1
23 июня 2022 г., 21:33
Это же так вдохновенно, успокаивающе, пронизывающе, это дарит сотню мыслей и отбирает сотню минут — а никто не замечает, и они ускользают, тоже не замечая. Это — прогулки по лесу: зелёные папоротники и хлюпающие грязевые ванночки следов, это «дети, давайте побрызгаемся спреем от комаров!», спутанные детские кудри с забившимися мошками. Это всё на входе, на вытоптанных, прошпигованных лыжными палками скандинавских ходоков, тропинках, но Аарон идёт дальше. Аарон дышит усталостью, закручивает телесные пружинки — тренировки как жесть, грубые перчатки, все говорят: «выбивают пыль из костей». Аарон цедит: «вместе с ними же», забирается вглубь, лес шуршит тишиной.
Тает под ногами, переливается писком комаров и назойливых паутов — где-то рядом озеро, манит к себе множеством дорог, но обратно не выведет ни одна из них. Лес закрывает спину зарослями жимолости и дикой малины, озёра дышат водорослями — синеватый успокаивающий дурман. Обнимает за плечи еловыми лапами и мелкими пихточками, тоненько смеётся свистящими мышами и сусликами, кричит рыбными канюками, дышит таволгой и прорастает чагой. Грибными спорами сквозь уставшее тело, теплым ветром под рукава футболки, Аарон не запоминает дороги. Лес наступает, сковывает, в лесу сотни полян, сотни озёр, всё это — лёгкие леса. Они больше света, больше мира, больше неба — его Аарон совсем не видит, только ветки-рёбра. Трава сереет, становится тише, уже ничего не шуршит, не летает, не хлюпает, только вдыхает. Растягивает огромное лёгкое вширь и вдоль, лес резко затекает, недоговоривший, перебиваемый, лес не понимает, а больше всего не понимает Аарон.
Время киснет киселем, кеды вязнут в ягодной гуще, та упрямо тянет их, старается уволочь в себя. Щелчок, хлопок, вспышка, — сцена снята, съёмки закончены, до свидания, только это не кино, — Аарон забывает всё-всё: и Кейтлин — его нимфу в мокрых носках, и Эндрю — чудо, готовящее печенье в черной футболке, с сыпучими белыми разводами. И Ники — лето для него пора посинения губ и плаванья до судорог, у Аарона стираются лица, голоса, время закручивает их в спираль. Время не оставляет следов, лохматит лес, он прямой, как манекен, не манит и не отталкивает, молчит, ошарашенный. На Аарона смотрят детские коленки — остро заточенные бритвы, прикоснись и отрежешь пальцы, коленки заточены зернистым асфальтом и щебёнкой, холодным кафелем и падениями с деревьев.
Аарон вдыхает.
И видит мальчика, который верит в сказки Тильды, она воркочет, вливает в него сладкий страх, он обрастает коркой и краснеет, наливается током. Бьёт изнутри, мальчик видит, как в кино: папу, невиданного и таинственного, умеющего играть на банджо, громко смеяться, с сильными руками, он подбрасывает улыбающегося мальчика, щекочет его, покупает мороженое и ставит бассейн во дворе. Папа — колкая бородка и зачесанные назад волосы, он белобрысый в рыжину, король огромных фур и рулевого колеса. Его фура раскрашена синим, с белыми буквами, с довольными коровами, летающими на воздушных шарах.
Папа разбивается, закованный, закупоренный в фуре, и шины поют оглушающим треском, папу подрезают и гнут железо кабины. Фура сворачивает шею и грустно опускает голову, а часть кровавого месива папы стекает в решетку кондиционера. Ярко-красное, мякоть крупной сладкой сливы, посыпанное сахаром — разбитое стекло, — папа вылетает через серые ограждения, стукается о сосну, в чаячьем полете ломая пальцы и теряя зубы, папа тонет в высокой траве, а вместе с ним тонут вывернутые косточки.
Мальчик представляет, как вылетает так же, хоть никогда не ездит на машинах, это же просто монстры — злые ящеры, дышащие бензином, их глаза подведены оранжевыми поворотниками, рты приоткрыты. Полезай, дружок, в нефтяно-масляное, поршень двигателя превратит тебя в энергию и эту машину никогда не догонит рассвет. Монстры чертовски дорогие и требуют гигантской ответственности — нужна не одна Тильда, а штук двадцать, одинаково пьяных копий, и все равно такую им не вывезти.
