Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Кто нарушает завет смирения, кто, говоря: «Я — друг тебе», — не поступает так, чтобы дружба его стала явною, — так ты думай о нем: «Он не друг мне».

      

Чьи слова к другим всегда ласковы, но не таковы поступки, — в том разумный признает человека, на словах только доброго, но не на деле.

      

Не друг тот, кто всегда готов на раздоры, кто в своих друзьях ищет только ошибок; но с кем сладко живется тебе, как ребенку на груди родной матери, — тот только твой верный друг, которого ничто не отторгнет от тебя.

      

Чьи дела несут другим радости, тот славен в этом мире, покуда стоит людской род!

Вкусив радости уединения и спокойствия, ты, почерпая в Дхарме, освободишься от страха и навсегда отдалишься от зла.

Хири сутта. «Смирение»

             

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

Неизвестно когда

неизвестно где

      Духота прослушиваний не уходила даже при чудесном веере с росписью «Праздника Шампанского». Может, будь она в ином свете, стояли бы по обе стороны молоденькие юноши с опахало, да вот не предусмотрено; как не предусмотрены брюки женские, и приходилось подшивать мужской жакет по фигуре, из-под которого нижние оборки камзола складывались в короткую многослойную юбочку с пришитыми рюшами. Белые чулки не скрывались под бриджами, ей это было ни к чему; и, несмотря на предположительную пошлость, ни один мужчина не посмел себе это произнести вслух в её присутствии. При ней вовсе редко открывался рот без разрешения.       Мальчишка перед ней совсем зелёный, оделся он по последней моде, наверняка все свои кровные отдав за пошивы, и читал вслух заикаясь стихи собственного сочинения.

Мой милый друг, где ты, скажи скорее?

Ведь без тебя весь мир как пустота стоит.

Я плачу ночью, днём и на рассвете,

И даже солнце мне уже не мил!

      Ну это позор лирики.       — Присядь, милый.       Мальчишка дрогнул и растерялся, и она махнула рукой с веером.       — На пол. Почувствуй себя по-настоящему маленьким, потому что сейчас ты такой и есть. Твои, м, идеи сложно отнести к стихам. Пустые притяжения к акцентам, деревянная рифма, образы первичные из головы. Это примитивно, сплошная скука. То, что не дано, нельзя себе заработать, дитя. Рождённый ползать летать не может.       Мальчишка сидел перед ней на коленях в своих лощёных вещицах из чистого шёлка, склонив позорно голову — каков позор! Говорили ему наставники, что не стоит быть таким самоуверенным и упёртым, что следовало ему ещё подучиться, а он… Как-то все наставления, высказанные госпожой, залетели в одно ухо и вылетели, а он сам словно занырнул в толщу воды, из которой не слышно ни писка. И вынырнул, и услышал:       — Не отчаивайтесь, дитя…       Он поднял голову, когда на лицо опустилась тень. Глаза его нежные коснулись несмело ног в белых чулках, уходящих под столь короткую французскую юбку, и задрожали от чувств и всеобъемлющего страха. Он хотел бы опустить их, да не мог, и не по причине собственной беспомощности и падкости — веер удерживал его подбородок и заставлял смотреть снизу вверх на величие женщины с белыми, что снег, волосами, белыми ресницами… глазами… она была пугающе красива, смертельно притягательна его маленькому птичьему сердцу. Она заставила его безмолвно встать одним лишь взглядом и улыбнулась ему кровожадно. Из ярких дёсен выбивались клыки, надавливая на нижнюю накрашенную губу.       — Вам нужно больше практики. Всё, о чём вы пишете, — несусветная теория, домыслы, непрожитые чувства. Истинный поэт должен знать, о чём он пишет, его стихи — его жизнь, его слова — прожитые им секунды, стихи рождаются при музе, при вдохновении, в момент искренного, бьющего ключом чувства! Вы ещё так молоды, и вам не пришлось опробовать женщину… не пришлось и мужчину. Перед вами неизведанный мир, вы живёте лишь в пределах отчего дома.       Её губы коснулись мундштука, по воздуху растёкся ядовитый дым, обволакивая его лицо трепетным сердцем, затягиваясь вокруг шеи петлёй.       — Вы желаете посетить несколько личных уроков? Я могу договориться с вашим отцом.       Сложенным веером она провела вдоль его груди. Мальчишка сглотнул, испуганно заморгал прелестными глазками.       — Я… я…       Женщина подошла к небольшому столику с жемчугом и другими украшениями, взялась за перо и оставила на небольшой открытке приглашение на индивидуальные уроки, подписала своим именем и отпечатком красного поцелуя, после чего подошла обратно и уместила записку во внутренний карман жакета, похлопала мальчишке по груди.       — Буду ждать. А теперь вы свободны, Сашенька.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1731, февраль

Санкт-Петербург

      Снег хрустел под сапогами, каждый шаг эхом отдавался в пустоте улицы. Висевшие на цепях у редких домов фонари рассеивали тусклый свет, дрожавший в порывах ветра. Канал слева замёрз, лёд трещал от холода, справа тянулись деревянные стены, покрытые инеем. Город спал, двери заперты, окна темны. Некто шёл, чуткий нос улавливал запах дыма от далёких печей и соли от Невы. Злость злость злость злость. Истощение погибель голод злость. Глаза обшаривали тени, надежда найти живую трепещущую душу.       У перекрёстка мелькнуло движение. Девушка, совсем юная, в шубейке и валенках, шла быстро, прижимая к груди корзину. Её шаги ускорялись, она оглядывалась, но улица была пуста. Она задержалась у подруги: пекли пироги к празднику, да так засиделись, что теперь в лучах колдуньи-луны спешила домой, сердце колотилось; мать всегда ругала за поздние гулянья, особенно сейчас, в такие страшные времена, когда пропадали юноши и девы. Ветер свистел в ушах, снег слепил глаза, и она не услышала шагов за спиной.       Рука на плече.       Она вскрикнула, занесла над головой корзинку для удара. Мужчина — великолепной наружности — сделал опасливый шаг назад, округлив чудесные светлые глаза.       — О, п’гошу меня п’гостить, mademoiselle! Мне показалось, что вы к’гайне испуганы. Могу ли я вам помочь? Соп’говодить ли вас куда?       Корзинка опустилась, вместе с тем вернулся и пронизывающий холод, забилось тело в дрожи. Он был высок, в модном французском камзоле под меховой накидкой, парик пудреный, лицо бледное, с обаятельнейшей улыбкой — настоящий актёр! Она была влюблена во всех этих иностранных гостей, наполнивших их милый город, все эти театры с итальянскими и французскими актёрами — истинное блаженство, настоящее искусство, открытие для их слепых глаз! И вот он, Жозеф-Франсуа Ферран. Она узнала его. Звезда французской труппы.       — О боги! Я сама, — ужаснулась она, отступая, сердце стучало. — Не стоит! Боги… вы сам… простите меня! Глупую дуру… Простите, я не хочу вам обременять, дойду я до дома сама, осталось всего немного…       — Ах, mademoiselle, в такой час? — он улыбнулся шире, шагнув ближе. Этот голос, голос! Что же он делал с её бедной душой, её молодым сердцем… — Saint-Pétersbourg в фев’гале — го’год теней. Позвольте, я Joseph, актё’г Её Величества! Я только что с 'гепетиции, и мой путь лежит в ту же сто’гону. Не бойтесь, я — gentilhomme, а не 'газбойник.       Он поклонился ей, протягивая галантно руку. Ну как? Как она могла отказать? Её сердце…       Всё было так, как она себе и представляла: Жозеф оказался эрудированным и образованным человеком, способным говорить на любые темы — в прямом смысле! Кроме того, что он знал всё о мире театра и музыки, он был осведомлён и о изобразительном искусстве, и о садоводстве, и о кулинарии, и о политике, и о Боге. Говорить с ним было сплошное удовольствие, а его премилый акцент заставлял сердце трепетать. Выучил их язык лишь для того, чтобы радовать народ, до чего благородно! Прибыть к ним из самой Франции со своей труппой! Родные земли казались ей отстающими и не столь романтичными, как земли извне, и один только вид Жозефа не шел ни в какое сравнение с их мужиками иль мальчишками. Столько галантности она с роду не видела! А он лишь провожал её, незнакомку, до дома…       — Такую mademoiselle, как вы, я неп’геменно ожидаю на своих выступлениях. Tu es celui qui ressent, pas seulement consomme! Знаете, общество сейчас такое: пот’гебительское. Лишь бы хлеба да з’гелищ, и никакой благода’гности. А нам, acteurs, в пе’гвую оче’гедь хочется любви. П’гостой, человеческой!

