Ты, я и апокалипсис

Глава 93 Лучшее избавление – это ложь. Люди не готовы к правде. Они так часто жаждут ее и почти всегда истина их разочаровывает. После они стремятся забыть или просто не принимают то, что является чудовищной, ломающей их действительностью. Они хотят избавления от того, что они знают. Потому что иногда тягота этой ноши бывает непосильна. Она обращает сердца в камень и разъедает души. Человеку не хочется видеть правду, потому что она болезненна. А от болезни нужно лечение, избавление, панацея. Этой панацеей от правды всегда была ложь. И жизнь Сары постепенно сама обращалась в эту панацею. В какой-то мере она и была лекарством для больных людских умов. Человеку проще поверить в простую и незамысловатую ложь, которая легко ложится на примитивные представления о мире. Так устроен человеческий ум. Так он спасает себя от безумия. Люди не готовы знать то, что они не примут и не поймут. Их каша из мнений и предубеждений настолько густа и вязка, что истина для них непостижима. Нет толку обращаться к ним с правдой на устах. Они куда охотнее примут еще одну порцию спасительной панацеи. Развивающиеся ленточки всех цветов радуги, шевелящиеся и танцующие на ветру. Их яркое нагромождение было праздником жизни, посреди мемориала смерти. Аллея Памяти в Саванне, каждый год пестрившая этими яркими ленточками, полнилась кучей людей. Еще одна панацея. Истина, скрытая под гранитными камнями и развеваемая ветром, закручивающим по веткам повязанные разноцветные полосочки и разносящим по округе опадающие листья. Сегодня, с букетами и цветами, сюда направлялись сотни и тысячи людей. Каждый год, в день траура, сюда стекались люди со всей Джорджии. Прилетали и из Атланты, и из Мейкона и со всех уголков страны. Несли венки, букеты, или пресловутые ленточки, чтобы украсить и без того обвязанные ими деревья. По телевидению часто пускали передачи в память о случившемся, чтобы почитать погибших в теракте молчанием и скорбью. Вот как работала панацея. Достаточно было внушить людям идею, которая объединяла их, в скорби, как этот день, или в чем-то ином, чем и являлась сама Сара. Людям проще делить мир на черное и белое, не зная, что таится за этой ширмой. И в этом, видимо, и был их удел. Девушка не слишком хотела отправляться сюда вместе с первым министром, но, как и обычно, кто вообще ее спрашивал? Ее лишь заранее предупредили, поставив перед фактом, что ей придется отправится сюда. Всего лишь как дополнение к первому министру, но все же. Петра попыталась убедить ее, что люди куда сильнее воспрянут духом, увидев и ее, отдающей дань памяти жертвам трагедии. Тем идиотичнее все это казалось Саре. Ведь не было никакой трагедии. Не было ни братьев Далласов, жестоких террористов, взрывающих клинику, не было погибших в огне детей, чьи имена выгравированы на усыпавших Аллею Памяти мемориалах. Была только панацея. Однако Сара, на свою удачу или горе, знала правду, а вот тысячам и тысячам людей, собирающимся на этом месте каждый год, знать ее было не положено. Эта мысль могла бы показаться кому-то неправильной, но Сара не просто сжилась с ней, она сама была одним из ее воплощений. Ведь похищенные дети, выставленные жертвами теракта, на самом деле лишь отправлялись в лаборатории, чтобы стать очередной жертвой попытки спасти прелестнейшую дочь мистера Маккриди. Людям это знать было крайне противопоказано. Ведь Сара была венцом этой попытки. И людям лучше было бы видеть этот венец оливковым, а не терновым. По этой же причине, она чувствовала себя лишней на этом торжестве скорби и утраты. Когда весь джорджианский народ, скорбя, лил слезы и горевал, она лишь тяжело вздыхала, глядя на клоунаду, которую тут устраивали все вокруг. Она попыталась убедить и упросить даже самого первого министра не брать ее на этот абсурд, но тот категорически был против. Потому что это была его собственная идея, как оказалось. И ни притворное нытье Сары, ни ее куда более серьезные попытки убедить мужчину, что это может быть опасно для нее, ведь даже посещение собственного дома заставило ее подвергнуть жизнь опасности, не убедило Бенедикта Маккриди оставить ее в Атланте. «Если уж даже меня не смогли там подстрелить за столько-то лет, то чего бояться тебе», словно с издевкой или иронией заявил ей первый министр. И вот теперь, Сара, которую вновь нарядили в ее приличный костюм, оказалась в Саванне, которую посещала до этого лишь единожды. Петра, уверив ее, что безопасность там будет превыше любых других, сказала, что ей действительно не за что волноваться. Ее «убедительные заявления» звучали чем-то вроде – «на крышах, конечно, могут быть снайперы, но разве что только снайперы коменданта Моралеса». Звучало удручающе. Благо, ей хотя бы не нужно будет выступать на публике. Там бы Сара наверняка как-нибудь, да облажалась. Но почти целый день сегодня у них был расписан. Сначала траурная церемония у мемориала, а после посещение клиники в Саванне, где первый министр встретиться с ведущими врачами и лечащимися там детьми, поддержав больницу материально. В этот день Атланта переводила деньги в медицинские фонды республики, и официальные лица посещали места, в которые эти деньги пойдут. Сидя в машине, везущей их по Саванне к Аллее Памяти, Сара глядела в окно, держа в руках довольно пышный букет, который вручили ей по прибытию в город. Он был таким огромным, что мог закрывать, кажется, все ее лицо и верхнюю часть тела. На искусственные цветы тут не поскупились. Девушка должна была возложить этот букет к мемориалу после речи первого министра. Ее изначальные смущение и волнение сейчас немного испарились и она просто надеялась не налажать. Куда больше ее заставляло нервничать то, что придется показывать перед толпой людей в подобном виде, этом экзоскелете… Рядом с ней конечно будет охрана и упасть она точно не упадет, но девушка боялась выглядеть жалко. Сидящий с ней рядом первый министр, был, как обычно, спокоен и холоден. Эта привычная для него церемония едва ли доставляла ему сложностей, по сравнению с кучей дел и проблем, которые ему действительно приходилось решать. Кажется, судя по тому, как он откинулся на спинку сиденья лимузина и его ненапряженному взгляду на пролетающие за окнами улицы, он позволил себе расслабиться. — О чем думаете? — спросила его Сара, глянув на министра. — А? — отвлекся он, обратив на нее внимание. — Говорю, вы сегодня особо задумчивый… придумываете речь или что? — Мне ее уже заранее написали. Если бы каждый раз мне приходилось придумывать речь для выступления импровизируя самостоятельно, поверь, я погорел бы на этом деле еще лет двадцать назад. — ответил Маккриди. — В Саванне так спокойно… — поглядела на небоскребы и толпы людей на улицах Сара. Некоторые эти виды она отлично припоминала. — как будто ее и не тронула вся жуткая буча в Мейконе. — Мейкон есть Мейкон. Иногда создается ощущение, что этот город будто бы проклят. — покачал головой Бенедикт. — Саванна же куда приветливее и милее, согласись. — Если конечно не считать этих трущоб, которые разрослись у ее стен. — хмыкнула Сара, вспоминая холодную ночь в тамошних захолустьях. — Насколько я знаю правительство города уже не раз и не два пыталось избавиться от этих рудиментов, но ничего не получается. Трущобы вокруг города все растут и растут, сколько их не сноси. — пожал плечами министр. — Там такое скопилище народу… — сказала девушка, поправив букет в руках поудобнее. — И их видимо все устраивает. — Мейкон славится своей ужасной репутацией, а Атланта призвана сохранить имидж Джорджии, — поразмыслил первый министр. — потому, вероятно, многие люди с окраин республики стекаются сюда. Может, в поисках лучшей жизни. Саванна третий из крупнейших мегаполисов Джорджии, зачем искать счастья где-то в городах поменьше? — Вы так спокойно