Понарошку

Тусклый жёлтый листок медленно спланировал с клёна прямо на Мишкино плечо, не сумел зацепиться выступами-лапками за кожу косухи и неуклюже свалился вниз, на мокрую и грязную питерскую мостовую, всем своим видом напоминая, что сентябрь уже стоит на пороге. Миха вздохнул, выпустил струйку сигаретного дыма и прислонился затылком к шершавой кирпичной стене. — Эй, Горшок, давай, погнали! — крикнул ему Дэн, один из новых приятелей-панков, с которыми он познакомился в клубе после выступления. — Чё ты там застыл? — Задумался, — ответил Миша и полез вслед за пацанами по полуразрушенной лестнице на второй этаж заброшенной больнички. — Во, видишь, как тут круто! Атмосферно, ёпта, — Дэн обвел руками грязные облезлые стены, сплошь исписанные фразами «Punks not dead», «Анархия — мать порядка», названиями зарубежных групп и матюками вперемешку с неприличными рисунками. — Классно, — восхищённо согласился Миха и достал из кармана маркер, чтоб оставить здесь и свою надпись. — Жалко, Андрюхи нет, он бы такую картину забабахал! Он охеренный художник, на самом деле. — А где он? — поинтересовался Кир, который тащил тяжёлую бутыль пива, и потому еле нагнал ребят. — Давно не появлялся. — В деревню к бабке уехал, каждый год там тусуется. Это для него место силы и кладезь вдохновения, — рассмеялся Миша, размашисто выводя на остатках голубой настенной краски слова «Король и Шут». — Блять, Кирюха, офигенный ирокез у тебя. Я тоже такой хочу. — Так а нахуя тогда ты подстригся опять как новобранец? — Батя заставил. Он меня задрал. Уйду я скоро нахрен из дома, — сумрачно заметил Мишка, устроившись на груде битого кирпича, и вздрогнул, когда из тёмного угла послышался низкий хриплый голос. — Не в ирокезах счастье, пацанва. Миха переглянулся с Дэном, а Кир вдруг сказал благоговейным шёпотом. — Сокол… Ты, что ли? — Я, — кашлянул незнакомый Мишке Сокол и ловко выбрался в круг светлых лучей от неяркого фонаря, пробивавшихся через давно разбитое и скалящееся осколками окно. — Это кто? — шёпотом спросил Миха. — Да так… Чувак один местный, реальный панк! — Этот? — недоверчиво хмыкнул Миша, уставившись на довольно обыкновенного парня лет двадцати пяти, одетого в неброскую чёрную кофту и классические синие джинсы. — Чё, думаешь, если не носишь ирокез, косуху и цепи, то всё, ты не панк? Ещё наверно надо блевать на каждом углу, валяться обдолбанным в общественном туалете, ссать в подъезде и посылать каждого встречного на хуй? — прожёг его взглядом Сокол, источая такую незыблемую уверенность в себе и просто гигантских размеров похуизм к мнению окружающих, что Мишка захлопнулся и сразу беспрекословно признал в нём истинного панка. — Засунь свои шаблоны в задницу. Эй, парни, не угостите меня пивом? — Садись, — с готовностью отозвался Дэн и открыл бутылку. Мишка сперва присматривался к незнакомцу, но потом осмелел и присел ему на уши, толкая свои телеги и расспрашивая всё о панк-культуре и особенно о зарубежных группах, про которые знал так мало. Они много философствовали, то спорили, то соглашались, и наконец Сокол обнял Миху за плечо и сказал ему: — Послушай, Мишаня, панк — это в первую очередь свобода. Свобода во всём, без границ, рамок и прочей хуеты. Усёк? Никаких ограничений. Мораль, закон, религия — нахуй это всё. Но только, блять, есть такая хуйня, что твоя свобода размахивать руками заканчивается ровно у кончика носа твоего соседа. — Какая ж это свобода, если и она заканчивается? — удивился Мишка. — А вот такая. Парадокс, нахуй. Твоя свобода — моя неволя. И наоборот. Горшок кивнул и знатно загрузился, а Сокол рассмеялся и хлопнул его по спине. — Расслабься, чувак. Просто живи так, как хочешь, ярко и на всю катушку. Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал. И плевать, что о тебе подумают. Это их проблемы, а не твои. — О, вот это правильно! — согласился Миха, и они ещё долго разговаривали, орали песни и пили дешёвый портвейн, за которым метнулся в пивнушку Дэн, когда закончилось пиво. Распрощавшись с парнями в середине ночи, чтоб вернуться домой до прихода отца с дежурства, Мишка быстро шёл по городу, вдыхая позднюю августовскую прохладу, смотрел на звёзды и думал о чёртовом Андрее, который, огорошив его своим любовным признанием, разобрался с отчётом по практике, отыграл как ни в чём не бывало концерт и, радостный, свалил в закат к бабуле. — Вот же скотина князевская. — беззлобно огрызаясь, бормотал себе под нос Миха, с каждым шагом прикладываясь к зелёной бутылке с узким горлышком, что так предусмотрительно захватил с собой в долгую дорогу, — оставил меня в одного разбираться с этой херью, которую кто-то придумал называть любовью. Я чё, виноват, что его извращенный писюн топорщится, когда он жмётся ко мне? Мне это нахрен всё не надо. Умное слово, блять, такое нашёл ещё. Демисексуал, ага. Я, сука, когда он вернётся, такого демисексуала ему покажу, кровью нахрен плеваться будет. Мишка гордо выпрямился, колесом выставив грудь вперёд, пересёк ещё пару пустынных улиц, в красках представляя, как будет выколачивать блажь из дурной башки Андрея, а потом вспомнил вдруг беззащитно вытекающую из неё же струйку крови в тот вечер, когда их отмудохали гопники, и устыдился своих мыслей. — Не, нафига мне его бить… Жалко даже. Придурок, влюбился в меня. Вот сука, угораздило… Андрюха, ну нахуй это нам? Ты же классный парень, на самом деле. Талантливый до чёртиков. Миша снова задумался, хлебнул портвейна, вспомнил, как красиво и одухотворённо выглядит Андрей, когда сочиняет или рисует, как заразительно смеётся, отколов такую шутку, что все вокруг выпадают в осадок, как насмешливо ползёт кверху его бровь, когда он над чем-то иронизирует, и вдруг остро осознал, что соскучился. Очень захотелось увидеть Князя, заглянуть в его голубые глаза, весело напрыгнуть со спины, повалив на пол, запустить руку в волосы и… И поцеловать. Поцеловать, сука! Напористо и нагло, как тогда у подъезда, но только по-настоящему, от души, не заботясь о том, что скажут люди вокруг. — Ай, бляха-муха. Это-то чё за хуйня со мной?! — вслух вскричал Горшок и замер как вкопанный посреди проходного двора, через который срезал путь. — Уж я-то точно не гомик. Я мужик! — Эй, мужик, отвали и дай поспать! Иди дома у себя ори, алкаш! — крикнул ему кто-то из открытого окна на втором этаже. Миха громогласно заржал, показал невидимому блюстителю порядка фак и побрёл дальше. — Пошли все на хуй! Оковы, рамки — это всё хуетень, Сокол прав! Кому какое дело, кто мне нравится, девочки или мальчики. Я свободный человек, я волен делать, что хочу! Понимаешь, да? Хочу целоваться с Андреем, и буду, и хуй на всё. Тем более, он тоже этого хочет. Вот так вот, господа! — Миха выразительно оглядел пустую улицу, светло-серую в предрассветный час, и раскланялся во все стороны, будто актёр после спектакля. Внешне он напоминал городского сумасшедшего, и всё происходящее знатно веселило Миху. Он ввалился домой, разбудив маму и брата своей возней в прихожей, нашёл в столе тетрадь с записями Андрея, плюхнулся на кровать и принялся её листать, в который раз вчитываясь в знакомые строчки. Хмельная голова соображала туго, а буквы скакали, но Мишка не сдавался и продолжал читать, а потом вдруг приложил клетчатые листики к губам и натурально поцеловал пахнущую целлюлозой страничку, оставив на ней след от слюней.