Quand ton col de couleur rose Se donne à mon embrassement Et ton oeil languit doucement D’une paupière à demi close, Mon âme se fond du désir Dont elle est ardemment pleine Et ne peut souffrir à grand’peine La force d’un si grand plaisir!

      — Как чудесно звучит!       Жозеф от удовольствия весь зарделся.       — Это от’гывок из стихотво’гения «Baiser» мсье Joachim du Bellay. Великолепные стихи! О, а вы знаете monsieur Molière?       — Боюсь, что нет, мсье, — робко ответила она. Да каков же он!       — О, monsieur Molière! Известнейший д’гамату’гг! Его теат’г, называнный т’гуппой Molière, п’гославлен на всю France! Он был с почестями похо’гонен на Rue de Richelieu, в честь знаменитого cardinal Richelieu. И все это после событий плаща и шпаги с duc de Buckingham et Reine Anne.       — Как удивительно! Никогда ранее не слышала. Что же случилось, как вы говорите… с дюк де Букингем и Рейн Анна?       — О, mademoiselle! Le duc de Buckingham et la reine Anne были тайными любовниками под носом Roi Louis! А исто’гии о отважных mousquetaires до сих по’г наполняют Paris! Paris полон таких исто’гий. Го’год истинной любви и инт’гиг. Столько любви, сколько в Paris, вы нигде не вст’гетите, mademoiselle.       — Верю вам на слово, мсье, — с некоторой печалью произнесла она. До дома было уже не так далеко. Она привычно завернула в небольшой закоулок, по которому быстрее пройти, и опечалилась сильнее — нужно было повести актёра длинным путем. Жозеф уловил её разочарование.       — Что ст’гяслось, mademoiselle? Да я как-никак утомил вас!       — Никак нет! Просто… мне так нравится с вами беседовать; в жизни мне не удается найти достойного собеседника. Все твердят, что женщине не пристало образовываться, особенно крестьянской, а мне так хочется! Я и сюда приехала… в желании получить образование… да вот выходит едва наскребать выпечкой на жизнь. Столько книг прочла, а всё без толку! Как же с вами приятно общаться!       Жозеф подошёл к ней и взял за руки.       — Mademoiselle! Не желали ли вы стать actrice? Это не érudition, увы, однако сквозь занавес к сцене — достойный способ добиться успеха и п’гобить путь к знаниям! Вас станут уважать… а нам как ’газ не хватает actrice! Слышали ли вы? Это недавнее d'homicide! Нашу actrice! И только сегодня на ’гепетиции мы сетовали… как же быть? Как вас звать?       — Дуня… — стихла она под напором, глядя на его изумительные светлые руки, держащие её дурнушечьи.       — Дуня! П’гелестное имя! Дуня, хотели бы вы поп’гобовать? Нам нужны энтузиасты!       — Но я же совсем не знаю французского и не умею играть? — умоляюще спросила она. Страх и предвкушение сковали её.       Жозеф рассмеялся; как красива его улыбка.       — Наши спектакли не только en français! Да и ’газве вы не желали обучиться? Выучите français, может, сможете с нами и во France поехать! Разве вы не желаете увидеть France? Paris? Я вот russe не знаю, но гово’гю… ста’гаюсь… и вы сможете! Лишь желание! Дунечка…       — Не знаю, не знаю… это так тяжело… я не готова…       — Вы ’газбиваете мне се’гдце! И зачем я вам дове’гил наши беды… je suis désolé! Стоило де’гжать язык за зубами! — он отпустил её руки. Тепло исчезло. Дуня виновато подняла взгляд на его расстроенное лицо. Что же она наделала? Расстроила своего любимого актёра? — Et je suis désolé, никому не гово’гите, что наш théâtre прете’гпевает беды…       — Мсье, я согласна, согласна… мне жаль! Не хотела вас расстраивать. Я готова подумать.       — Неужели? Мне ве’гно слышится?       — Да!       — О, Дуня… тогда можем ли мы ве’гнуться в théâtre? Нам стоит всех оповестить!       — Прямо сейчас?       — А вы спешите? Et je suis désolé…       — Нет, нет! Просто такой вид…       — Какой?       — Я же совсем не наряжена!       — Вы п’гелестно выглядите!       — Ну что вы…       — Да, Дуня, вам это скажет любой! Всё же домой?       — Я пойду с вами, пойду… только ненадолго, — и она вошла в игру, — и тогда вы проведёте меня до дома. Снова.       — Bien sûr! Вы так меня об’гадовали, Дуня…       И двинулись они в обратном направлении. Да не успели выйти из проулка, как Дуня почувствовала на своём предплечье чужую руку, сердце гулко застучало от чувств; и вдруг запахло чем-то сильным, противным, и… темнота…                            Чонвон распахнул глаза. Потёмки спальни. Апраксинский дом тих и нежен в ночи. Всю ночь снились кошмары, а по пробуждении ни одного не вспомнить. Окна дома скрипели от завывающего ветра. Рука сама потянулась сначала к стучащему сердцу, отдающему в виски и уши, затем ко лбу. Мягкая кровать не спасала от дурного сна, а роскошь покоев не перевешивала ту ответственность, тот груз, что взвалили на него. И как сбежать? Слишком многое его удерживало здесь. Некуда сбегать. Императрица подгадала удобное время: в зиму кареты с трудом передвигались, на лошади он никуда далеко не уйдёт, поселение в Апраксинском доме поможет следить за ним, к его коридору приставили двух дозорных как для мнимой безопасности, так и для слежки. Вдобавок ко всему собственное имя жгло…       Чонвон откинул одеяло и сел, свесив ноги. Длинная молочная ночнушка скрывала всё тело, помимо пястьев и ступней. Волосы в тон ей расплескались по плечам. Он зажёг свечу на прикроватном комоде и встал, чтобы подойти к окну и взглянуть на себя в полупрозрачным отражении. Давно ему не удавалось себя узреть. Как же он изменился. Старость долгими путями шла к нему, и вот она: накрыла его ресницы, обезобразила глаза иллюзорной слепотой, окрасила снегом его волосы с редкими прядями цвета паучьих нитей. Он повертел головой, заправляя волосы за уши, расправляя, расчёсывая их пальцами. На лицо совсем юноша. Порок, проклятье, благословение…       А может, верный исход — смерть? Он только стал принимать свою отчизну, а тут вот так… сложно взвесить решения. От стариков судьба не требует ничего, лишь дожить, а ему что ни день, то препятствия. Неужели в этом сладость вечной жизни — переживать встречные невзгоды без возможности упокоиться?       