говорите об этом… вас не смущает, что многие люди из трущоб могут пробираться в город и все такое?.. — сказала Сара. — Конечно-же они могут это делать. Для того они сюда и идут. — своим обычным тоном ответил первый министр. — А как-же все эти ваши законы о распределении и прочее, вас не заботят, что они нарушаются? — приподняла бровь девушка. — Саванна прибрежный город. У нее циркулируют порты и торговля. Она, пожалуй, способна самосодержать все эти толпы людей, собирающихся здесь в поисках удачи. — ответил Маккриди. — Нам не нужно платить туда дотации или пытаться что-то регулировать. За это я люблю Саванну. Этот прекрасный мегаполис справляется с этим сам. Работающая экосистема, в которой не стоит ничего нарушать. — Я думала, у вас более… радикальные взгляды на все эти контролирующие законы. Неужели вам действительно все равно? — Большинство из этих законов составлял Хьюго. Президент Паттерсон, если тебе так удобнее. Я лишь помогал ему советом или делом. — снова отвернулся к окну старик. — Он был уверен, что акты о распределении помогут нам контролировать страну, которая тогда стояла на пороге хаоса. В тогда еще штате Джорджии царила разруха, толпы людей, бежавшие от эха войны на западе страны хлынули в том числе и сюда. А у нас были ограничены ресурсы и связи. Плюсом к этому, безумствовали шайки всяких бродяг. «Мусорщики», так их сейчас называют верно? Держать в руках весь этот хаос казалось нереальным, но Хьюго сумел сшить все это разорванное полотно воедино и вот, как видишь, оно все еще держится. — Я бы сказала, что уже дает трещины. — хмыкнула Сара. — Именно потому нам и приходится эти трещины залатывать. Но зачем менять прочее? То, что итак работает? — спросил скорее сам себя он. — Я полагаю, незачем ворошить ульи, когда они стабильно дают мед. — А разве людям не нужны перемены к лучшему? «Светлое будущее Джорджии», или как там обычно пишут на агитках? — Мне кажется, наше настоящее всякое лучше жуткого будущего, полного хаоса, которое ждало бы этих людей, не сработай бы планы Паттерсона. Ты видела репортажи из фронтира? Вот, что ждало бы всю Америку, если бы люди, вроде Хьюго не взяли все в свои руки хотя бы на этом побережье. — Вы про спорную землю? Да, говорят там хреново. — Меня всегда забавляло, какое ироничное название получили эти места у народа. Они позиционировали себя как последние суверенные преемники Штатов, как государства, а теперь считаются непризнанной и спорной территорией. Без определенности. Без твердого управления. — покачал головой Маккриди. — Дикий запад, не иначе. — Ладно, может вы и правы. Это всяко лучше, чем тамошний хаос. — пожала плечами Сара. Народа близ Аллеи Памяти было немерено. Людей действительно собралось много. Благо, через всю эту толпу им идти было не нужно. Лимузин остановился неподалеку от огражденной территории, где находилось больше всего охраны и высадил первого министра с Сарой именно там. Придержав дверь, Маккриди взял ее за руку, помогая вылезти с кресла. Ее подвижность в экзоскелете оставляла желать лучшего. Вдоль путей, ведущих к Аллее, посетители выкладывали венки, а те что помоложе и пошустрее, завязывали ленточки на деревьях. Близ статуи журавля в середине мемориала собрались, облаченные в свою форму, юные члены молодежной организации Джорджии. Они поочередно выкладывали букеты у подножья монумента. Под лапами бедного аиста распростерлось уже целое поле самых разных цветов. Букет в руках Сары ощущался в особенности тяжело, когда его приходилось держать стоя, а не удобно устроившись на сидении. Взяв ее под руку, чтобы подстраховать, первый министр пошагал к мемориалу. На их прибытие уже обратили внимание люди вокруг, поглядывая, оборачиваясь, а то и вовсе не отрывая взгляда. Собравшиеся вокруг журналисты тут же неустанно разразились вспышками фотокамер. Сара, стараясь гордо держать спину ровной, как ей советовала Петра Парчес, не откликалась и не смотрела в сторону этой излишней концентрации внимания. Конечно же, все они сейчас глядят на ее неумелую, медленную походку. На что им еще глядеть? Может, даже злорадствуют где-то в мыслях. Ну и пошли они к черту, считала девушка. Остановившись у ряда охранников, среди которых к ней были приставлены Рейнбоу и Блю, идущие за девушкой тенью, она опустила взгляд, стараясь изображать скорбь. На самом же деле ей было как-то неуютно вообще находиться здесь. Несколько людей зачитывали свои траурные речи у памятника, а следом за ними вышли совсем еще юные детишки из молодежной организации, чтобы зачитать стихи в память о жертвах. Первый министр, скорбно сложив руки, глядел на все это немного уставшим взглядом. Его речь должна была быть следующей и самой главной. — Мне идти класть букет сразу после того, как вы закончите? — ткнув его локтем, чтобы привлечь внимание, спросила Сара. — Да. — тихо, едва слышно, ответил ей министр. — Агенты тебя проводят. — Хорошо… — проводила спускающихся с трибуны детей взглядом девушка. — теперь ваша очередь? — Пожелай мне удачи. — вздохнул Маккриди, поправляя галстук. — Ну, не упадите в грязь лицом. — пожала плечами Сара. Пройдя к сцене, первый министр одернул свой плащ-пальто, развеваемый неспокойным холодным ветром и, погладив бороду, поднялся по ступенькам к трибуне. Взгляды всех зевак, собравшихся вокруг, естественно, первым же делом уцепились за него. Фотокамеры вновь заискрили вспышками. Подойдя к микрофону, первый министр поначалу выдержал паузу, оглядывая собравшихся. — Граждане Саванны, Атланты, Мейкона, — начал он. — приезжие гости мегаполиса, прибывшие почтить память сегодняшней трагедии… Я горд видеть всех вас сегодня здесь. Тысячи человек, которые собрались вокруг этого мемориала. Я горд, что память в вас не угасает с годами. — министр остановился, сделав глоток воздуха. — Здесь, на этом самом месте, произошло ужаснейшее преступление. Не только против граждан Саванны, не только против жителей республики, но против самой человечности! И мы должны помнить об этом, не только в этот день, но и в последующие. Чтобы не допустить повторения кроваво-красных моментов нашей истории, мы не должны ее забывать. — мужчина сделал еще одну паузу, скорбно опустив взгляд, заодно, чтобы поглядеть в лежащий на трибуне текст. — Тот, у кого не осталось памяти о прошлом, обречен потерять и свое будущее. Поэтому все мы будем помнить этот страшный день и передадим память о нем нашим детям и внукам! Чтобы у них было будущее, в котором жизням беспечных детей не будет угрожать кровавый кулак терроризма. Взгляните вокруг, вы все видите, что происходит. Многие люди, наши с вами сограждане, забыли, чего стоит мирное небо над головой. И как бы не прискорбно было это признавать, они предали нашу республику. Они предали Джорджию! Подталкиваемые радикалами, нашими противниками и заграничными оппонентами, экстремистские круги лиц попытались развязать на территории страны кровопролитную братоубийственную войну! Они забыли, чем мы заплатили за нашу родину! Какие жертвы мы уже понесли! Мне больно говорить об этом, но от правды не уйти. Для Джорджии настали темные времена. Времена, когда в одиночку нам не решить всех наших проблем. Мы должны быть мудрыми. Мы должны быть сильными. Мы должны бороться за наши идеалы. За мудрость, умеренность и справедливость! Мы должны быть вместе! Вместе, чтобы эти жертвы наших родных и близких не были напрасны! Чтобы в те дни, когда скорбь наполняет наши сердца, над головой наших детей было мирное небо. Только вместе, мы, народ Джорджии, сможем добиться этого. Ни я один, ни каждый из вас по отдельности, но общим усилием. Сплоченным и единым народом. Гордо принявшим вызовы прошлого и готовым принять то, что готовит нам будущее! Чтобы невинные, которые смотрят на нас с небес могли сказать, что мы достойно сохранили