Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Кто сдерживает свой возникающий гнев, как врач останавливает силу яда, проникшего в тело, — тот монах покинет оба берега, как змея сбрасывает с себя изношенную кожу.

Кто не рвался вперед, но и не оставался позади, кто победил оба эти мира заблуждения, тот монах оставляет оба берега, как змея свою отжившую кожу.

Кто разрушил пять преград, свободный от страдания, победивший сомнения, недоступный печали, тот монах покидает оба берега, как змея свою отжившую кожу.

Урага сутта. «Змея»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Стрекот огнецветов раздавался по округе.       Луна, описав полный круг, пронзила тонкий слух звоном острых клинков.       Чёрное бархатное ушко дёрнулось от лёгкого касания осеннего ветра, усы-паутинки зашевелились вредно, шершавый язык скользнул по сухому носу, учуявшему притягательный аромат лакомств человеческого стола. Лунный кот, чей окрас подобен ночному небу, а огромные глаза отражали полную луну, спрыгнул с толстой уличной жерди. Лапы разрыли плотную землю, напитанную кровью скота, и принесли её в дом.       Падал рис, звенели чаши.       Человеческий род сегодня великодушен. Празднование великой победы сопровождалось криками, весельем, танцами. Кот сновал меж прыгающих ног, шустро нырял под подолы халатов и выныривал на свет, приближаясь к своему углу. Добродушные в такой день хозяева скинули на его тряпку много мяса, рыбы; сытые люди стремились насытить других.       Объевшись рыбы без костей и мягкого мяса, вылакав чашу воды, чёрный силуэт обосновался в углу, полумесяцами наблюдая за вспышками веселья, облизываясь после плотного и торжественного ужина. Шнур от мешка риса, приставленного к мойке, зашевелился, привлекая внимание; верёвка двинулась по полу, извиваясь, в сторону приоткрытой двери, хлопающей из-за сквозняка.       Прозрачный соджу разливался, капая на дощатый пол. Капля невидимого яда рухнула на длинный шнур, и она превратилась в маленькую блестящую чешуйку. Больше капель — больше чешуи, и уже ближе к двери, распахнувшейся из-за сильного ветра, благодаря ярким лунным лучам взору предстал толстый влажный змей, шипящий сладко и ядовито. Кот, привлечённый подрагивающим кончиком хвоста, последовал на улицу.       — Кто ты? — спросил кот у длинного чужака. Змей заскользил по сухой земле, шурша камнями, и поднял голову.       — Кто я? — переспросил змей, качая треугольной головой и показывая раздвоенный язык, мелькающий в глазах кота маятником предзнаменования. — Моё имя ты с-с-сможешь уз-з-знать в любой момент. Но на один вопрос-с-с найти ответ важ-жнее. Кто ты?       Кот моргнул, сев на пороге традиционного дома и накрыв передние лапы тонким хвостом.       — Инь. Нач-чало. Луна, — шипел змей.       Кот встал, ступая по земле к гостю, и под его мягкими лапами расходились тени, вздымаясь по стенам дома, взбираясь по иссохшим осенью деревьям; тени избегали касаний с духом тьмы, с лунным дитя, которое без капли страха смотрело в глаза порождению созидания и разрушения. Кончики чёрной шерсти загорелись белым, словно вкрапления звёзд, а глаза его напомнили ртуть.       — Когда луна з-з-зайдёт, вос-с-с-станет солнце. Инь и Ян нераз-злучны, одно ис-с-с-сходит из-з второго и не может с-с-с-сущес-ствовать с-само, — шипел змей, опускаясь к земле и окольцовывая своего друга. Кот наивно сел, коснувшись хвостом чешуйчатого тела, и от соприкосновения вспыхнули искры. Описав круг, змей сверкнул хищными глазами и пополз к воротам. Кот безмолвно последовал за ним.       — Если я Инь, то кто мой Ян? — озвучил кот, ощущая под лапами уже не только землю и камни, но и жухлую траву, смоченную дождём, а затем слыша ароматы лесной чащи.       В молчании они дошли до тропы, ведущей в хвойный лес, обвитый заботливыми объятиями родительницы-луны. Змей мелькал в высокой траве, появляясь росой на листьях, и взобрался на самую высокую часть скалы, обозванной пиком буревестника — морской птицы, появление которой в этих краях означало лишь одно. Кот подошёл к свернувшемуся на краю обрыва змею и сел рядом, смотря сверху на большую деревню, отделённую от столицы.       Живое сияние.       Сначала там мигали только две или три зелёные искры, плавно скользившие среди деревьев. Постепенно их становилось больше, и вскоре всё поселение озарилось зелёным заревом. Никогда коту не доводилось видеть такого огромного скопления светлячков. Они носились облаком среди деревьев, ползали по траве, кустам и стволам… Потом сверкающий поток светляков поплыл над заливом, минуя мост, соединяющий два берега. Вода отбыла, оставляя на своём месте лишь скопления мокрых камней.       — Дао выс-с-с-сох.       Огней стало больше.       Кот наблюдал за тем, как поселение медленно погружалось в веселье, как повсюду сияли огни торжества. Люди с факелами миротворства нагрянули в поселение, забираясь в дома. Кажется, праздник победы удался, ведь огни с факелов перешли на дома…