Ничто уже не доставляло удовольствия. Ни любовь, ни долг, ни учение. Он вернул свечу на комод и сел на кровать, доставая из-под матраса припрятанную книгу пророчеств. Время её изрядно потрепало, несмотря на то, что он старательно старался её сохранить. Решение переписать её строка в строку было принято быстро и одухотворенно, стоило лишь найти бумагу, кисть и чернила. Перед первой страницей лежали письма, дорогие сердцу. Они вызывали тоску и тянули назад, в тёплый август. Прошло уже полгода… а так и не скажешь… полгода странствий до столицы. Как там Саша? Как там оленёнок, ворона, старая кошка? Как школа? Написать ли им письмо? И это он тоже сделает сразу, как сможет, отправит им всем о том, что доехал, справится о делах. Столько всего хотелось сделать!       Чонвон решительно подошёл к высоким дверям комнаты и постучался. Через несколько мгновений дверь отворилась, и показался один из дозорных. Весьма бодрый в такое время суток. Он задержал взгляд на госте, а затем неловко его отвёл, смутившись неприбранного вида. Конечно… ведь он так похож на даму… Чонвон выглянул в пустой тёмный коридор.       — Доброй вам ночи, скажите, пожалуйста, есть ли в городе рынок?       Дозорный вернул взгляд удивлённый.       — Доброй ночи, господин. Рынок?       — Да. Мне нужно посетить его с утра, перед тем как я отправлюсь по делам.       — Да, конечно. Мы сопроводим вас.       — Вы сопровождаете меня даже на улице? — он вскинул брови.       — Таково распоряжение Её Величества. Для вашей безопасности. Вы знаете, какие дела творятся в городе.       — Ясно, — смиренно и задумчиво ответил он, складывая руки на груди. — В таком случае мне стоит ожидать ваше сопровождение или ваших сменных?       — Полагаю, что сменных. Мы сменяемся к шести часам. Вас это устроит?       — Вполне. Тогда я дождусь их.       — Вам бы поспать, господин.       Чонвон склонил голову.       — Думаете?       — Ночь для того и создана, чтобы спать.       — К сожалению, меня преследуют кошмары. А потому сон мне не светит.       — Попросить у слуг лекарство для сна?       — О, нет, спасибо. Я и сам лекарь.       — Вот как, — кивнул дозорный. Теперь он уже без стеснения рассматривал гостя, и Чонвон чувствовал себя под этим взглядом странно, неуютно. Вспоминались все те мужчины, которые… уже давно лежат под землёй, и лишь насекомые бегают по их костям.       — Доброй вам ночи. Попросите вашу смену, чтобы постучались ко мне, как явятся.       — Конечно, господин. Доброй ночи без кошмаров.       Чонвон кивнул ему и затворил дверь. Блеснула именная табличка на ней с его настоящим именем. Из коридора донёсся обрывок разговора: «…хорошо говорит по-нашенскому…», «…постучать…» — Чонвон незаинтересованно отошёл.       Жизнь при знати ему уж стала чужда. Так забавно выходит — из дворца в грязь, из грязи — в дом, из дома — в знать. И дальнейший шаг вёл его обратно во дворец. Похоже на кольцо перерождений, только вот каждое из них он проживал на своём веку, проходя путь по линиям судьбы, предназначенных для его души.       Императрица разрешила ему оставить элементы восточных нарядов. Теперь он вынужден одеваться в рубашки с рюшами и бантами, со сковывающими манжетами, расшитыми золотыми нитями. Приставленный камердинер помогал ему с одеждами и учил, как обращаться с каждой складкой. Одевал его, что дитя. Что ночью у окна, что сейчас у зеркала, уже одетый, он не узнавал себя. Волосы причесали и часть собрали в пучок на макушке, украсили сиреневыми лепестками по кругу. Глубокого кобальтового цвета камзол, кюлоты, белые чулки.       — Какой срам… — процедил Чонвон, шевеля пальцами на ногах. — Нельзя ли эти штаны сделать длиннее?       — Нынешняя мода обязует великих господ одеваться так.       — Я не отношусь к великим господам. Можно мне длинные штаны?       — А кафтан?       — Можно ли его перешить на восточный манер?       — Это грубое нарушение моды, и эти одежды дорогие, вы уверены, что…?       — Послушайте, господин, я не просил вас приносить эти одежды, у меня есть свои. Я желаю носить то, что мне будет нравиться. Мне не хотелось бы менять обличие одежд, я хочу принадлежать моей крови, раз уж мне приказано всюду выступать под именем Ян Чонвона. Как в таком случае я буду носить французские вещи, если мне не дают даже быть русским? Кровь значит кровь. А потому, раз мне приказывают быть собой, я хочу быть собой до конца. Чосонцем. Принцем Чосона.       — Я услышал вас, господин. Дайте мне с полчаса, и я поменяю вам одежды.       — Значит, в моих мне не идти.       — Прошу прощения.       Чонвон вздохнул.                     Улицы рынка встретили его в непривычных одеяниях, но было ему тепло на душе. Пусть рубашка с жабо и камзол остались, на низ он надел длинные свободные штаны из китайского шелка, поверх надел халат с поясом, ещё сверху шубу. И взгляды ловил он совершенно не отчуждённые и агрессивные. Люди пахли сладостью, интересом, восхищением; могли показывать пальцем, обсуждать его, любоваться. Внимания много, и лести столько же… есть и минусы у родных одежд.       Гостиный двор на Невском проспекте был огромен. Длинные деревянные ряды лавок под навесами, крытые дранкой, проходы узкие-узкие, столпотворения не избежать, а людей сколько даже с раннего утра! Вышли они всё же к восьми со всеми сборами, и у двора были к девяти. Будний день. Отчего столько народу? Никто не работает, окромя торговцев? Рынок разделялся на меховой, рыбный, хлебный, овощной и импортный. Всё покрыто снегом. Термометры показывали до минус двадцати.       — Много людей… — негромко сказал он.       — На рынке всегда так. На то он и рынок, — поддержал камердинер. Звали его Георгием. Подобно цветам георгинам. Был он ещё молод, скоро встретит свой тридцать девятый год. Чонвон уже и не помнит себя в его возрасте. В воспоминаниях мелькали отблески красных фонарей.       — Вы правы. Давайте всё же пройдёмся.       При виде гвардии и не по заслугам статной особы люди расступались и давали пройти. Неловко. Наверняка всех смущал ещё и его старо-молодой вид. Интересно, что они думали о нём? Дай бог, что мысли их склонялись в сторону ангельскую. Чонвон внимательно рассматривал все прилавки. За поясом у него было припрятано в мешочке немного монет. Хватит на два сувенира — и даже сверху. Без сопровождения Ани было даже как-то спокойнее и тише. Интересно, как обстояли у неё дела во флигеле Летнего дворца? Дали ли ей уже работу? Чонвон дошёл до лавки с украшениями из самых разных камней. У торговца тут же загорелись глаза.       — Доброго утра, Ваша Светлость! Чего желаете?       — Зовите меня просто господином. Я бы хотел пока просто посмотреть. Это настоящие камни?       — Разумеется! Ох… доброе утро и вам, Ваша Светлость!       Над Чонвоном склонилась тёмная тень раньше, чем он услышал запах кожи. Мужчина обводил его изучающим взглядом. Он содрогнулся от испуга, вдруг вспомнив что-то… что-то… что? Что же это было? Благо удалось сохранить равновесие и лицо. Андрей Ушаков пусть поднял брови, но остался спокоен.       — Доброго здравия, господин.       — И вам, Ваше…       — …Сиятельство, — подсказал на ухо Георгий.       — …Сиятельство, — повторил Чонвон.       Андрей улыбнулся. Чонвон вторил ему слабо. Напудренный парик ему был совсем не к лицу. Назвать его приятным мужчиной не поворачивался язык.       — Ищите что-то конкретное на рынке или просто гуляете?       — Решил выбрал себе что-то памятное, перед тем как отправиться на задание.       — Решили остановиться на украшениях?       — Быть может…       Чонвон посмотрел на торговца. Тот смиренно ожидал и улыбался, глядя на них. Камни сверкали в холодном свете зимнего солнца. Взгляд остановился на перстне с голубым средним камнем, мастерски огранённым.       — В таком случае попрошу вас скорее определиться с выбором и проследовать за мной.       — Зачем это? — безмятежно спросил Чонвон, прося у торговца примерить кольцо. Оно было великовато. Торговец достал такое же, но помельче. Село на указательный палец влитым. Но всё равно что-то не то. Украшения, камни… хотелось простоты.       — Для работы.       — Не знал, что начальство лично подвозит своих консультантов. Простите, господин, кольцо мне не по нраву.       — Может, тогда колье? — он явно не собирался отпускать гостя с пустыми руками. — Какое вы предпочитаете? Я в заморской моде не знаю… поглядите, самое разное есть! На любой вкус! Вот эти, — он указал на красные камни для шеи, — отлично подойдут вашей шубе и коже. Вы весь что снег, красный подчеркнёт ваш румянец!       — Ваше Сиятельство, можем идти.       — Рад это слышать.       Чонвон напоследок взглянул торговцу в глаза. Кажется, в них было разочарование. Если он верно мог растолковать.       Люди сновали по улицам, занятые бесконечными делами и заботами. Голоса утопали в шуме города, шум этот был различен с деревнями и сёлами, даже с другими городами. Здесь словно всё бурлило, по дорогам-артериям неслись кареты и лошади. Нищие и бездомные подходили к прилично одетым женщинам и мужчинам, иногда цеплялись за их одежду, чтобы выпросить хотя бы пятак или полушку. Они тянули худые руки, нагло требовали внимания и денег. Караульные тут и там уводили их с общественных дорог. Глаза нищих загорались, когда в поле зрения появлялся Чонвон. У чужеземца проще выпросить денег, чем у закалённых местных, но, видя в сопровождении Ушакова, они даже не пытались подойти.       Ушаков подвёл его к карете и отворил дверь. Чонвон и Георгий заняли места на подушках. Караульные отправились обратно к дому. Чонвон закинул ногу на ногу, повернувшись к окну, и прислонился спиной к ровной спинке. Андрей сел напротив. Карета тронулась.       — На улице не стоит слишком открыто говорить о том, в каком подразделении вы теперь служите, Ян Чонвон. Тайная…       — …канцелярия на то и тайная, чтобы о ней не говорили при зеваках, верно? — спросил Чонвон. — Я предполагал. Меня просто удивило, что вы явились за мной, ещё и на рынок. Полагаю, вам доложили, где меня искать. Только вот почему вы, а не ваш слуга или доверенное лицо? Разгуливать самому по улицам не рискованно?       — Всё верно. Мне захотелось сопроводить вас лично сегодня.       — А моего камердинера вы не опасаетесь? Мало ли что он может рассказать.       — Георгий — доверенное лицо Её Величества. Он тоже служит Тайной канцелярии.       — Вот как, — потеряв интерес, Чонвон вернул взгляд к окну.       — Её Величество уже доложила вам о сути дел?       — Да. Вкратце. Я служу у вас консультантом и помогаю в расследовании. Полагаю, вам известно, кто я.       — В каком из планов? — отвратительно улыбнулся Андрей.       — Во всех.       — Вы вампир и принц далёкой страны.       — Государства, прошу быть точным.       — Прошу прощения, господин. Я впервые вижу принца, который не требует к себе достойного обращения. Это вызывает множество вопросов.       — Я здесь не на правах принца, а потому и не желаю слышать что-либо об этом. Её Величество наказала мне использовать своё настоящее имя и не иметь тайн против неё, но это не обязует меня требовать к себе особого обращения. Это не моё желание. Так что пускай всё остаётся в простых рамках вежливости и уважения. Лучше расскажите мне детали дела.       — Вы всё скоро узнаете сами.       — И всё же. Нас пригласили сюда обманом, назвали ложную причину, сыграли на наших желаниях и чувствах. У нас даже не было возможности отказаться, когда мы узнали об истинных обстоятельствах. А ведь в Троицкосавске мой сын остался совсем один.       — У вас есть сын? Не знал, что у вампиров могут рождаться дети.       Чонвон одарил его недобрым взглядом. Это всё, на чём он акцентировал внимание?       — Да, у меня есть сын.       — Сколько ему?       — Это относится к нашей работе?       Мужчина побеждённо вздохнул.       — Расскажу коротко. За последние месяцы было найдено восемь убитых, сегодня утром было обнаружено ещё одно тело молодой женщины. Жертвы — в основном молодые девицы, но бывают и юноши из низших сословий: слуги, подмастерья, рыбаки. Все тела обескровленные, без признаков борьбы. Свидетелей нет. Тайная канцелярия подозревает театральную труппу. Всё началось после их приезда. Однако они выступают с театральными постановками в Летнем дворце и в вашем доме. Иногда в домах фаворитов Её Величества.       — Говорите, сегодня утром нашли новую жертву?       — Верно.       — Где? Давно ли?       — Вот как раз шёл к вам оттуда.       — Мне нужно взглянуть на труп.       — Не думаю, что…       — Ваше Сиятельство, мне нужно взглянуть на труп.                     — …и как его невеста его выносит? — шёпотом.       