их память! Почтим же тех, кого больше с нами нет минутой молчания! Все вокруг затихли и первый министр, поправляя воротник, развернулся, пошагав прочь, спускаясь с трибуны. Сара, оглянувшись на Блю и Рейнбоу, заметила, как те кивнули, как бы говоря «пора». Набрав воздуха в грудь и опустив взгляд к земле, она пошагала к мемориалу, пока агенты шли чуть в шаге позади от нее. Скопившиеся вокруг толпы народу теперь приковали свои взоры к ней. Она не оборачивалась на них, но и без того чувствовалось, как на нее ложится груз пристального внимания. Девушка старалась делать шаги не быстро, но уверенно. Так казалось, что она не испытывает явных проблем при ходьбе, и при том держит медленный шаг, как бы не нарушая общий траур. Под гнетущее молчание, Сара таки добралась до монумента, осторожно пригибаясь в колене и опуская пышный букет у подножья статуи. Завывающий в кронах деревьев ветер заверещал над Аллеей. Ей стало немного тяжеловато, то ли на сердце, то ли в душе. Вздохнув и поглядев на устланную венками и букетами землю, девушка попыталась приподняться. Однако у нее не вышло. Со стороны, может, просто казалось, что она в знак почтения пригнула колени, но агенты, стоящие позади, быстро спохватились, поняв, в чем дело. Подойдя ближе и аккуратно взяв ее под руки, Рейнбоу и Блю помогли ей встать. Сара прикрыла глаза, покачав головой. Она посчитала, что опозорилась. Выпрямив спину и сконцентрировавшись, девушка развернулась, спешно направившись назад. Люди все еще приковывали к ней свое внимание, но теперь уже ей стало не по себе, лицо покрылось румянцем, руки закололо от онемения. Нервно потирая их, чтобы разогнать кровь, она прошла мимо первого министра, направившись к машине. Бенедикт Маккриди оглянулся на нее, проводив взглядом, но остался на своем месте, предназначенном ему на церемонии. Агенты провели Сару к машине, помогая забраться внутрь. Где то из толпы все еще сверкали блики камер. Захлопнув за собой дверь, девушка откинулась на спинку, закрыв глаза. Ей было жутко неловко и неприятно. Мелочь, но ведь у всех на виду. Лучше бы она и вовсе не участвовала во всей этой клоунаде. Публичная роль была для нее куда тягостнее, чем просто сидеть для вида в своем люксовом номере, никуда не спеша. Однако, все это были стороны одной монеты. Разменной монеты, в данном случае, коей она и являлась. На девушку накатила усталость и она, попытавшись расслабиться, просто уставилась в окно. Благо, оно было тонированное и увидеть ее здесь никто снаружи не мог. Тем лучше. Ей предоставлялся шанс наблюдать весь этот театр абсурда со стороны, не сгорая от стыда от своего в нем участия. Первый министр смог удалиться с площади уже ближе к концу всего действа. Прочие посетители Аллеи Памяти направились к монументам, чтобы возложить еще кучи цветов. Маккриди открыли дверь и он забрался внутрь, усаживаясь рядом с Сарой. Двигатель машины тихо завелся. — Я облажалась, да? — спросила у него девушка. — Почему? — не понял первый министр. — Не смогла даже встать… на глазах у людей… — покачала головой та. — И в чем же ты облажалась? Для них уже не секрет, что ты получила травму, тогда где ты оплошала? — посмотрел на нее Маккриди. — Но ведь… я показалась немощной. Разве этого они ждут от… от вашей дочери? — куснула губу Сара. — Послушай, ты не обязана всегда быть сильной. Это тяжелая ноша, особенно для юной девушки, вроде тебя. — успокоил ее мужчина. — А люди… Ты хочешь казаться им лучше них самих? — Я…не знаю. — пожала плечами Сара. — Просто, раз мне отведена такая большая роль, я не хочу подводить… если не людей, то вас. — Ты никак меня не подвела. — спокойно сказал он. — Как ты думаешь, зачем мы сейчас направляемся посещать одну из этих детских клиник? — Ну, чтобы поддержать людей, что-то такое. — сказала та. — Мы делаем это для того, чтобы быть ближе к людям. Пойми, народу не понравится, если ты будешь вечно смотреть на него свысока. — пояснил ей Бенедикт. — А такие вещи, публичные мероприятия, посещения больных и все в этом духе… они заставляют людей почувствовать, что мы на одной волне. Что нас заботит одно и то же. — А вы уверенны, что вас заботит одно и то же? — прищурилась Сара. — В плане? — прищурился Маккриди. — Знаете… мне кажется ваши заботы мало чем схожи с людьми, собравшимися сегодня на этой Аллее Памяти. — девушка почувствовала некоторое стеснение от поднимаемой темы, но оно быстро ушло. — Разве для вас жизнь вашей дочери – не первостепенная цель? Первый министр на мгновение опешил. — В этом есть доля правды. — кашлянув, сказал он. — В том то и дело… вы можете пытаться делать вид, что вы на короткой ноге с этими людьми, но вы никогда не поймете, чего они хотят на самом деле. Вы… слишком по-разному мыслите, что ли. — пожала плечами Сара. — Какая глубокая для тебя мысль. — пустил смешок он. — Э-э-э? Вы так невзначай назвали меня тупой? — насупилась девушка. — Ни в коей мере, я просто рад, что ты начинаешь смотреть на мир в более глубокой парадигме. Понимать, что он устроен сложнее обычной «серой морали», как ты говорила. — ответил он. — Ой, только не начинайте вот опять про всякие парадигмы… я говорила с вами об обычных, насущных вещах. — сложила руки на груди она. — Я хочу сказать простую мысль - вы далеки от собственного народа, и от того вся республика катится в пропасть… — Сара ощутила на себе тяжелый взгляд первого министра. — Ладно-ладно, извините! — Нет, что ты, не нужно извинений. — покачал головой он. — Мне скорее интересно, что ты хочешь этим сказать. Если не я, то кто тогда близок их проблемам? Невзначай намекаешь на себя? — Я… эй, слушайте, я не хочу сказать что я лучше или умнее вас и все такое, но вообще-то я действительно с детства жила в заднице Джорджии. Кому, как не мне видеть ее проблемы! — Ты растешь в своем самомнении буквально на глазах. Не знаю, радоваться этому, или же напрячься. Ты можешь хорошо видеть какие-то мелочные недостатки обыденной жизни, я и не спорю. Я и сам успел их повидать, но когда ты правишь целой страной, держишь в руках жизни миллионов людей… — Маккриди вздохнул. — ты видишь проблемы масштабней. — И какая разница? Как вы собрались решать глобальные проблемы, если попросту не понимаете, что хотят обычные люди?! — возмутилась Сара. — И чего же они хотят? О чем молят? Не выводи нас к свету из милой египетской тьмы? — с укором бросил тот. — Что? — приподняла бровь Сара. — Тебя хоть чему-то в школе учили? — Ну да, тому что вы хороший, а китайцы, канадцы и коммунисты - плохие. — Это была… довольно обобщённая позиция. — с прищуром поглядел на нее Бенедикт Маккриди. — Краткость – сестра таланта. — хмыкнула девушка. — Мы уже подъезжаем к больнице, — кивнул в окно первый министр. — так что давай оставим спорные вопросы тут. — Как удобно, да?.. — хмыкнув, покачала головой Сара. Вид снаружи показался девушке знакомым. Ну конечно, а как иначе. Они проезжали по улице, ведущей к закрытой территории клиники в Саванне, которую девушка хорошо припоминала. Именно из этой больницы, некогда, Роуз забирала Лили с ребенком. Их не пустили внутрь, и пришлось ожидать снаружи. Неподалеку виднелся на стене голографический щит, на котором раньше демонстрировалось изображение первого министра в какой-то постановочной пропаганде. Сейчас же этот экран рябил, а изображение на нем судорожно подрагивало. В нем едва ли можно было разглядеть былые очертания. Судя по всему, был поврежден сам проектор, от чего голограмма искажалась, размывая былой силуэт первого министра с девчушкой на руках в непонятное растянутое и рябящее месиво. От взгляда на это болели глаза. Проще уж было выключить эту штуку… У клиники их тоже уже ожидали корреспонденты и операторы. Все тут же принялись осыпать их вспышками, а некоторые даже попытались подобраться ближе, протягивая микрофон, но