Мальчик всё равно представляет — новостные сводки газет плачут по каждому ребёнку, валяющемуся на автотрассе, заплачут ли по нему? Сахарно-розовые внутренности сотрут под собой разметку, растрескается голова, и желейные извилины разнесутся на метр вперёд. Мальчик видит полёт — резкий, рваный, со сломанной шеей, и шлепок, как блин на промасленную сковородку, только не зашипит. Разольётся тёмная, совсем черная ночью, как густой клюквенный сок, кровь — к утру подденется прозрачной плёнкой, проникнет во все трещинки, во все асфальтовые дыры, люди выстроятся кругом и будут закрывать рты руками — нарочито медленно, тоскливо, и никто не вызовет медиков. Мальчика даже не похоронят, не поставят монумент — огромный, раскрывший рот утёнок, — не сделают гравировку на надгробии, не принесут игрушек, конфет, цветов и слёз. Тильда закопает его в саду и забудет, через неделю будет искать, рыскать по комнатам, расчёсывая синяки и орать.
Аарон выдыхает.
И задыхается. Аарон помнит — эффект бабочки, подпалишь чёрные крылышки и схлопнешься, сотрешься, нельзя говорить, нельзя трогать, нельзя видеть. В глазах мальчика проскальзывает автотрасса, невинно убиенные дети в рваных сандалиях и они же, абсолютно живые, откусывающие куски от шоколадных батончиков. Много тающего приторного шоколада и арахиса, мальчик моргает, выключает автотрассу. Аарон зажмуривается, ожидая хлопка, — куда, к кому он перенесётся, превратятся ли обожжённые крылья в кошмар или наоборот, мальчик прыскает.
— Это трещина, — говорит он, — здесь все забывают. Ты забудешь, и я забуду. Не бойся.
Аарон разминает затёкшие веки, чувствует, как вспоминает что-то ещё — сначала в нос бьёт запах салатов, но мальчик прикладывает палец ко рту. По губам и до переносицы расползается синяк, сине-жёлтый оазис, нарисованная карта несуществующего острова. Чёртова Антилия. Взгляд Аарона соскальзывает с мальчика — наверно, он для этого притормаживает, — и осматривает лес. Тот стынет и обмерзает, покрывается серой коркой, пауты и комары замолкают, небо яркое, и несутся взбитые облака. Мальчик опускает руку, в его глазах мелькают те же дети — соседские, вычищенные мочалками и зубными щетками, откормленные печеньями и мороженым. Дети по утрам пьют какао и энергичный заяц улыбается с жёлтых банок, мальчик какао не пьет, у него с недавних пор есть бог.
Аарон вдыхает.
Мальчик, за пять центов только половинка котлеты, если хочешь больше — не плачь, не бей кулачками стеклянную витрину, а забейся в угол палетки и жди, пока торговец насытится измазанным в помаде женщинами. Торговец грузный, футболка лопается на животе, улыбается позолоченными зубами женщинам, загорелым, красящим губы в розовый и со звенящими браслетами. Бронза на руках, позолота на зубах, торговец обнимает женщину в глубине палатки, щиплет её за бёдра, а ты, мальчик, жди, прячься под столом. Торговец складывается на женщину, женщина перекладывается на него, и помада цвета варёной свеклы — мальчик хочет её съесть, не вилкой в правой руке, а просто руками, испачкавшись до локтей. Торговец провожает женщину, прикрепляя взгляд к юбке, стирает свекольные отпечатки с щёк — синеватых от щетины и красноватых от крепких засосов, мальчик, ты не хочешь знать, что это такое.
Он понимает, прощает, и гладит по голове — мальчик, ты слепнешь от счастья, и слёзы подогревают веки, ты рассказываешь всё-всё: и то, что иногда Тильда странная, не открывает глаз и не спит, бродит, как в аквариуме; и что никогда не называешь её мамой, ей это розовое, пуховое словечко не идёт. Ей идёт что-то чёрное, горелое, вымазанные в саже и серебристой золе, показываешь ожоги на пальцах, обуглившиеся фаланги — так она учит тебя поджигать спички. Торговец вытирает тебе лицо, стирая синяки и линии на ладонях, превращается в твоего бога, в Иисуса Христа, Шиву, Будду во плоти — даёт тебе и котлеты с грубой спинкой, и салаты, и ядрёного цвета сок. И ты, мальчик, чистишь ему обувь, накладываешь салаты, стоишь за прилавком и лопаешься от котлет.