Место недалеко от Апраксинского дома, переулок у Мойки. Огородили подальше от любопытных глаз. На месте их встретили четыре городских дозорных, посланных Главной полицмейстерской канцелярией, одетых в тулупы и треуголки. Они отгоняли всех любопытных и были готовы сделать то же самое с Чонвоном, но смутил его знатный вид. Чонвон отклонил голову, чтобы заглянуть мужчине за спину, но тот сдвинулся и закрыл обзор.       — Кто вы? Негоже здесь ходить.       — Моё имя Ян Чонвон. Я здесь по приказу. Позвольте осмотреть тело.       За его спиной встал Ушаков. Дозорные их пропустили. Удобно иметь какое-никакое покровительство в чужих угодиях. Снег хрустел под ногами. Жертву накрыли холщовой тряпкой. Мужчина — судя по виду, экспедитор канцелярии — записывал в блокнот все данные.       — …Дарья Семёновна, семнадцати лет от роду, дочь простого ямщика, не здешняя. Шла от подруги с пирогами. Корзина упала в десяти шагах отсюда. Свидетелей нет…       — Я снова тут, Сёма. Позволишь взглянуть? Это наш консультант новый.       Ему поклонились. Странное чувство самолюбия (?) облило его сердце. Дурной знак. Он решил не раскрывать рта и дождаться разрешения.       — Разумеется. Только вот вы не боитесь? Вы не выглядите, как мужчина стального характера.       Как и ожидалось. Чонвон не стал отвечать на его показную улыбку.       — Я видел смертей больше, чем вы увидите за свою жизнь. Я участвовал в двух войнах и положил им конец. Можете не беспокоиться. Смерть не вызывает у меня беспокойств.       Возможно, ради таких лиц стоит разговаривать с людьми чуть чаще. Он подошёл и стянул ткань с тела. Девушка не была обезображена совсем уж, могло быть и хуже, но оказалась нагой, по телу виднелись уже почерневшие следы укусов и рваные раны. Её кусали во всех местах, что любовники. Чонвон присел на корточки, халат и шуба утонули в снегу. Коснулся пальцами лица, приоткрыл один глаз, второй, открыл рот и осмотрел язык. Внимательно осмотрел тело. Одна ладонь была целой, на второй написана цифра «восемь».       — Обнаружили что-то? — спросил Ушаков.       — Послание.       — А, да. На ладонях каждой из жертв писали по цифре. От единицы и дальше, это восьмая жертва.       — Значит, в деле замешаны не простолюдины.       — Мы тоже подумали об этом.       — Но упустили эту деталь от меня, как и то, что укусы и раны по всему телу жертвы. Как выглядели прошлые?       — Так же. Мы поэтому и сложили, что это масса убийств. Предположительно действует культ.       — Культ? — Чонвон повернулся к нему.       — Да. Мы можем вернуться в карету? Лучше обсудить все тайны следствия в крепости.       — Ну что ж, — Чонвон опустил взгляд на девушку. — Моё любопытство удовлетворено. Едем.       Ехать им было на заячий остров в Петропавловскую крепость. Это было огромное здание, похожее на замок гораздо больше настоящего замка; словно большой город внутри города, заточённый в стенах. Столица поражала. Даже в Ханяне такого никогда не было. Если только, может, во времена Трёх Королевств, но времени с тех веков прошло слишком много, чтобы подобных ценностей придерживались и сейчас. Не ему судить. Вероятно, у людей из разных точек этого мира слишком разные взгляды на жизнь — а ещё некоторые государства и империи слишком молоды, чтобы быть в развитии схожими с Востоком. Об этом тоже не стоило забывать…       — Как называется ваша полная должность?       — Начальник Канцелярии тайных розыскных дел. А вы — молодой консультант.       — Молодой-то.       — Прошу прощения. Я имел в виду, неопытный. Дело очень важное. Обстоятельства… неопытный консультант может только всё испортить.       Чонвон принял его слова и сложил на груди руки. Георгий молчал. Теперь он остро почувствовал себя чужим в этой большой, необъятной империи.       — Вы позволяете себе лишнее. Раз меня пригласила Её Величество, значит, меня сочли полезным в этом вопросе. Я старше вас в три раза, если не больше, прошу проявить некое уважение.       Ушаков без стеснения многозначительно переглянулся с Георгием. Чонвон этого взгляда не понял и понимать не горел желанием. Его бы воля — ноги бы здесь не было, а так вынужден пересекать мост к заячьему острову. Высота крепости поражала; он плохо помнил родные земли, но даже там крепость… как она звалась…? не была такой высокой. Крепость — хвост дракона, обращенного в горный хребет. Сердце тянуло и скучало. Все ли на старости лет скучают по своим домам? Возможно, за него говорит желание оказаться дома. Увидеть… … …       — Такая высокая крепость.       — Крепость строилась Петром Великим как бастион новой столицы и как тюрьма для государственных преступников. Высокие стены удерживают преступников внутри от побега. Пока эти стены стоят, в городе царит порядок.       — Вот как. Понятно. А внутри крепости преступники держатся в строгости?       — На вас не нападут, — улыбнулся Ушаков. Чонвон шутки не оценил.       Зал для совещаний Тайной канцелярии находится в подвале Трубецкого бастиона. Небольшое, мрачное и низкое помещение. Стены из грубого камня, покрытые белёсой плесенью, потолок сводчатый. Единственный источник света — два-три масляных фонаря на железных крюках и узкое зарешеченное оконце под самым потолком, через которое едва сочится серый зимний свет. В центре стоял длинный, потемневший от времени дубовый стол, весь покрыт каплями от воска и чернилами, поцарапан на славе. В него наверняка при совещаниях нередко втыкали ножи. По кругу стояли необитые тяжёлые стулья с длинными спинками. На стене висела карта Петербурга с пометками красным, рядом висела икона Спаса Нерукотворного в простом окладе и маленький портрет императрицы. Маленький алтарь для поклонения, подумал Чонвон.       Их уже ждали. Гвардейцы и допрашиватели, в которых входили солдаты Семёновского полка. Здесь же был и Фёдор Апраксин, сын хозяина дома, в котором поселили Чонвона. Он служил камергером и генералом-лейтенантом, потому был подключен к расследованию. Они поздоровались кивками. Над столом склонились два мужчины, изучающих бумаги. Все короткостриженые и с усами, в похожей одежде. И как их только можно различить? Они обернулись на вошедших.       — Капитан! Вы уже здесь.       