охрана, окружавшая их со всех сторон, не дала этому случится. На территорию больницы их впустили безо всяких пропусков, будучи готовыми к приезду. — А здесь мне что делать? Тоже стоять и молчать? — тихо спросила Сара. — Можешь и так. Главное старайся выглядеть приветливо. Это все-таки детская клиника. — ответил Маккриди. Конкретно это место для посещения было выбрано не случайно, а потому, что здесь была одна из больниц, в которую было поставлено Атлантой медицинское оборудование из-за тяжелого положения. Так как в Мейконе все еще было не спокойно и далеко не все больницы там работали, множество раненых перевозили в том числе и сюда, в Саванну. А так как среди пострадавших были и дети, которым требовался особенный подход, направляли их в подобные, частные клиники, которые не отказывались принять их безо всякой оплаты, так как понимали тяжесть того, что происходило в Мейконе. В благодарность за это, подобным учреждениям и выделяли государственную помощь. Лишь несколько представителей СМИ впустили внутрь, следом за ними. Тех, кто заранее получил разрешение подразделения министариата Саванны о возможности освещать это посещение изнутри. Взяв под руку первого министра, Сара смогла добраться до входа, где их уже ждали работники клиники. Сзади послышались щелчки камер. Их опять снимали. — Мы очень рады видеть вас здесь, господин министр! — приветственно заявила полная женщина в халате у входа. Кажется, на ее бейджике было помечено, что она являлась главврачом, если зрение не обмануло Сару. — Добрый день, мистер Маккриди. И вам, госпожа Патриция. Мы благодарны вам за оказанную помощь! — донеслись возгласы и благодарности прочих врачей, стоявших вокруг. — Проходите, проходите! Основным приоритетом здесь для первого министра было оценить вместе с работниками клиники поставленные аппараты и медицинские устройства, разобраться в проблемах и том, чего еще не хватает в это нелегкое время медицине республики. Такой план для него составила министр здравоохранения Картер. Это значило, что им нужно было обойти всю больницу, которая была немаленькой и составляла несколько этажей. Для Сары это уже представлялось чем-то тяжелым и, в первую очередь, это подметили врачи и работники клиники. Так как даже подъем на второй этаж уже был для девушки небольшим, но испытанием, главврач первой выступила за то, чтобы просто дать ей передохнуть. Негоже же прекрасной «Патриции Маккриди» напрягаться. Подобной точке зрения Сара была только рада и, несмотря на молчаливый укор первого министра, поспешила согласиться, что ей не помешало бы присесть. Бенедикту Маккриди ничего не оставалось делать, кроме как пожать плечами и предоставить девушке эту возможность. Несколько медсестер тут же засуетились вокруг нее, предлагая провести ее в комнату ожидания, где она сможет спокойно присесть, а также поспешили предложить ей воды. Рейнбоу и Блю, тихой тенью бродящие за Сарой, тоже поспешили за ними, как и несколько солдат, отделившихся от охраны первого министра. Девушка уже привыкла к подобным кортежам, однако сейчас ее смущало скорее то, что вся эта королевская рать может напугать лежащих здесь детишек. Но кроме нее эта мысль, наверное, никому в голову и не пришла. Ее усадили в мягкое кресло, подав заодно бутылочку освежающей минералки. Агенты отошли в сторону, делая вид «случайных» посетителей клиники, а солдаты остались у входа. Открыв шипящую от газов минералку, Сара сделала несколько глотков и, достав из кармана телефон, поспешила ответить на несколько присланных Венди и Евой смешных картиночек. Вся суета вокруг удалилась вместе с Бенедиктом Маккриди на этажи повыше и Сара наконец смогла сделать перерыв, расслабившись. Тут, в зале ожидания, было тихо. По крайней мере первые несколько минут, пока девушка лазила в телефоне. Ее отвлек девчачий голосок рядом. — Извините… мисс Патриция? — спросила подошедшая к ней девочка лет двенадцати на вид. Сара подняла на нее уставший взгляд. — М? — приподняла бровь она. — Ох, я и не думала, что вы тоже будете здесь… — куснула губу подросток. У нее была перемотана голова и коротко пострижены волосы. Видимо, девчушка получила травму черепа. — Ты что-то хотела? — кивнула ей Сара, вопрошая. Агенты Рейнбоу и Блю, а также солдаты, первым делом напряглись, завидев подошедшую так близко к Саре гражданскую. Однако девушка поспешила своим видом дать им знак, что бояться нечего. — Нет, просто… — помялась девчонка. — Можно сделать с вами фото? — Фото? Зачем? — удивилась она. — Нельзя? — расстроенно пропищала та. — Ладно, ничего… я просто… подружки бы обзавидовались… — Обзавидовались бы фотке со мной? — усмехнулась Сара, пожимая в ответ плечами. — Ну, как хочешь. — кивнула ей она. Агенты напряглись, наблюдая за этим, но не стали делать резких движений. Как и стоявшие в паре метров солдаты. Девочка, радостно хихикнув, подошла ближе. Ее взгляд потускнел, когда она заметила экзоскелет на ногах Сары и схватилась за голову. — Извини, не против, если я не буду вставать? — грустно хмыкнула она. — Нет-нет, конечно, мисс Маккриди… я.. давайте я сама. — дрожащими пальцами открыв камеру на своем телефоне, юная больничная пациентка сама присела на корточки рядом, делая селфи с Сарой. — Спасибо большое! — Эй, это что, правда?! — донесся голос другой девочки в коридоре. — Блин, тут Патриция! — воскликнула она кому-то за углом. — Да ладно! — усмехнулся другой мальчик. Один за другим, дети, перекрикиваясь, начали выглядывать в зал, где она сидела, выпучивая глаза и спешно собираясь вокруг. — Вау, это правда?! — удивленно крикнул еще один пацан. — Что там?! Что там?! — мельтешила из палаты совсем уже маленькая девчушка лет восьми. Сара удивленно поглядела на собирающуюся вокруг толпу детей. — И много вас тут?.. — чуть смущенно поглядела на рассматривающую заветное фото девушку с перемотанной головой Сара. — О-о-о, сейчас будет много, поверьте! — усмехнулась она. И не прогадала. Уже минуту спустя вокруг нее суетилось несколько десятков детей, сбредающихся сюда со всей больницы. Те, кто был постарше, тоже просили сделать с ней фото. Малышня же просто радостно верещала, сбегаясь вокруг, даже если не понимала, что происходит. Им просто было весело от того, что тут почему-то собралась куча других детей. Теперь уже агенты не могли не вмешаться, попытавшись пройти и хотя бы заставить чуть расступиться налетевших на нее детей. Пока они пытались это сделать, на Сару уже сыпались вопросы от юных пациентов, которые она едва ли могла разобрать из-за гула, а подростки наперебой спешили сделать с ней снимок. Какая-то малышня, в ссадинах и следах от уколов уже столпилась на креслах рядом, прыгая по бокам от нее, странный мальчик в больничом халате хохоча, пытался подставить ей пальцами рожки на фото, а одна из подростков, с перемотанным ожогом на лице, скромно пыталась протиснуться ближе, неся на руках совсем маленькую сестренку с гипсом, тоже, по-видимому, пациентку клиники. Итого, Сара и сориентироваться не смогла, как ей на руки уже усадили трехлетнего ребенка, а какая-то девочка и вовсе лезла к ней обниматься. В общем, воцарился полный хаос. — Разойдитесь! В сторону! — попыталась усмирить их Рейнбоу. Это не сработало. Пришлось вмешаться солдатам, которые нехотя, но отставляли детей в стороны. Сара, попытавшись улыбнуться для очередной фотографии рядом с ней, поглядела на пытающихся разгрести всю эту кучу-малу агентов. — Да слезь ты с нее! — прикрикнула агент обнимающей Сару за руку девочке. Та испугано отступила. — Ладно, не пугайте их, это всего лишь дети. — отмахнулась девушка, пытаясь передать бедного растерянного ребенка со своих рук обратно сестре. Вся эта громкая сцена сразу же попала во внимание поднимающихся на этаж журналистов. Прежде, чем Блю и Рейнбоу успели отреагировать