Свидетельство

      Шелест листьев донёсся до слуха. Глубокая вязкая тишина подобрала свой подол и медленно зашагала прочь. Кожа почувствовала прикосновение ветра и дрогнула от стылого его дыхания, пробуждая сердце. Грудь колыхнулась сильнее, и Модди открыл глаза. Он прищурился, оглядывая окружение, но яркое небо слепило его. Тяжёлые веки вновь опускались, однако сон быстро покидал тело, утекая из него словно вода из разбитого сосуда. Порыв ветра сдёрнул край сукна, которым была укрыта грудь. Модди запахнулся и, подобрав под себя ноги, попытался встать. Тело отозвалось тупой болью. Собравшись, он одним резким движением поднялся на ноги и хватаясь за голову ввалился в комнату.       В помещении было холодно. Модди потерянно огляделся, будто бы дом был ему незнаком. Колченогий табурет валялся на полу, огонь в масляных лампах догорал. Модди склонился, чтобы поднять табурет, и взгляд его зацепился за постель: даже не помята. Он точно помнил, как уставший с дороги из города засыпал на ней прошлым вечером. Потирая висок, Модди побрёл на первый этаж в кладовую, однако ни бочек с мёдом, ни ящиков свечей там не оказалось.       — Значит в городе всё-таки был, — прошептал он задумчиво.       Модди теснее запахнул накинутую на плечи ткань и отворил ведущую на улицу дверь. Ветер был особенно сильным. Под его мощью волновалась вода обыкновенно спокойной и тихой речушки. Вдалеке, за пеленой белёсого тумана, море ярилось курчавой пеной. Холодный порыв залетел в дом и качнул висящий на стене фонарь. Покрываясь мурашками, Модди закрыл дверь и, уже отходя, чуть не упал: ноги его запутались в брошенной комом одежде и сапогах. Он неохотно разложил вещи по местам и побрёл проверять печь. Около камина лежала нетронутая охапка поленьев. Труба была холодной — огонь в очаге давно погас.       Модди поднялся к себе в комнату и настороженно осмотрел её. Память медленно возвращалась к нему. Холодный ночной воздух выскреб все силы — сна как ни бывало. Что мне этот отдых, думал Модди, безотрадный он, утомляющий. Мысли посетили воспоминания о жаре, который вчера обуял его: лихорадка та выбивала из него душу, тянула из глотки слова, которых Модди не сказал бы в здравом уме. Так ли?       Он уселся на кровать, тяжело вздохнул. Мысль не шла ему в голову, только едкое чувство тревоги, растущее в паранойю, да паршивый гнев, в котором бьётся попавший в капкан зверь. Никакой рациональности, никакой последовательности. Назойливые и вездесущие вопросы и в них никакого ума: лабиринты, состоящие сплошь из одних тупиков, клубки нитей, не имеющие начала, за которое можно было бы их распутать. Модди старым выжившим из ума идиотом, дошедшим до маразма и болезненной забывчивости, рычал в пустоту своего аскетичного дома вопрос за вопросом и ответов не получал.       Эта одержимость уже не казалась ему плодами бессонницы. Тот, кто послал ему все эти мысли — а кто-то ведь был, потешается сейчас чьё-то жестокое сердце — удивительно безжалостен. Даже бедные, голодные оборванцы на улицах, чьи глаза сверкают звериной злобой, проявляют к людям больше милосердия.       Модди припомнил человека в сутане, которого он видел минувшим днём в дороге. Мысль о нём пробудила в разуме его пытливость. Вновь настойчивую, вновь лишённую всякого смысла. Однако от неудовлетворённости начинало стучать в мозгу. Тело, что было не в силах противиться жажде истины, изнывало в бездействии.       Так не прошло и получаса, как Модди, оседлав лошадь, отправился в дорогу. Практически не сходя с галопа быстро добрался до города. Остановился у Центральной конюшни, которая была отстроена для отдыха и содержания лошадей тех всадников, что держали свой путь через этот город, а после пешком отправился к окраинам. В поле у дороги, ведущей в сторону большого поместья, его встретила скромная церковь. Она тянулась высоким шпилем к небу и безучастно смотрела глазами витражных стёкол на плывущие совсем низко облака.       