Мужчина подошёл к Ушакову и поклонился ему с крайним уважением. На Чонвона он даже не посмотрел.       — Приветствую, Астафьев. Я привёл нашего консультанта.       И лишь после этого некий Астафьев, а вместе с ним и другие соизволили взглянуть на него.       — Ах, да, и вы здесь.       — Ян Чонвон к вашим услугам.       Предчувствие было не из приятных. Может, шанс сбежать всё-таки был?       — Удобно служить консультантом, будучи упырём?       — Знаете, да. Это весьма удобно и эффективно. Поэтому я пришёл помочь вам.       Георгий тронул его едва ощутимо за плечо. Ушаков попросил всех рассесться вокруг стола для обсуждения, чтобы видеть друг друга и переговариваться с удобством. Астафьев снова принялся за бумаги, которые разбирал до прихода; остальных присутствующих, кажется, представлять ему не собирались. Не доверяли в полной мере или считали его недостойным такой важной работы? Слово императрицы могло решить многое, но только не наделить своих подопечных уважением к другим. Чонвон решил представиться всем первым, сев за стол и закинув ногу на ногу.       — Доброго всем здравия, прошу звать меня Ян Чонвоном. Рад нашему знакомству. Надеюсь на плодотворное сотрудничество и доверие в деле, а также надеюсь, что все мы здесь смотрим в одном направлении. Предлагаю нам начать. Может ли кто-то ввести в курс дела?       Астафьев согласно кивнул.       — Разумеется. Нам не нужна шумиха, так что я поведаю лишь необходимые детали, — он разложил те бумаги, что рассматривал, по столу. Папки с личными делами. Сводки по расследованию. — Наша задача — выяснить, кто стоит за массовыми убийствами, и наше одно из главных предположений — культ. У каждой жертвы на ладони есть отсчёт, и это похоже на ритуал с определенным количеством жертв…       Чонвон стал один за другим просматривать дела.       Первая жертва из хронологии убийств. Мария Иванова, девятнадцать лет. Убита пятнадцатого сентября четыре года назад в полнолуние, тело найдено у Фонтанки близ летнего сада. Приходилась служанкой фрейлины Лёвенвольде. Тело обескровлено, многочисленные укусы, на губах порез в виде единицы. Свидетелей убийства нет.       Вторая жертва. Пётр Семёнов, семнадцать лет. Обнаружен четырнадцатого января три года назад, тоже в полнолуние У Невского проспекта в подворотне. Служил подмастерьем гравёра при Академии наук. Состояние тела такое же, кроме одной переменчивой детали: двойка на внутренней стороне ладони. Обнаружен ямщиком на рассвете.       Третья жертва. Екатерина Васильева, шестнадцать лет. Тело найдено тринадцатого мая два года назад, уже в Летнем саду возле фонтана, при этом была рыбачкой на Неве. Тело было полностью обнажено и обезображено, предполагается насильственное сношение. В нижней части живота вырезана тройка. Обнаружил тело садовник.       Четвёртая жертва. Анна Петрова, двадцать лет. Найдена двенадцатого декабря год назад у Мойки, близ дома Бирона, служила ему же горничной. Была одета в свою униформу, на губах вырезана соответствующая цифра.       Чонвон отметил, что часто жертвами являются юноши и девы, находящиеся близ знати так или иначе. Это стоило запомнить.       Пятая жертва. Иван Алексеев, восемнадцать лет. Убит одиннадцатого апреля этого года, обнаружили в подвальном помещении на Васильевском острове. Был гвардейцем Семёновского полка. Оказался без своих одежд и с отрубленным причинным местом. Поверх вырезанная цифра.       Шестая жертва. София Михайлова, семнадцать лет, найдена десятого сентября у канала близ Остермана, служила ему при жизни. Снова цифра на губах. Одета.       Седьмая жертва. Эжени Шассе, пятнадцать лет. Найдена девятого февраля у Адмиралтейства, служила актрисой при театре.       Ни одну из жертв не воскресили, не дали им вторую жизнь. Это тоже стоило отметить в деле. Все они умирали от обескровливания, а значит, их кровь для чего-то использовали, и пока неясно, было это делом рук одного человека или в действительности целого культа. Один человек тоже мог преследовать некие божественные цели, убивая одну за другим, воздавать какую дань этими убийствами. Примечательно, что все обескровленные полностью, и эти цифры. Какая из них конечная, и что они значат? На сегодняшний день жертв восемь, последнее дело составляется, и значит, что сакральные «четыре» и «семь» уже не подходят. Вспоминалось число сто восемь из буддизма. Число Бай? Сто фамилий народа в конфуциазме. Двенадцать, как число избранников? Сорок, как полнота испытания? Тридцать три как возраст Христа? Шестьсот шестьдесят шесть…       — Вы задумались, — отметил не без насмешки Астафьев.       Чонвон же просто кивнул.       — Верно. У меня возникает множество вопросов. Вы проводили допросы людей, с которыми связаны жертвы? Бирон, Остерман, гравёр Академии наук… как его имя?       — Вы подозреваете их?       Взгляд Чонвона выразил глубокую усталость.       — Благодаря им мы можем лучше понять личность жертв и найти связи между каждым. Скажите, есть ли уже какая-то взаимосвязь? Вы что-то обнаружили?       Астафьев поднял взгляд от бумаг.       — Молодые, красивые — что ещё нужно для убийц?       Чонвон нахмурился.       — Ваше Сиятельство, это ритуальные убийства.       — Почему тогда нет жертв старше двадцати?       — Это и предстоит выяснить: почему для ритуала необходимы были лишь молодые люди. Если я не ошибаюсь, в подозрения впадает труппа французских актёров?       Один незнакомый мужчина, если судить по схожей форме, тоже какой экспедитор, кивнул. Он оказался сговорчивее.       — Всё верно. Есть ещё одна деталь: все эти люди так или иначе посещали спектакли.       — Мне казалось, что труппы выступают приватно и не для общей публики.       — Это так. Но всё равно каждый из них побывал хотя бы на одном спектакле, и чаще всего в доме Апраксиных.       Фёдор Апраксин напрягся. Он сидел и крутил в пальцах свои длинные каштановые волосы, слушая коллег, и теперь был напрямую вовлечён в разговор. Прежде чем он успел оспорить утверждение и спросить о подозрениях, мужчина закончил свою мысль:       — В доме Апраксиных гораздо больше возможностей разыграть спектакль на большую публику, чем в Летнем дворце, а потому и вход не такой строгий. Может, вы знаете об этом что-то, Федя?       — Я давно не бывал в отчем доме и не могу ничего толкового сказать, буду честен. Но ваши слова дают стимул проверить эту информацию.       — А ещё использовать это как наживку, — встрял Чонвон. — Когда планируется следующее выступление труппы?       — Через месяц.       — Полагаю, перед полнолунием, — озвучил догадку Чонвон. — Нужно будет составить списки всех гостей на спектакле, а также списки всех актёров, актрис и их покровителей. И я бы хотел заняться допросами всех связанных с жертвами людей. Или хотя бы присутствовать на них, этого будет достаточно. В таком случае мы сможем посетить резиденции и все нужные нам места, кроме как узнаем нужную информацию, и я смогу распознать присутствие вампира, если он там будет.       — И как же вы это сделаете?       Чонвон повернул голову к незнакомому мужчине, настроенному явно скептично.       — Не думаю, что вы хотите этого знать, — и клацнул клыками. Мужчина скривился и отпрянул. Самодур.       — В таком случае договоримся о допросе. Ваш камердинер вам обо всём сообщит.       — Так точно, — отозвался Георгий.       Мужчины повставали со своих мест. Чонвон последовал примеру, но вместо того, чтобы покинуть помещение, подошёл к начальнику. Георгий встал в стороне, ожидая его. Ушаков переговорил наскоро с Астафьевым, после чего обратил внимание, подняв бровь.       — Могу я получить стопку листов, чернила и кисть?       — Вам для чего?       — Нужно переписать кое-что. Один древний манускрипт.       — Это относится к делу?       Чонвон призадумался. Свёл некоторые факты воедино. Задумался.       — Возможно. Мне нужно это ещё проверить. Так что?       — Почему не попросите их в доме?       — Но я ведь работаю с вами, — надавил он, опустив голову и смотря снизу вверх. Ушаков озадаченно-побеждённо вздохнул.       — Будет вам бумага и чернила. И кисть.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Как ей хотелось обернуть время вспять.       Аня остановилась у приоткрытой двери в малый бальный зал Летнего дворца. Изнутри доносилась медленная, грациозная, печальная музыка, скрипка вела мелодию, флейта растягивала её и сильнее печалила. Она осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Столько французов она в жизни не видывала! Она сумела разглядеть двоих музыкантов явно не здешней наружности в зале с высоким потолком и зеркалами по стенам. Лёгкими силуэтами кружились пять девочек в светлых платьях с кринолинами. Они были совсем молоды, детская припухлость с щёк не сошла, волосы убраны в высокие причёски, щёки горели от движения и смущения. Они держались за руки, делали па и реверансы под команду учительницы — высокой француженки в чёрном платье с белыми манжетами, мадам Пеллетье.       — Un, deux, trois — plié! Tournez, mesdemoiselles, tournez!       Девочки повторяли: высокая и тонкая чуть спотыкалась на повороте; тёмно-кудрявая смеялась, когда наступала на подол; самая младшая старательно считала вслух…       Аня стояла в дверном проёме, не входя. Девочки кружатся, их юбки взлетают, свет люстр отражается в зеркалах, создавая иллюзию бесконечного танца. Это было красиво и грустно — мир, куда она никогда не войдёт полностью. Она почувствовала укол в груди: ей двадцать один год, она уже не ребёнок, но ей и не стать фрейлиной. Но и это не беда: быть учителем ей по нраву, да вот учитель танцев — столь прекрасное занятие, а её ученики…       Она ушла, пока её не заметили.       Должен ли учитель испытывать такие чувства, глядя на дитя? Аня испытывала жалость, отчаяние, недоверие к самой себе и злость на судьбу. Осыпанные милостями дети фаворита императрицы. Служанки шептались о том, что Бирон был человеком в высшей степени грубым, необразованным, корыстолюбивым и кровожадным; что на нём лежали обвинения в господстве иностранцев, в жестокостях и казнях, в казнокрадстве и в разорении русского народа. И дети ему соответствовали. Однако императрица в них души не чаяла.       Старшему сыну недавно исполнилось семь лет, и его маленькая душа ещё не отошла от великих празднеств в его честь. Ему обещали светлое будущее без забот, и жил он в широкую ногу уже с детства. Приход императрицы к власти перевернул его жизнь небесами книзу. Столько почестей и милостей он не получал ни от кого, тем более уж от императрицы Всероссийской. А быть старшим сыном, наследником — ещё одна честь! А быть старшим сыном фаворита! Все говорили, что отец его что император, на которого полагалась влюблённая императрица — и он этому свято верил и отца своего пусть страшно боялся, но был ему благодарен.       Аня выстрадалась с ним весь прошлый день. Мать его была одной из ближних фрейлин императрицы и самой главной в свите. Она желала, чтобы её средняя дочь, Елизавета, которой всего четыре от роду, поскорее научилась танцевать менуэт, а также была образованна, ведь вышла дурной, некрасивой, горбатой. То ли дело младший сын Карл, что выдался нежным мальчиком в свои три года, коему обещали звание бомбардира совсем уж скоро, с раннего детства! Императрица любила его больше всех, это заметила даже Аня, прислуживая ей в первый свой день работы, когда дети проводили время с Её Величеством. Девочку она обделяла вниманием, а мальчишек…       Служанки, восприняв её за свою, поведали, что так случилось по одной простой причине: младший сын принадлежал ей. Недаром фаворит и императрица так близки, что она его забрала с собою в империю из родных земель. И никакая супруга тому не была помехой; кажется даже, наоборот, желала таких связей.       Аня была в ужасе от слухов и не знала, чему верить.       Несмотря на свою должность учительницы, Аня стала всем: и мамкой, и нянькой, и гувернанткой, и воспитателем, — и всем, чем только можно. До неё детьми занимались фрейлины дворца, не очень обрадованные таким грузом, а теперь всех детей по милости предоставили ей; к тому же она явно знала, как стоило с детьми обращаться. Она с утра их будила, одевала, умывала, отводила к завтраку. Пётр после завтрака был отдан гувернёру — и на том спасибо! — а младшие дети были на попечении Ани. Как и сейчас…       Аня постучалась в покои императрицы. Дубовую дверь отворила её уставшая фрейлина. Они улыбнулись друг другу, слегка поклонились.       