на это, Сару уже осыпали чередой вспышек, запечатлевая ее в окружении веселящихся детей. Солдаты тут же направились к фотографам, чтобы урезонить их излишнее внимание, но Сара, поднимаясь со своего мягкого кресла поспешила остановить их. — Оставьте их в покое, — сказала девушка. — у них есть разрешение на съемку, в конце концов. — перспектива быть запечатленной здесь не казалась ей чем-то плохим. Наоборот, если первый министр был прав, то что может больше впечатлить людей и убедить их в приземленности Сары, чем не радостно ликующие вокруг нее дети. — Они вам не мешают, мэм? — оглянулся на девушку солдат. — Нет, нисколько. — покачала головой Сара. — Что тут за шум? — донесся голос главврача, проводящей первого министра на этот этаж. — Что-то случилось? — Нет, ничего такого. — глянула на них девушка. — Ох, сколько тут ребятишек. — улыбаясь, прошел следом за процессией из работников клиники первый министр. — Это же мистер Маккриди! Смотрите-смотрите! Там министр! — десяток детских возгласов зароптал в коридоре. — Как я понимаю, это ты приковала их внимание? — подошел к девушке Бенедикт Маккриди, засовывая руки в карманы. — Да, они просто… хотели фотку… — пожала плечами Сара. — В этом же нет, ну… ничего плохого? Первый министр задумчиво обвел взглядом детей, уставившихся на него, докторов и солдат. Погладив свою бороду, он кивнул. — Конечно-же, ничего плохого. А может, ребятня будет не против сделать фото с нами обоими? — предложил он ей. Все юные пациенты тут же услышали это поспешив пристроиться поближе к Бенедикту Маккриди и ней. — Это будет отличный кадр, сэр! — улыбнулась главврач, вставая рядом. — Так, дети, внимание, встаньте поровнее! Эй, не кривляться! — пристыдила их другая медсестра. — Скажите «сы-ы-ыр», ребята! — пригнулся, намечая объектив своей фотокамеры, один из фотографов. Фото вышло прекрасным. Уже завтра, оно, наравне с прочими кадрами Сары в окружении больных детишек, будет красоваться на первых полосах новостных изданий, а те журналисты, что так и не смогли выбить себе право присутствовать здесь, будут только завистливо покусывать локти. Как только очередная яркая вспышка ослепительно сверкнула, агенты и медсестры принялись разгонять детей подальше от первого министра, поспешив провести его дальше. Сару же, чтобы та вновь не стала магнитом для этой орды ребятни, решено было увести прочь. Тем лучше, ей не придется сидеть в этой больнице. Хотя, для нее не было особой разницы, где именно ей залипать взглядом в экран. Ожидание, пока первый министр закончит свои дела в клинике, она провела, переписываясь с Венди Картрайт, у которой сегодня был выходной. Девушка сетовала, что Сара не может провести его с ней сегодня, но та ничего не могла поделать. «Зато увидишь, как ужасно я, наверное, получилась на фото завтра в новостях», написала ей Сара. Прошло около часа, прежде чем Бенедикт Маккриди вышел из больницы, усаживаясь обратно к ней в лимузин и они направились в Сиренити-тауер. — Не заскучала? — спросил он, когда машина тронулась. — Ага, с вами то заскучаешь… — хмыкнула девушка. — Стоит признать, с детьми было хорошо сработано. Уверен, людям понравится то, что они увидят. — оценил Маккриди. — Это было непреднамеренно. Но эта мысль тоже у меня в голове промелькнула. — кивнула Сара. — Что-ж, еще один повод гордится тобой. Ты верно мыслишь. — улыбнулся Бенедикт Маккриди. — Эта твоя открытость к людям… она работает на пользу. Ты им нравишься. — Ну, хоть так. — причмокнула Сара. — Вам, к слову, тоже не помешало бы быть открытым, как я говорила. — У меня как раз на завтра запланирована пресс-конференция. — поправил галстук Маккриди. — Придут люди самых разных слоев, будут задавать вопросы… в общем, ты права, нужно быть с людьми на короткой ноге. Особенно в наши тяжелые времена. — Рада, что вы это поняли. — сказала девушка. Их лимузин уже подносился к центру города. Тень гигантского бизнес-центра укрывала ближайшую улицу от слепящего солнца. Машина заехала в подземную парковку, где царила вечная прохлада. Промчавшись мимо обычного своего места остановки, лимузин заехал дальше, поворачивая вглубь и уезжая за пределы парковочных мест. Сара, раньше тут никогда не бывая, поглядела в окно. Машина остановилась и агенты отрыли им двери. — Знаете, было бы проще если бы вы остановили нас у лифта. — вздохнула Сара, хватаясь за протянутую Рейнбоу руку и вылезая наружу. — Мне не пришлось бы ковылять туда… — Мы остановились, где надо. — серьезно ответил первый министр, одергивая свое пальто. — Пойдем за мной. — Куда? — приподняла бровь Сара. — Пойдем. — подошел, взяв ее под руку Маккриди и пошагал дальше. Здесь тоже был лифт, однако вел он, очевидно, вниз. — Надеюсь вы не на допрос меня тащите в эти цокольные этажи. Я, знаете ли, уже там успела насидеться. — нахмурилась девушка. — Нет, никто не собирается тебя допрашивать, — провел ее в лифт Маккриди, проведя своим браслетом у сканера доступа. — Мы просто… я подумал, нам необходимо кое-что обсудить. — Что? — напряглась она. — У тебя еще будет время для вопросов… не начинай их прямо сейчас. — с серьезным лицом поглядел на нее министр. Лифт пронесся глубже обычных подземных этажей, где когда-то водили на допрос Сару. Были здесь этажи и пониже. На одном из таких они с Маккриди и вышли. Тут все выглядело, как в самом настоящем бункере. Да и глубина, пожалуй, была соответствующая. Наверное, здесь можно было бы и попадание ядерной боеголовки пережить. В коридорах было прохладно, а у входа стояло несколько охранников, сканеры, детекторы и прочие прелести системы безопасности. Вооруженные стражи лишь расступились перед первым министром, пропуская его внутрь. Сара также прошла спокойно. В коридорах было прохладно, даже несмотря на то, что девушка была одета в пальто. Вдоль стен пролегали какие-то провода и трубочки. Топот их шагов отчетливо проносился эхом, вокруг не было ни души. — Что это за место? — спросила Сара, оглядываясь вокруг. — Место, где мы сможем, наконец, поговорить. — ответил Маккриди. — Почему тут?.. — напряглась девушка. — А где, как не здесь? — сказал министр, кивая ей на ближайший поворот, к которому сводились множество пролегающих тут труб и проводов. Пройдя к дверям комнаты, в которую вел этот небольшой подземный комплекс, министр разблокировал себе проход, открывая их и прошествовав внутрь. — Вы же не хотите сказать… ох, черт. — скривила губы Сара, вздрогнув далеко не от прохлады помещения. Сделав шаг вперед и разглядывая аппаратуру, девушка оглянулась на хлопок закрывающихся за нею дверей. Датчики, трубочки, машины… Это напоминало ей лаборатории, вроде тех, что она уже успела навидаться с доктором Хартманном на пару. Тут правда было чище, вылизаннее и стерильнее, чем в заброшенных старых подземельях. Посреди комнаты располагалась лежащая капсула, к которой направился Бенедикт Маккриди, остановившись рядом. Именно к ней были подведены все эти аппараты и датчики, подающие хладоген трубочки и системы жизнеобеспечения. Воздух здесь был ледяной, застывший, закостенелый. Министр обернулся на нее, молчаливо пронзая взглядом. Девушка поглядела на запертые двери позади. Ей некуда убегать. Взглотнув ком в горле и потерев руки, чувствуя ползущие по ним мурашки, Сара неторопливо подступила к капсуле, скривившись и отведя взгляд на первого министра. — Вы псих. В курсе? — процедила она. Принцесса в хрустальном гробу. Сара смотрела в стекло криокапсулы словно в кривое зеркало, где красовалось ее трупно-белое отражение. Чтобы взглянуть на него еще раз, девушке пришлось себя заставить. Запотевшее стекло размывало очертания лежавшей за ним девушки. Оттого, лицо Патриции Маккриди еще больше походило на ее собственное. По спине, вплоть до пяток, пробежалась дрожь и защемило в груди. Девушка прикрыла