Панировочная кожица царапает желудок, пока торговец царапает косточки бюстгальтера женщины в фиолетовых шортах. Она безбожница, богохульница, никаких котлет и запечёных куриных крылышек, только салаты — капуста и морковь, а ещё к палатке подъезжает на красном чупа-чупсе, как говорит торговец. Маленькая машина с глазами, натянутыми на брови и глупо открытым ртом, ты, мальчик, побаиваешься на неё глазеть, а твой бог подминает женщину под себя, фиолетовые шорты собрались на уровне лодыжек. Подметай пол, мальчик, панировочная котлетная шкурка дерёт желудок, твой бог никогда не даст тебе плохого — салаты отравляют всё внутри тебя, от толстых пищеводных стенок до хрупких кишков, в тебе ходит боль, медово-яичная, цвета неспелой облепихи, от косточке к косточке. Ночью закручивается спиралью, а утром подметаешь, ешь, и слепнешь от его нимба.
Аарон выдыхает.
— Присядем? — мальчик отходит и садится на поваленное дерево, с тёмной корой и следами от спиленных сучков. Воздух обморожен и не пахнет ничем, но мальчик улавливает вопрос и поднимает глаза.
— Что такое трещина? — Аарон скрипит словами, как старик, подпевают колени.
— Это призрак. Застывшее междумирье — растянутая секунда от «было» до «есть», — мальчик проходит ладонями по бревну и поднимает улыбку. — Я её не создавал, я в неё попал. Нет, не так, она попала в меня. Я гулял по лесу, и мне хотелось поделиться кое-чем с кем-нибудь, очень сильно хотелось. Но теперь понимаю, что хочется больше слушать, чем рассказывать, хотя я так много рассказал. Расскажи и ты что-нибудь!
Склеенные по-детскому слова звучат несуразно, даже смешно. Такие, как мальчик, обычно сдают старших братьев и сестёр, вопят, пока не получат желаемое и говорят «нет» с удвоенной «н» — ведь заставляют есть мерзкие макароны. Но мальчика находит трещина, — Аарон почти понимает, что это, но шок вытесняет это понимание, — таким, наверное, полагается цитировать Гёте и Цицерона, но он колупает кору, болтает ножками в сандалиях, трещина ещё не пахнет хрупкостью. Мальчик уверен, что его не откинет обратно в автомобильный страх, в жидкое несварение от испорченных салатов и мозоли из-за мокрых тряпок. Мальчик поворачивает голову к Аарону и ждёт, в глазах переливается не автострада, а ошарашенное, намного старше, лицо.
— Что... тебе рассказать?
— Ты перестал бояться машин?
— Я перестал верить Тильде, — говорит Аарон, — сначала по чуть-чуть, копаясь в почте, залезая в комоды и шкафы, вчитываясь в нудные официальные бумажки, типа свидетельства о рождении. Потом совсем, мне помогли, пусть довольно грубым способом. Езжу на машинах каждый день, каждый день щёлкаю ремнём безопасности, каждый день проверяю тормоза. Он не разбивался, не водил фуры, этот твой любитель банджо, его вообще не было. Совсем.
Мальчик хмыкает.
— А может быть и был. Ты ведь не знаешь точно, врала она или нет?
— Может быть, — лавирует Аарон, — о чём ещё рассказать?
— У меня есть семья и друзья?
— Да. У тебя есть брат, близнец, у нас сложные отношения и больше недопониманий, чем взаимной любви, но мы стараемся из них выкарабкаться, выплыть. Он любит уток, гусей, чёрных лебедей, больших слонов в красных попонах, готовить поздно ночью и есть, когда один глаз слипается; брат не смеётся, если вы не одни, а если одни, то прыскает — и тебе радостно, что он может прыснуть. Он ненавидит зоопарки и цирки, ты мечтаешь туда попасть; он не переваривает репортёров и телевизоры, ты же обожаешь объективы камер и некоторые программы; он ненавидит просьбы, неважно от кого, ты же ждёшь, пока твой бог попросит протереть на полке — помню, как пахнет салат с тёртой морковкой. У тебя есть ещё кузен — он выходит из всех самых смешных мультиков, он словно джокер с карт, только добрый, ловит раков, потом ноет и показывает распухшие пальцы своему бойфренду. И друзья, у тебя много друзей, от трудоголика до католички, иногда они бесят, иногда — любишь их безвременной, безграничной любовью — только они вряд ли об этом догадываются.
