но только у него одного.       — Эй, куда ты, подожди! — крикнул я, прибавляя шаг.       Он остановился и посмотрел вниз — с таким выражением, будто сам не понял, как оказался на два метра впереди.       — Извини, сам не знаю, что со мной, — сказал он и криво усмехнулся. — Наверное, финишный рывок.       — Нервная энергия, — хмыкнул я, нагоняя его. Остаток пути мы шли молча. Судя по его лицу, он вернулся к мыслям о Каине. Я не мешал.       — Ну, спокойной ночи! — сказал я, когда мы остановились у его двери.       Корвин посмотрел на меня и улыбнулся:       — Спокойной ночи, Рэндом!       Я кивнул и пошёл к себе. Лестница скрипела, стены по пути были всё те же. Только вот когда я шагал в темноте, мне вдруг почудилось какое-то движение на стене. Тень. Чуть в стороне. Не звук, не шаг — просто… будто что-то скользнуло.       Хотя, может, мне показалось. В темноте чего только не привидится.