глаза. — Полагаю, ты должна была побывать здесь. Кому, как не тебе нести это бремя вместе со мной. — вздохнул первый министр. — Черт… ну и жуть. — скривила губы девушка. — Это… вы серьезно держите труп собственной дочери здесь? Все это время? — Она не мертва. — покачал головой министр. — Я сделал все, чтобы она не погибла. Как видишь, мне удалось это отсрочить. — О-о-о, так вы привели меня сюда похвастаться? — нахмурилась Сара. — Вовсе нет. — голос Маккриди здесь был необычайно тихим и едва уловимым. Словно мужчина боялся нарушить покой этого места. — Я лишь понадеялся, что ты сможешь меня понять. — Я скорее чувствую себя неуютно… как будто… словно так не должно быть… — с прищуром покосилась на девушку перед собой Сара. Патриция была куда худее, к тому же бледная, словно настоящий труп. К ее венам, носу, губам, везде были проведены какие-то трубки. Тело лежало недвижимо. — Что сделано, то сделано. Время мы вспять не повернем. Но хотя бы сможем разобраться, как до такого вообще могло дойти. — потерев руку об руку, сказал мужчина. — Ты ведь тоже задаешь себе такой вопрос, верно? — Может быть. — куснула губу Сара. — Поначалу, я и не думал, что ты могла быть так на нее похожа. — прошептал Маккриди. — Твоя мимика, голос, манера речи… даже внешность. Когда я взглянул на тебя, я подумал, что это какая-то ошибка. — первый министр подступил ближе к капсуле, положив руку на ее стекло в изголовье и проведя ладонью по нему, стирая образовавшийся от перепада температур конденсат. За ним ясно виднелось лицо Патриции. — Но, чем больше я смотрю на тебя, тем яснее вижу, что вы с ней почти две капли воды. — Еще бы. — хмыкнула она. — Когда я понял это, я… а, впрочем ты и сама понимаешь. Ты же не глупая девушка, верно? — опустил взгляд министр. — Ты все понимаешь. — Да, я вижу… знаете все это… реально немного пугает. Как бы, я понимаю, я все это знала, но… — осеклась Сара. — Нет-нет, я осознаю. Это может шокировать. Но, кто, кроме тебя, заслуживает еще увидеть это? Лицезреть истину? — сказал Маккриди. — Вы хотели спасти дочь, но… — потерла шрамы Сара. — Мне кажется, все это как-то… Так неверно… — с сомнением прошептала она. — Есть ли в мире что-то важнее семьи? Что, кроме этого, толкает людей на жертвы? Семья, родная кровь, близкие, ради которых мы на все готовы. Не ты ли сама это знаешь, как никто другой? — глянул на нее Бенедикт. — Родная кровь… — прошептала девушка. — Среди всех моих близких, родной крови у меня никогда не было. Меня ведь… даже не родили, в прямом смысле этого слова. — У тебя все же есть родная кровь. Гены, которые ты унаследовала. Оглянись вокруг, — поджал губы министр. — ты тоже часть этого. — Мы с вами может и родня… но это все так странно. Неправильно, опять же. Мне всегда трудно уложить это в голове. — помяла пальцы Сара, разгоняя кровь. — Мы столь мало знакомы… — Но ты ведь тоже чувствуешь это, верно? Связь, так или иначе, скрепляющую нас. Зов крови, или как это обычно зовут?.. — И все же вы не мой отец. Может во мне ваша кровь, да и гены… Но между нами пропасть. Вы знаете это. — покачала головой она. — Вам не понять, что я чувствую. Мои мысли, мои мечты… — Знаешь… — оборвал ее первый министр Маккриди. — Мой отец был рыбаком. Всю жизнь он провёл на берегу моря, как его отец и дед. И он надеялся, что я пойду по его стопам. — первый министр вновь обратил свой взор на дочь. — И как ловится рыбка? — с издевкой бросила Сара. — Очень смешно. — нахмурился Маккриди. — Знаешь, мечтой всей жизни моего отца было самолично построить лодку, на которой он сможет рыбачить как можно дальше от берега. Он все свободное время пилил эти бревна, сбивал их и примерял. А я смотрел на берег, где он делал это и понимал, насколько же мелочны и ничтожны его стремления и мечты. Я был молод и хотел изменить мир, а старику нужна была проклятая лодка. Нет, ну ты только подумай. — Не всем же стремится к правлению над людьми. — пожала плечами Сара, поглядев на старика. — Нормальные люди не стремятся к нему, оно приходит к ним в руки само по себе. — Маккриди вновь провел ладонью по запотевающему стеклу капсулы. — Или ты считаешь, что я всю свою жизнь мечтал сидеть в этом здании и глядеть на огни города в ночи, размышляя о том, как прекрасно иметь в своих руках власть? — Вы смотритесь именно так. — ответила ему девушка. — Какой банальный взгляд на мир. — покачал головой старик. — Он не так прост, как кажется, Сара. — столь непривычно было услышать свое имя с его уст. — Нет «хороших» и нет «плохих». Нет откровенных «героев», как нету и отпетых «злодеев». Мир прекрасен в своей сложности и неодномерности. Глядеть на него через призму зла и добра – удел детей. — Я и не считаю, что мир черно-белый. В этом я уже убедилась. — Сара потерла немеющие пальцы руки. — Знаешь, моя первая жена смотрела на мир как ребёнок. Она была куда простодушнее моего отца, но я любил её, мою Амелию. Я был молод, совсем еще ребёнок. Она - дочь фермера. Мы встретились на ярмарке. Меня сразу привлёк её взгляд. Такой странный, по-детскому наивный. Она провожала меня взглядом каждый раз, когда я с этой треклятой рыбой шёл за отцом. Амелия не была красива, не была умна, она мало что умела, кроме готовки и уборки, к которой её приучила матерь. И она была больна. — Больна? — приподняла бровь Сара. — Амелия с детства имела прогрессирующий аутизм. Я узнал об этом слишком поздно, чтобы её разлюбить. Её мирок был и без того мал, а когда мы встретились, я заполнил его без остатка. И, как бы мне не было стыдно, мне это нравилось. Сколько бы девушек на меня не смотрело и как бы прекрасны они не были, никто из них не был Амелией. Никто их них не отдавал всю себя. — Приятно, наверное, чувство. — сказала Сара. — Бесспорно. Но я каждый день, каждую ночь, каждое мгновение, когда она целовала меня, когда мы спали и прогуливались вдоль скалистого берега, корил себя. — За что? Вы ведь полюбили ту, которую навряд ли бы кто-то полюбил. Это повод для гордости, разве нет? — Саре вспомнилась Беттани, то, как она впервые увидела их с Майклом в каком-то кафе. Ей взгрустнулось. — Мне казалось, что я использую её. Казалось, что я недостоин такого чистого, по-детски прекрасного, к себе отношения. — министр помассировал глаза. — Потом мы женились. До сих пор помню слёзы на её щеках, когда я показал ей кольцо. Я два месяца работал на рыбацком судне без продыху, лишь бы купить эту прелестную безделушку с бриллиантом, хотя Амелии сгодился бы и куда более дешевый подарок. Запах этой рыбы и вечная влажность, бьющие волны, весь этот адский труд на барже. Он стоил того. Стоил её улыбки, когда я протянул ей кольцо. Стоил её объятий. Я ни капли не жалел о содеянном. Я жил впроголодь, ради чертова кольца. Голодал ради куска металла. — Вы сами это выбрали. — Я и не пожалел. — твёрдо ответил он. — А что с ней стало? — неловко поинтересовалась Сара. — Если это не секрет, конечно. — Война. Началась война. — ответил он. — Мир рухнул в пропасть. Деньги обесценились, стали мусором. В городах отключали свет на недели, а полки магазинов были пусты. У нас была рыба, был свой сад. Мы больше не голодали. Амелия забеременела тогда. Доктор сказал, будет двойня. Но когда по телевизору вечно говорили о жертвах наших солдат, ушедших на восточный фронт, чтобы отбить вторжение коммунистов, она сидела у экрана и плакала. Многие страны посылали на помощь своих солдат на восток. Сибирь, тайга, или где там они воевали? Люди сами записывались в добровольцы. И каждый день в одиннадцать вечера они показывали список погибших шотландских солдат, добровольцев, ушедших на фронт. И с каждым днём Амелии становилось хуже. — И она была беременна? — И она была беременна. — кивнул мужчина. — Я кричал на неё, заставлял выключить эту дрянь. Я знал, что она не может переносить вида