— А у меня есть... любовь?
Аарон прыскает, опуская голову.
— Да, у тебя есть бойфренд, и нечего так выпучивать глаза. Самый лучший из возможных бойфрендов, самый лучший игрок, — кажется, не говорил, ты профессионально занимаешься спортом, — ты бы видел его на поле, он быстр, как рассекающая губу или бровь рана, умеет запускать бумеранги и находить лестницы на крышу. У него каждый шрам — храм, — в нем живёт наш дьявол, в тонком рассекающем лопатку порезе и в отпечатке от утюга. Прикасаясь к нему и говорю, что все это — поцелуи ангелов, играющих на небесных арфах и взбивающих облака, поцелуи не бывают уродливы и некрасивы, он чертовски смущается. Он не переодевается вместе со всеми, либо в душных кабинках, либо после всех, жду его у входа, он ужасно быстро завязывает шнурки — вообще мастер вязать разные узлы, от корабельных до специальных, которые можно развязать только если завязываешь сам. Мы ходим к психологу, иногда вместе, и он изредка плачет, пересаживается ко мне, в одно кресло, и я целую его в шею.
Он чертовский весёлый и по вечерам устраивает бойню подушками, его зовут, как реку в Египте, — Нил, — мы смотрим документальные фильмы про эту страну и, кажется, знаем больше, чем Сфинкс. У Нила взгляд как жжёная смола, по ночам он целуется рьяно, змеино выкручивая язык, в его снах очень редко проскальзывают пустыни и огромные реки — чаще там кровь и ничего кроме крови. Иногда ему снятся слоны, взбивающие пустынный песок, и широкая река с белыми волнами, Нил обнимает и совсем редко пинается. Будит по утрам, касаясь колен или живота, он совсем не умеет стряпать, Эндрю, — твой брат, — пытался его научить, из этого чуть не вышло пожара, хотя было смешно. Всем, кроме Эндрю, он называл Нила дьяволоподобным созданием и ворчал, как можно раскатать тесто, не посыпав стол мукой, по-моему, я их сфотографировал, — краснощекого, смеющегося Нила и насупленного Эндрю, обоих по локоть в муке. Зато Нил быстро шинкует овощи и часто делает салаты — кукуруза и капуста, даже не напоминает матовую плесень. Он...
Мальчик кашляет, Аарон замечает изогнутые брови.
— Слишком много, да?
— Достаточно, чтобы вырваться из родной скорлупы и начать действовать. Как ты говоришь, «вчитываться в официальные бумажки». Слова мы забудем, порывы, желания — нет, по крайней мере, я на это надеюсь.
— На кого же я потрачу желание обнять? — Аарон чешет подбородок.
Мальчик хмыкает и растягивает руки, вжимается Аарону в грудь. Аарон накрывает ладонями его плечи, от белой макушки несёт ударами деревянной ложкой и травой, мальчик не выходит на проселочные дороги, ищет обход по обочине, до зелёных колен. Мальчик что-то шепчет про своего бога, как тот складывает палатку, и уезжает, забирает с собой котлеты, салаты, наверное, даже женщин с бронзовыми браслетами и фиолетовыми шортами, они смеются в трейлере, раскрывая розовые рты. Мальчик растирает нос до покраснения и старается впитать веками влагу, Аарон поглаживает его по спине, по щекам. «Ради такой семьи, друзей и любви стоит лишиться одного бога?» — спрашивает мальчик. «Стоит» — отвечает Аарон, и трещина начинает пахнуть хрупкостью.
Осколками, распавшимися частицами, мальчик спрыгивает с бревна, отходит, не проседает вместе с лесной подстилкой, машет рукой. Аарон машет в ответ, ощущает, что бревно влажное, прелое, под тёмной корой переваривается, разрастается, ест мир и червей зелёная гниль, смотрит прямо. Смотрит и чувствует, как внутри головы тоже что-то переваривается, растёт, разрастается, что-то покрыто гематомами и шрамами, что-то говорит, прямо здесь, только что говорит — и схлопывается, с оглушительным визгом, писком, Аарон трясет головой и чуть не соскальзывает с бревна. Лес вновь шумит и плачет, пестрит травянистым зелёным мясом, похлопывает по плечу, комар залетает под воротник и больно кусает. А бревно становится упавшим деревом — просто деревом, и ничем больше, без пожирающей и крадущейся гнили.