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1598

      Последние страницы вырваны.       Мужские огрубевшие пальцы скользнули по остаткам оторванных листов. Он добыл этот манускрипт путём кровопролития, потери тысячи жизней; омертвил множество первенцев и обезглавил матерей. Капли почерневшей крови въелись в кожаный переплёт с изображениями кота и змея, свернувшихся кольцами. Каждый из них тянулся к своему хвосту, чтобы откусить и пролить жаркую кровь. Неаккуратная капля иссохла в месте, где заканчивался чёрный хвост кота…       Мужчина отнял глаза от книги пророчеств, прислушиваясь к топоту копыт. Но он не покинул мягкого и безопасного ложа, даже не встал, чтобы выглянуть в закрытое тканью окно. При горящей длинной свече, пахнущей воском и садовыми цветами, он снова позволил себе насладиться иллюстрацией кота и змея на краю пика буревестника. Не ему одному принадлежали эти просторы японской провинции — дикие лошади тоже паслись на ближних лугах по ночам, разнося гром табуна по всем домам, убаюкивая беспокойных младенцев, тянущих материнские волосы. Он только слегка поднял голову и прислушался: не повторится ли звук?       Не повторился. Раздался другой.       Галоп сменился топотом нескольких пар женских ножек. Ширма сдвинулась, и волна из четырёх юных наложниц хлынула внутрь кабинета, освещая его речным мерцанием. Каждая их них сияла порочной невинностью, словно особый гранёный бриллиант. Уникальный, обладающий своими целительными, или разрушительными, или благородными, или настойчивыми, или отважными свойствами. Самая рослая из них, в глазах которой скопился мороз пятнадцати зим, приблизилась к столу кампаку и поклонилась ему до пола, разметая подол халата.       — Господин… — прошептала она тоненько, пока за её спиной слезились глаза наложниц, и вдруг раздался громкий грохот.       Снова донёсся топот копыт, но теперь он звучал иначе. Можно различить звон металла, удар стали о камень. Этот звук, такой тревожный для крохотных девиц, вызвал быструю перемену в поведении государя. Он вскочил с места, захлопывая артефакт.

Спрятать. Необходимо спрятать.

      Женские вскрики и скулёж отвлекли его. Регент-кампаку резанул взглядом по входу в кабинет. В ясном лунном свете южной ночи, пробивающимся из коридора, он узнал злейшего своего врага — корейского монарха. Он стоял в дверях, и свет позади делал его точёный силуэт темнее, мрачнее, и одновременно с этим освящал, как божье дитя. Наложницы попадали на колени от сожаления и страха, видя на тонких дорогих одеждах чужеземца кладбищенскую землю, слыша звон бус, свисающих с его широкополой шляпы. Молодое лицо, ещё не тронутое семнадцатой зимой. Совсем юный.       Охваченный гневом, регент готов защитить свою крепость от чужака, но что-то в облике гостя — что-то неестественное — приковало его к месту. Кожа юноши слишком бледная и сверкающая, словно усыпанная порохом из кристаллов. Его глаза алые, красная сетка паутины тянулась из-под кожи. Его руки и ноги тряслись, а мышцы набухали, бились в судорогах, пальцы дёргались неконтролируемо…       — Кто ты? — произнёс он. Прыгучая японская речь заставила наложниц сжаться и забегать взглядом между чужаком, неотрывно следящим за книгой пророчеств, и их покровителем.       — Тоётоми… Хидэёш-ши…       Взгляд юноши заблестел, а затем загорелся, и вся кровь прилила к голове, насыщая её жаждой. Холодное тело хрустнуло, и вмиг чужак оказался у стола со спицей в трясущейся руке. Бусы зазвенели предсмертный марш.       — Книга… ха… кх… — зашипел незнакомец, занеся руку со спицей над кампаку.       Трус.       Великие почившие сёгуны перевернулись в своих гробницах в тот момент, когда спица пронзила грудь регента и вылетела наружу, падая на деревянный пол. Женский крик наполнил кабинет, когда дитя луны прижалось носом к окровавленному халату, а затем, под наваждением звериной жажды, нашло по появившимся инстинктам самую крепкую железу в шее и…       Юноша зарычал от боли, когда заострившиеся клыки рванули из дёсен. Тоётоми воспользовался слабостью чудовища и с трудом отбежал, прижимая руку к неглубокой дырке в мясистой груди. Книга пророчеств полетела под тяжёлый шкаф в надежде, что это подходящее место. Крик стал громче, и тогда Хидэёши обернулся в ужасе: адский агнец смотрел на него с дикостью, по его рту стекала бледная кровь, смешанная с чёрными сгустками, под глазами появились две впадины, а клыки… клыки вытянулись и заблестели снегом даже в такой темноте.       Сквозняк задул свечи.       Вампир накинулся на врага и вонзил оба остроконечных зуба в старую, омрачённую похотью плоть. Кровь хлынула, и бледный сухой язык наконец-то задрожал, захватывая ковшом вязкую жидкость, состоящую из лжи, богохульства, ненависти и жира. Масляная кровь отвратительна, вместе с ней вампир ощущал себя частью чего-то мерзкого, но ему нужны силы; сокращающиеся мышцы требовали потока крови, сердце стало вливать в бледно-розовую трубку жизни поток свежей подпитки.       — Х… х… — засипел мужчина, теряя сознание от болевого шока.       Юноша освободил руки, и его зубы разорвали мышцы на шее регента, когда тот безвольно рухнул. Смотря снизу вверх, пока оставшаяся кровь стекала по подбородку и капала на пол, он застал момент, когда в кабинет наконец ворвались стражники-самураи, в обязанности которых входила защита кампаку. Агнец резво дёрнул головой, звеня бусами, нырнул рукой под шкаф за брошенной книгой пророчеств и вмиг оказался у окна — его мышцы работали так быстро, что он двигался быстрее самого ловкого мустанга.       Звон стекла.       Убийца регента выпрыгнул в окно, оставляя на остроконечных осколках кровь.