смертей, даже их упоминания. Когда нашего кота убила лисица, Амелия неделю пускала слезы по нему. Представь её состояние, когда юноши на экране, совсем ещё дети, представлялись мертвецами в её детском сознании. — И что в итоге? — спросила Сара, и без того понимая, что могло случиться. — Я разбил телевизор, когда она в который раз убивалась перед ним, шепча что-то себе под нос. А потом у неё начались схватки и наши дети родились мертвыми. Сара замолчала, опустив взгляд. Пальцы дернулись от онемения. Она взглотнула комок в горле. — Жутко. — это было единственное что она смогла сказать в ответ. — Это было не самое страшное. — прикрыл глаза Маккриди, приподняв голову. — Потом эти идиоты запустили друг в друга ракеты. Весь мир скорбел по миллионам погибших. Мир хранил скорбное молчание в честь такого кровавого конца этой войны. А я кричал. Кричал, потому что она умерла в слезах и муках, когда эта новость сразила её. Ей и без того было плохо, она была бледна, вся исхудала и каждый вечер проводила у могил наших детей, которых я похоронил под липами. Там я её и нашёл. Бледную, уставшую от жизни. И мёртвую. — Боже… — поежилась Сара. — С того дня больше ничего не держало меня в том месте, которое я некогда называл домом. Вместе с ней мой дом умер для меня. — скорбно выдавил первый министр. — Мне казалось тогда, что умер и я сам… — И что тогда? — взгляд девушки помрачнел. — Я покинул дом. Ушел, ни с кем не попрощавшись. — сделал глоток холодного воздуха Маккриди. — Мне больше ничего не было нужно. В мире я не находил для себя места. Жить было больше не за чем, но и просто покончить с собой я не мог, как бы иногда не хотелось. — Знакомое чувство… — куснула губу Сара. — Мне ничего не оставалось, кроме как найти себе смерть. Так я считал. В полыхающем после ядерного армагеддона мире, казалось, сделать это не так уж и сложно… И вместо того, чтобы просто умереть, я отправился сюда. Через океан, в полную хаоса и смерти, разрушенную Америку. Тут было проще всего пройти в последний путь, казалось мне. — нахмурился мужчина. — Вы приехали сюда, просто чтобы умереть? — прищурилась она. — Не хотелось умирать просто так, бесцельно, от горести. Я твердо решил, что стоит погибнуть, отдав жизнь за доброе дело. Эта земля стонала от ран, которыми истязали ее боеголовки. Страдали тут и люди. — сделал паузу Бенедикт. — Сотни гуманитарных миссий шли сюда. Записаться в них не составляло никакой проблемы. — Решили погибнуть, помогая людям? — грустно пустила смешок Сара. — Именно так. Война, которую развязали грызущиеся за последние нефтяные ресурсы страны, лишила меня семьи. Где же еще мне отдать и свою жизнь в жертву, кроме как в месте, где особо яростно вгрызлась в планету эта война. Когда я прибыл сюда, Америка напоминала кадры из фильмов… настоящий постапокалипсис. В начале войны, помню, Ким, как же там было ее имя?.. Она любила бросаться броскими фразами, которые никто не воспринимал всерьез. — хмыкнул министр. — Я помню, как все газеты, каждый чертов таблоид, пестрил цитатой того её выступления. — вздохнул Маккриди. — «Всего сотни наших ракет достаточно, чтобы отправить цивилизацию капиталистических свиней на сотню лет в прошлое.» — первый министр провел рукой по своей покладистой бороде. — И, когда я впервые прибыл сюда, я понял, насколько она была права. — Все было так плохо? — Хуже, чем обычно представляется людям. Все любят рассказывать нынче, что тогда, много лет назад, ядерная катастрофа сплотила людей. Что мы все дружно объединились, отправившись помогать пострадавшим сюда… Это тоже отчасти правда, но жестокости и человеческой злобы в израненном войною мире я повидал куда больше, чем единства. — ответил он. — И сейчас, глядя на то, как далеко мы продвинулись относительно той дыры, в которую война и кризис ввергли Америку, я поражаюсь таланту таких людей, как Хьюго. — Вы встретили президента Паттерсона тут? В Джорджии? — Да, впервые я познакомился с ним, да и с Отто тоже, здесь, тогда еще спешно отделившимся от рушащегося государства, штате. Хьюго бежал сюда из Вашингтона, где массовые беспорядки и хаос захлестнули улицы. Бесконечные протесты, стачки и забастовки в последние годы Штатов были явлением вездесущим. — Он прятался тут от погромов в тогдашней столице? — Прятался, не совсем верное слово. Паттерсон вовсе не скрывался. Но во многих частях континента тогда его ненавидели не хуже самого президента Вотерстоуна, который ушел в отставку сразу после того, как коммунисты с американцами обменялись ядерными ударами. — пожал плечами в ответ Маккриди. — Хьюго был одним из тех, кто поставил тогда на повестку дня вопрос о превентивном ядерном ударе по ключевым позициям коминтерна в Азии. И многие считают его одним из виновников трагедии. — Как же тогда он победил на выборах в республике? — Как ни странно, тут на юге, в наименее пострадавших местах, люди не так яростно ненавидели причастных к составу правительства людей, вроде Хьюго. К тому же сюда вместе со мной прибыл и доктор Отто. Он привез свою чудодейственную вакцину, которая затем расползлась по всей Америке. Сюда же чаще прибывали все гуманитарные поставки и волонтеры. А Паттерсон удачно спохватился, используя это в своей предвыборной компании на пост главы новообразовавшейся республики Джорджия. И люди, как ты видишь, выбрали его. — Всегда казалось странным, что президента Паттерсона избрали, несмотря на то, что его чаще прочих припоминают, когда речь идет о ядерной войне… — Когда Хьюго обвиняли в том, что он один из виновников этой катастрофы из-за которой Америка погибла, он любит отвечать: «Мы стоим тут, на этой не выжженной земле, дышим воздухом, мыслим и чувствуем, в то время как вся Азия стерта в порошок, а души узкоглазых горят в аду. А вы смеете заявлять, что мы проиграли ядерную войну?» — Маккриди причмокнул. — Да, именно так он и говорил. — Звучит, как оправдание. — сказала Сара. — Это и было оправдание. — хмыкнул министр. — И как вы вообще смогли привлечь к себе его внимание, будучи простым волонтером? — удивилась девушка. — Я спас ему жизнь. — ответил Бенедикт. — На одном из его выступлений, из толпы вырвался человек, попытавшись его убить. Я остановил его, прежде, чем тот нажал на курок. Тогда Хьюго сказал - «я обязан тебе по гроб жизни, сынок». Думаю, он действительно чувствовал этот долг до самой своей смерти. — Вам повезло так легко стать его правой рукой? — приподняла бровь она. — Нет, на это ушли годы. Но чем больше жизней мы спасали, чем сильнее возвращали цивилизацию на эти брошенные и осиротевшие земли, тем больше он доверял мне, и в один момент действительно предложил мне место в своем правительстве… — мужчина задумчиво поглядел куда-то в пустоту. — Мне было нечего терять. Я не смог отказаться. И вот теперь я тут. — Сложно, походу, вам пришлось. — почесала затылок Сара. — Да. Потеряв все на родине, я медленно, но верно, нашел новую цель здесь. Сам того не ведая, я буквально начал новую жизнь. — Нашли даже новую семью?.. — покосилась на тело Патриции Сара. — Ах, это случилось уже многим позже. Я был одинок и уже не юн. Хотя с высоты своих нынешних лет, пожалуй, кажусь себе тогда еще молодым. При мне уже был ранг министра, я налаживал контакты с теми, кого хотел видеть в нашем новом государстве Паттерсон… и на одном из таких приемов я встретил ее. Николетт. Такая молодая. Кто бы мог подумать тогда… — Она была сильно моложе вас? — Почти на пятнадцать лет младше меня. До сих пор с трудом могу поверить, что она полюбила такого старика. — вздохнул Маккриди. — Мы проводили много времени вместе. Она работала на корпорацию мистера Андерсона. Была кем-то вроде посредника. Не в последнюю очередь благодаря ей, его компания открыла здесь свой филиал. — И вскоре вы женились? — То была странная пора. Быть