Модди шёл неспешно, однако, когда глаз его различил вдалеке фигуру человека, ускорил шаг. Ветер трепал подол тёмной сутаны, красный пояс подобно стягу развивался за спиной. Он нагнал человека и положил руку ему на плечо. Тот вздрогнул и резко обернулся. В первую секунду лицо его исказилось в недоумении, но уже в следующее мгновение просияло в широкой улыбке.       — Модди, тебе лишь бы испугать! — Голос звонкий и добрый. — Чего хотел?       — Я могу с тобой пойти в церковь? — Модди опустил руку и поравнялся.       — Хочешь составить мне компанию? Замечательно!       Диамкей был рад увидеть друга и совсем не скрывал этого. С лица не сходила улыбка и если бы не повязка, то Модди увидел бы как сияют его глаза: ясно, восторженно, подобно небесным звёздам.       Они свернули с широкой дороги в поле. Тропинка, ведущая к церкви, была чиста и ухожена. Маленькой юркой змеёй тянулась она среди промоин и кочек, робко приглашая следовать в сторону храма. У подножия каменных стен зелёным ковром стелились низкие кустики, унизанные россыпью красной клюквы. Диамкей остановился перед церковью и осмотрелся. Он наклонился к веточке с ягодами, что свесилась и легла на паперть белого камня, сорвал её и протянул другу. Модди скептично принял подарок.       — Только отряхни сапоги, — настойчиво попросил Диамкей. — Замучились мы с этой слякотью. Что ни день повсюду в церкви грязь.       Через несколько минут они зашли в храм. Диамкей устремился к подсвечникам и принялся отскребать старый воск. Тяжёлые двери скрипнули за спиной, Модди остался стоять в притворе. Окна боковых нефов тускло освещали помещение, и в полумраке этом церковь похожа была на пещеру. Модди неуверенно ступил вперёд. Шаг его эхом отразился от стен и высокого потолка.       — У меня есть пара вопросов. — Модди повысил голос, напоминая о своём присутствии.       Диамкей не говоря ни слова скрылся в небольшой комнате, где хранились священническое облачения и церковная утварь. Минуту Модди терпеливо ждал, после чего уселся на деревянную скамью, окидывая скучающим взглядом колонны, что подпирали свод. Он был знаком с Диамкеем очень давно. Дружба их завязалась в те годы, когда они ещё были юнцами, озорными мальчишками, воровато посматривающими на лотки яблок на базарной площади. Думая о детстве, Модди не смог бы припомнить дней, которые проводил он без Диамкея. Лишь с уходом беззаботности детских лет стали они видеться реже, но это не мешало их дружбе. Всякая новая встреча, которой предшествовало долгое расставание, убеждала Модди в том, что с прошествием лет друг его не меняется. Натерпевшийся в юности травли, он жил с недоверием к людям. Расхваленное им самим миссионерство, которым занялся он несколько лет назад, не решало проблему его страхов и всё больше заставляло обманываться успехами, которые он совершал. Ему легко было говорить о боге перед необразованными крестьянами, прокажёнными или преступниками, которых ведут на виселицу. Но вместе с тем он робел перед близким другом, что всё детство защищал его от нападок сверстников, и порой в неуверенности своей вспыхивал язвительностью. И Модди видел это, видел, как из года в год ничего не меняется. Ни долгие поиски истины, ни встреча с богом, ни миссионерство — ничто не заставило сердце его оттаять и отпустить обиды детских лет.       Диамкей наконец вышел в зал с охапкой свечей. Принялся он расставлять их в подсвечники с чинным и благочестивым видом. Теперь на голове его красовался венок, искусно сделанный из драгоценных камней и металла, такой, что издали казался настоящим сплетением зелёных ветвей с ягодами. Всё происходящее почему-то напомнило Модди театральную постановку. Церковь пустовала — все прихожане её трудились сейчас в хозяйствах, готовясь к суровой зиме. Даже молодые клирики, которых обучал Диамкей, не посещали храм из-за домашних хлопот. К чему тогда весь этот марафет, уныло подумал Модди. Почему бы не оставить всё это на потом, а сейчас просто сесть и поговорить?       — Повязочка не мешает?       — Это такие ты пришёл мне задавать вопросы? — голос недовольно дрогнул.       Модди с досадой вздохнул. Была бы воля и решимость, и он бессердечно вынес бы на суд искренность смиренности, с которой Диамкей обращается к своему богу. Верует да не доверяет, мелькнуло в его голове.       — На самом деле, — заговорил Диамкей претенциозно, — повязка моя сделана из тончайшего шёлка и, по правде сказать, не мешает мне видеть на твоём лице недовольство.       Модди смолчал, проявляя терпение. Жестом руки он пригласил Диамкея присесть рядом, но тот продолжил возиться со свечами. В воздухе повисло напряжение. На мгновение Модди пожалел, что решил искать истины в этих стенах. Навязчивые мысли вновь подобрались к нему незаметно как хищник. Как глупо, точно зная, что жизнь отмечена началом и концом, сидеть сейчас в этом месте, прошелестело в его голове, искать ответов там, где отвечать не рады. Тишина казалась невыносимой.       — Я видел тебя вчера. — Громкие слова заглушили внутренний голос.       — И где же?       — Ты ехал на дрогах.       — Да, — протянул Диамкей задумчиво, — было такое, было.       Модди замолчал, не решаясь продолжить. Внезапная грусть охватила его, мысль о мёртвом теле устрашила неотвратимостью. Каким бы ретивым ни был конь, а унести своего всадника от гибели он не сможет. И даже тому, кто взрастил и воспитал в себе духовное совершенство, не удастся возвысится над природным своим существом.       — И что же ты там делал? — пытаясь скрыть внутреннюю тревогу, спросил Модди с нарочитой небрежностью.       — Прочитал молитву, осыпал могилу ягодой. Так бы кустик клюквы посадил, была бы только весна.       — Зачем это всё? Куст, или ягода, или вообще ничего? Разве это имеет какое-то значение для живых и уж тем более для мёртвых?       — Мёртвым-то всё равно, хотя, конечно и им хотелось умирать красиво, с честью. Как бы ни была страшна смерть, а быть по итогу убиенными хочется всем в разы больше, чем погибшими от проказы или просто сложившими дряхлые кости на старости лет. — Он прервался и, глубоко вздохнув, продолжил, упирая на каждое слово: — убиенных щадят и льют за них самые горькие слёзы. Живых так не любят, как мёртвых.       Голос его заострился и дрогнул. Модди расслышал в нём раздражение и бессилие. На минуту церковь погрузилась в молчание. Модди выжидающе смотрел на Диамкея.       — И вот мёртвому всё равно, чем занимаюсь я на его могиле, да у мёртвого живые остались, понимаешь? — Модди продолжил молчать, пристально глядя на друга. — Прибывающим в горе нужно, чтобы кто-то без лишних вопросов подставил своё плечо. Это я и сделал, вот и всё.       Медвежья услуга, про себя огрызнулся Модди. Ни одно надгробие, ни один ритуал, ни один клюквенный кустик не излечили человеческое сердце от страха перед мертвецом. Подставленное это плечо лишь отсрочило боль. Оно не излечило болезнь, а лишь углубило рану. И когда в следующий раз скорбь ударит по этой ране, боль вспыхнет уже сильнее. Мысли эти пронеслись в голове вихрем, но Модди сдержался от комментариев и не проронил ни слова.       Диамкей важно продолжал:       — Людям, даже самым необразованным, в такой момент важно знать, что близкий им человек упокоился. Они идут ко мне, чтобы я обратился к Богу с молитвами.       — И что твой бог? — вырвалась у Модди насмешка.       Диамкей в недоумении обернулся на друга. Во всём виде его было недовольство. Он ничего не ответил, будто бы оцепенев от встреченной дерзости, и презрительно надул губы.       — Он мёртв. — Модди всплеснул руками. Безумная улыбочка появилась на его лице. — И что твой бог? О какой его славе вы поёте?       — Ты пьян? — голосом полным недоверия прошептал Диамкей.       — Смерть богоугодна? — продолжал Модди возбуждённо. — Ты зажигаешь свечи, а он в это время ваяет смерть — вот кому вы поёте гимны!       — Этот человек, — Диамкей заикнулся, торопливо махнул рукой, — умирал долго и мучительно.       Модди молчал. В полуулыбке его было ехидство. Диамкей неловко расправил плечи и вздёрнул нос.       — Он болел и угасал в совершенном неведении. Его семья, а знаю я её хорошо, лишилась в этом году достойного урожая, и уже в первые месяцы зимы им придётся затягивать пояса, а раннею весной — идти и побираться на улицах. — Голос Диамкея окреп и зазвучал сурово. — И он не знал этого, когда умирал. Только представь, какие муки совести испытывал бы этот добрейший человек. Он корил бы себя за то, что не смог помочь собрать урожай, потому лежал в это время искалеченный. Он корил бы себя за каждый сгнивший и изъеденный насекомым пшеничный колосок, который он не смог спасти для своей семьи. А как много тогда полегло пшеницы!       Модди задумчиво отвёл взгляд в сторону и откинулся на спинку скамьи. Морщины на лице его разгладились, глаза подёрнулись пеленой. Умирающие от голода предпочли бы другую кончину. Он со страхом в сердце вспомнил детство: неурожайный год, холодное лето, долгая бесснежная зима. Сточная канава, а в ней не дошедший до дома старик; щуплый, тонкий и хрупкий как птица, весь синюшный, с сизыми пятами на лице, закоченевший на холоде. И Модди помнил, как вместе с Диамкеем раздевали они тело этого старика до гола и грелись в его одежде, наблюдали за тем, как тощая собака выгрызала щёки и язык, пережёвывала с хрустом хрящи ушей, подвизгивая и вздрагивая от возбуждения.       Модди посмотрел на друга, и ему показалось, что думают они об одном и том же. Диамкей отложил свечи, шелестя сутаной прошёл через весь зал и опустился на скамью.       — Кажется мне, — начал он осторожно, — что Бог специально избавил его от мук чувственного сердца, а семье дал надежду на то, что без него запасов урожая им хватит до весны.       Раскалённый воздух бросал в жар, однако спор утих. На секунду Модди показалось, что в храме стало свежо. Он бросил ленивый взгляд на закрытые двери. Напряжение, повисшее в воздухе, само собой начало таять. Модди, примирительно улыбаясь, положил руку на плечо Диамкею, а тот в ответном жесте накрыл её своей ладонью. Они помолчали, прислушиваясь к друг другу. Первым тишину нарушил Модди.       — И зачем вам всё это? Свечи, повязки, венки, алтарь…       — Это традиция, — простодушно ответил Диамкей.       — Какая традиция? О чём ты? — на лице Модди показалась наивная улыбка. — Ты к богу пришёл лет пять назад, начал своё миссионерство тогда же. Не было ведь прежде никаких таких церквей.       Если б спросили Модди, какими были интересы Диамкея в детстве, то он ответил бы, что к богу и сверхъестественному друга его никогда не тянуло. В нём не было глубокой религиозности. Тревоги насчёт своего предназначения обходили его стороной, тайны загробной жизни не вызывали никакого интереса. Но что-то дрогнуло в нём, заставляя резко перемениться. И перемена эта поражала Модди все пять лет, однако сейчас и в нём что-то надломилось, дрогнуло что-то призывно.       — Модди, дорогой мой, — Диамкей в привычной своей манере широко улыбнулся краснея, — видишь ли, ещё лет семь назад я не смог бы тебе ответить, зачем собираю такую богатую библиотеку. Зачем заваливаю книгами все шкафы в своём доме, зачем строю в городе, который живёт торговлей и только ею, библиотеку, а не букинистическую лавку. Скажи, зачем?       Модди молчал, а Диамкей продолжал жеманно:       — Но я прошёл этот путь — кто-то вёл меня по нему. Изучая книги, древние летописи, биографии людей прошлого, я стал замечать, что разные народы в разные времена говорили об одном и том же. И тут — он вздохнул восторженно, — сердце моё посетил Бог.       Чопорный клирик, подумал Модди, домашняя зубрёжка и готовые фразы, в которых нет никаких размышлений.       — Он открылся мне в этих книгах, и я понял, что должен поднять из мрака забвения веру в Него, должен воздвигнуть церковь. И я стал соблюдать обряды, о которых вычитал из книг, стал следовать тем указаниями, о которых свидетельствовали наши далёкие предки.       Но Модди совершенно не интересовало становление храма, ведь он уже слышал рассказы об этом и не раз. Однако момент о явлении бога сейчас отозвался в его сердце особенным трепетом. Модди прекрасно знал: историю эту Диамкей выбелил, обкорнал до очевидной и противной стерильности. Но он всё ещё верил в то, что малая часть слов его друга всё же является правдой.       — Что ты почувствовал? — с жаром спросил Модди.       — Сейчас? Да вроде бы ничего.       — Да нет же. Что ты почувствовал, когда тебя, как ты говоришь, посетил бог?       