может, она и впрямь согласилась на то полюбовно, быть может, лишь из чистой выгоды, или вскружив старому дураку, вроде меня, голову. Но так или иначе, да, мы венчались и надели кольца друг другу на пальцы, и уже спустя год, родилась Патриция. — Наверное, вновь обрести семью после всего… — Да, я и поверить не мог. Как сейчас помню наш первый танец. Ее аккуратные движения, стройное тело и легкую улыбку… Помню, как она коснулась меня губами и обняла, сообщив, что беременна. — его на мгновение счастливый взгляд тут же помрачнел. — «Разве есть на свете человек счастливее меня?», сказала она тогда и улыбнулась мне. Больше она никогда не улыбалась, Отто диагностировал ей болезнь на следующий день. — Вот же дерьмо… — выдавила Сара. — И это еще слабо сказано. Я был в бешенстве. Ярость и ненависть к несправедливости мира, вот и все, что осталось у меня тогда. Я просил Хьюго выдать мне нужные средства, я умолял Отто привести сюда лучших специалистов… И даже получив все это, я не смог спасти ее. Черт, как много прекрасных людей я пережил. То верно, что смерть забирает лучших. — Да, я... есть такое. — помялась девушка. — Теперь то, надеюсь, ты понимаешь, почему я так боролся за жизнь своей дочери? Патриция – это единственное, что у меня осталось. — провел покрытой морщинами рукой по стеклу капсулы Маккриди, обтирая вновь запотевающее стекло. — Ради семьи я готов был на всё. Только так можно оставаться человеком. — Вы не думали вашей попытке оставаться человеком вы переступили все человеческое? — ответила ему Сара. — А ты бы не сделала точно так же? — прищурился Маккриди. Она промолчала. Если бы она могла спасти Сэм, не пошла бы она и сама на это? Вопрос не был для нее даже спорным. Ответ она итак знала. — Ну… — помялась девушка. — Может когда ты ответишь себе на вопрос, что же хуже, ради благого дела поступится всем, что у тебя есть и предстать чудовищем у всех на глазах, или же из-за собственного зла и коварства идти на поступки столь благородные, что люди не могут распознать за твоей самоотверженностью мстительность и жажду мести, ты поймешь, что на самом деле вело меня. — Это звучит так в вашем духе, жертвовать всем ради собственной выгоды. Даже ради мелочи… но, мне все же сложно это осознать… — Неужто? Позволь спросить, ты не хотела бы сохранить жизнь той девушке, по поводу которой столь много сокрушалась? Я не хочу быть бестактным, но разве ты отвергла бы такую возможность? Даже, если бы шанс был таким мелочным и мимолетным… — Может и так. Я не знаю. — бросила Сара, лишь бы уйти от ответа. Ее взгляд все цеплялся за бледное тело девушки, лежащее перед ней. — Сэм была целым миром для меня… Я готова была бы умереть и сама, если бы она могла жить. Но выбора у меня не было. — Также, как и у меня. Больнее прочего – глядеть на близкого, которому ты не в силах помочь, не так ли? Ты можешь отдать все, что есть, но и этого окажется недостаточно… — вздохнул Маккриди. — Мне нечего было ей отдать… у меня итак ничего не было, кроме жизни, которую я и без того теряла. Саманта бы на моем месте сделала что-нибудь… она бы придумала. Не пошла бы на компромиссы с судьбой, как я… — с грустью ответила Сара. — Она была свободной. Своевольной, но свободной. И никто не мог ей приказывать. Я хотела бы быть такой как она. — Хм, ты действительно ей восхищаешься, верно? — спросил министр. — Может быть… может быть я бы поступила также, как вы, если бы могла, и вот это все… — она засунула руки в карманы. — Ваш поступок понятен, но… скольким людям он обошелся боком?.. Это же… хреново. — Ну давай, ещё скажи, что мы все злодеи. — покачал головой Маккриди. — Вы злодеи. — с издевкой ответила девушка. — Дай угадаю, этому бесстыдству ты научилась у мисс Андерсон? — Скорее унаследовала от вас. — ответила Сара. — Не вам рассказывать про бесстыдство… вы же поступились целой страной, столькими людьми, просто, чтобы спасти дочь. Мне до вас еще расти и расти. Возможно, Сара лукавила, подтрунивая первого министра. Кому, как не ей это чувство обреченности было знакомо. Она и сама бы пошла на все, и она это знала. Никакая ответственность на плечах не держала бы ее, если на кону стояли бы ее близкие и родные. Будь она хоть трижды президентом или министром, это бы ничего не значило. Политика уходит на второй план, когда идет вразрез тому, что тебе важно. Личный интерес, попытка ухватиться за спасение тех, кто тебе дорог – это тот рубеж, за которым умирает демократия. — Знала бы ты, как трудно иногда принимать решения, будучи на моем месте, может и не ехидствовала бы. — покачал головой Маккриди. — Просто прятаться за всеми этими лозунгами… демократия, свобода, равенство, мудрость и справедливость… Немного лицемерно не находите? Особенно учитывая, что мы, вроде как, как раз демократичная страна. — Если так восхищаешься демократией, можешь повесить конституцию Джорджии себе в рамочку. — с издевкой бросил ей он в ответ. — Вот-вот, видите, ехидство я точно унаследовала от вас! — В чем-то ты в любом случае права. Какая бы ширма не висела, красные знамена, а может звезды и полосы, люди все равно плюют на это, если речь стоит об их собственной жизни и судьбе. Их собственной истории, а не лозунгах, которыми они прикрываются. И каждый, я полагаю, поступал бы также. — ответил ей Бенедикт Маккриди. — С высоты своих лет я смотрю на происходящее, как на одну большую историю. И в истории этой много иронии. Порой, злой, омерзительно-тошнотворной иронии. — Это точно… — причмокнула Сара. — Но как же люди? Ведь на вас такая ответственность. А вы ставите свое стремление выше них… — Каждый человек эгоист, а кто отрицает это – эгоист еще больший. В том правда жизни. Закон природы. — переглянулся с ней Маккриди. — И едва ли в нем найдется что-то более фундаментальное. Этот мир, он как мы. Мы все лишь его отражения. Люди не способны жить по тем правилам, которых в нем нет. — речь министра, безусловно, была правдивой. Однако, все равно удручала. Стоящий тут, над телом собственной дочери, ради спасения которой он готов был продать целый мир, он не смотрелся более столь уж целеустремленным. Лишь одинокий старик. Разочаровавшийся и уставший, потерявший все стремления и мечты. — И потому вы решили, что проще держать людей в ежовых рукавицах? — Люди в глубине души сумасшедшие. Ненормальные. Абсолютно все. И если освободить мир от каких-то правил, дать бесконтрольную свободу, это выльется в безумие. — строго ответил министр. — Я убедился в этом лично. Мне «посчастливилось» наблюдать этот мир, лишенный всяких правил. — Но людям же нужна свобода. Как без нее? Мы все хотим жить, любить, да просто дышать свободно. — провела рукой по пряди волос девушка. — Людям поныне достаточно свободы. Она, как кислород, быть может ты права. Каждому он необходим, чтобы дышать и жить, но стоит забыть меру, как он начнет тебя убивать. Как гипероксия. Кислородное отравление. — И сколько-ж это нужно кислорода, чтобы им травануться-то? — пустила смешок девушка. — Свободой отравиться гораздо проще, чем кислородом. Представь, что человеческая жизнь, это монумент. Нерушимый, как самое бытие. — сказал ей Маккриди. — Если растение пускает корни в древний монумент, они не прорастут через него быстро. Они будут медленно, но верно въедаться в гранит, пока однажды сотни трещин не обрушат его в один прекрасный момент. Архитектуры человеческих монументов, несомненно, крайне личные, индивидуальные и интересные, если такая метафора угодна. Но я видел силу прогрызающих камень корней. Я знаю, что все монументы человеческих судеб имеют обыкновение рушится. Если у нас с тобой есть какой-то монумент, то и он вероятно однажды рухнет, хотим мы этого или нет. Такова правда этого жестоко мира, он – одно огромное кладбище монументов. Долина царей, полная разграбленных могил.