Диамкей задумался, замолчал. По лицу его Модди понял, что ранее ему не доводилось отвечать на такой вопрос.       — Ты же смог отделить это чувство от всех прочих? — терпеливо выговаривал Модди, пристально глядя на Диамкея. — Ты же смог сказать себе, что прежде сердце не знало бога, а теперь знает?       — Да, именно так! — В сентиментальном порыве Диамкей хотел было вскочить на ноги, но Модди остановил его тяжёлой рукой. — Не знало, а теперь знает! Это когда глядишь на человека, а видишь не его самого, а Бога, который смотрит на тебя его сияющими глазами.       Или зияющими глазницами, мрачно заметил Модди, вспоминая похоронные дроги.       — Это когда совсем непримечательное событие вдруг открывает перед тобой глубокую истину. — Диамкей закивал головой. — Да, я посмотрел тогда на страницы одной книги, потом другой, вспомнил про третью. Бог толкал меня, понимаешь? Он подталкивал меня, как повитуха принимал роды моего озарения. И тут я понял, что со страниц Он смотрит на меня. Кажется, тогда от избытка чувств я чуть сознание не потерял. Представь себе: я ничего не слышал и ничего не видел. Но внутренний голос, обращаясь к Нему, вдруг сам начал робко спрашивать истины. И Он мне отвечал.       Модди напряжённо улыбнулся, разыгрывая удивление. Диамкей продолжал горделиво припоминать подробности того дня, но друг уже не слушал его. Все мысли в голове Модди были о его собственном чуде, о его личном свидетельстве, но рассказать о нём он не смог бы: для слов о тех чувствах, том озарении слишком тесна была его гортань. Он взялся бы говорить о том, что смерть побеждает его, что всякое дело под этим небом ничтожно и не имеет смысла, ибо всё равно будет истёрто в прах. Он поставил бы под сомнения чувства, высмеял бы влюблённых — точно высмеял бы, ведь бог лишает людей жизни из милосердия! Модди сказал бы много, но этого было бы недостаточно для того, кто никогда не задавался вопросом «пропасть или мост». Ничтожно мало!       Модди озлобленно посмотрел на клюквенную веточку, что продолжал держать в руках. Бессловесность делала его беспомощным, недочеловечным, по-овечьи безмолвным и болезненно глупым.       — И что, не мешает смотреть на бога? — развязно спросил Модди, цепляясь пальцами за край красной повязки.       Диамкей отшатнулся от него. Лицо его недовольно скривилось.       — И это тоже традиция, тоже символ. — Модди слышал по голосу, как друг его борется с желанием нахамить. — Так я оберегаю себя от соблазна представить Бога чем-то приземлённые, чего страшнее — ложным. Физический образ Бога сокрыт от нас для того, чтобы никто не смог, подражая ему, обманывать мир.       — А, по-моему, это страх, — тихо процедил Модди.       — Конечно страх, — смущённо и робко ответил Диамкей, — страх представить Бога…       — Не-ет, — криво усмехнулся Модди, — ты необразованных своих крестьян боишься, которые приходят к тебе за упокоением мертвецов, а не бога.       Диамкей испуганно втянул голову в плечи и медленно отклонился назад.       — Модди, — пролепетал он отчаянно.       Но друг уже не слышал его. Жестокость захватила ему сердце, и разум в торжественном ехидстве возликовал. Так празднует свой триумф тиран. Так празднует свою победу Смерть, заговорил чуждый голос в мозгу. Модди растёр в руке одну ягоду, и ладонь его окрасилась красным соком. Победу над жизнью, что отказалась расти духовно…       — Слабой и бессловесной! — вторил Модди внутреннему голосу, не замечая, как слова громким эхом катятся к высоким сводам.       Из-под повязки показалась слеза: она быстро побежала по щеке. Диамкей отёр лицо и, вскрикнув в гневе, вырвал из рук Модди клюквенную ветвь. Он резко поднялся и выскочил в проход, ведущий к алтарю. Руки его дрожали.       — Ты пьян! — крикнул в скулящем отчаянии Диамкей и замотал головой.       Модди тоже вскочил со скамьи, однако направился в сторону притвора. В несколько широких шагов он достиг выхода.       — Несчастный ты человек. Возись и дальше со своими свечками!       — Ты бесчеловечен…       — Смерть богоугодна! — злобно взревел он, отворяя двери храма.