Стены обиты тёмно-красным дамасским шёлком с выцветшими золотыми узорами, местами потёртыми. Высокие окна завешены тяжёлыми бархатными портьерами цвета старого вина, сквозь щель между ними сочился бледный свет. Пол устлан персидским ковром с узором из цветов и птиц. В центре стояла широкая кровать под балдахином из зелёного бархата, накрытая меховым покрывалом из соболя. Императрица полусидела на подушках. Выглядела она не под стать титулу дурно. Требовалось много прихорашиваний и хорошего туалета, чтобы привести её в нужный вид. На ней был халат из тёмно-синего бархата с горностаевой оторочкой, волосы собраны в простой узел, без пудры и диадемы. Она выглядела старше своих лет. Болезнь придавала морщинам больше серости и углов.       — А вот и ты, только памятали тебя… принесла?       Анна поклонилась, шагнула вперёд и протянула маленький стеклянный флакон с тёмно-зелёной жидкостью. На кровати вместе с императрицей сидели-лежали крохотные девочка и мальчик. Девочка лежала на спине возле её ног, рассматривая деревянную, покрытую лаком игрушку. Мальчик лежал под рукой, и женщина гладила его по спинке.       — Да, Ваше Величество. Отвар из родиолы и байкальского копытня. По три капли утром и вечером. Должно снять жар и дать силы.       Анна Иоанновна взяла флакон, посмотрела его на свету, потом отпила прямо из горлышка, поморщившись.       — Надежда уж, что поможет лучше немецких пилюль. От них никакого проку. Да вот если мне только станет хуже… — пригрозила она.       — Помнится мне, — кивнула Аня. — Да и нечем мне травить вас. Незачем. Вы наша Всероссийская, и мы вас ценим. Простите, если мой нрав вам мог показаться подозрительным. Давайте я заберу дитяток. Вам стоит больше отдыхать. Карл, Лизонька, пойдёмте погуляем по саду, слепим снежным ангелов, как вы любите. М?       Она обошла просторную кровать императрицы. Лизавета нехотя отложила игрушку и села, спустив ножки с кровати. Карл же не пожелал вставать, только сильнее обнял тётушку и прижался к ней, что к своей матери. Аня подумала о слухах… ласковые руки её коснулись его плеченек и шёлковых волос. Лизавета с печалью смотрела на них.       — Давайте же, мои хорошие, на улице так много снега! Сейчас мы оденем красивенькие одёжки, сыграем с вами, порезвимся.       — Давай, Карлуша, — заворковала Анна Иоанновна с младшеньким. — Последуй с учительницей.       — Не-е-е-е-ет…       — Давай-ка, Карлуша.       С горем пополам Аня вывела обоих детей в коридор. Карл тут же сложил ручки на груди — попытался сделать это, подобно взрослым, — и надулся. Аня присела на корточки со вздохом и поправила его рубашечку, девочке поправила короткие косички с атласными лентами. И вовсе она была не дурнушка. Хорошая девочка.       — Вы видели, какие на улице ледышки? Сосульки размером со всю мою руку! Ими можно сражаться, как мечами. Вы видели? — с небольшим наигранным восторгом спрашивала Аня. — А вы знаете сказку о сосульках? Вам её уже рассказывали?       — Нам запрещают играть с ними. Они опасные, — с важностью, недовольно отчитала учительницу Лизаветка. Она была столь прекрасно в природном даровании, столь смышленной и умненькой, хорошо училась. Как можно было её не любить?       — Иногда да. Иногда нет… нужно уметь угадывать их настроение, — улыбнулась Аня. — Так что, вам рассказывали?       Лизавета пусть и надула щёки, но головой покачала — интересно же. Карл продолжал строить короля, и потому Аня решила всё же сказку поведать. Пусть ноги стали затекать от корточек, а проходящие мимо слуги поглядывали на них.       — Эй, ледяные сосульки, отчего это вы плачете? — спросил любопытный Воробей, у которого было отличное настроение.       — Мы плачем от страха, — ответили сосульки.       — А чего вы боитесь?       — Ах, — вздохнули они. — Ведь если мы сорвёмся с крыш, то обязательно разобьёмся…       Глупый воробьишка почесал клювом под крылышком и посоветовал:       — Научитесь летать — тогда всё будет в порядке!       Почирикал — и упорхнул. Легко ему давать советы.       Только разве ледяные сосульки могут научиться летать?       А если бы вправду летали и задевали друг дружку, вот звону было бы в небе! И тогда над крышами, над деревьями, над полями и лесами звучала бы весёлая ледяная песенка!       — Вот это глупый воробей, — захихикала во все зубы Лизавета. — Сосульки не летают! Они тают и становятся водой!       — А откуда появляются сосульки? Может, они прилетают с неба и садятся на края крыш, как птички.       — Да-а-а! — у Карла вдруг загорелись глаза, его крошечная фигурка подпрыгнула на месте. — Итают! Сосуки итают!       — Может, летают, а может, и нет. Так что, сходим и проверим их? Все ли на месте или улетели?       На том и решили. Сначала они пошли в детские покои и оделись в тёплые душегрейки, шапочки и чепчики для зимних прогулок, обули на ножки самые тёплые носки и сапожки. Слой за слоем Карл начинал всё больше уставать и капризничать, перебирая одёжки и не желая одеваться тепло, или желая, но сам — а сам и сапожек ни на то ножку, и шапка не надевается, и вообще: идея с прогулкой плохая! Пока Карли лежал рядом на ковре животом вниз, разливая слёзы и стуча ножками, Аня, сидя на полу перед кроваткой, одела до конца послушную девочку.       — Карлуша, малыш, а как же сосульки? А вдруг улетят, и мы их не увидим?       — Ни хаю-ю-ю-ю…!!!       — Que fais-tu ici? Что за к’гик? Что за поведение, Karl? Mademoiselle, как вы можете позволить ему к’гичать?       Явилась одна из фрейлин императрицы. Шарлотта Лёвенвольде. Её имя было громом во дворце. Вот кого дети уж точно опасались, так это её — в учители она совершенно не годилась, и в няньки, и в мамки, и в кормилицы тоже. Была в неё такая грубость, смешанная с презрительной неблагосклонностью, неумением сочувствовать и сопереживать, и даже взрослой Анечке в её присутствии становилось дурно. Лизаветка осталась на своём месте, а вот Карл, напуганный голосом, тут же поднялся с пола и налетел в поиске защиты на учительницу, прячась в коконе её ласковых рук.       — Он дитя, мадам, это нормально, что он может кричать. Ему только три годка от роду.       — Непозволительно во palais де’гжать столько шума! Вас сюда наняли, чтобы избавиться от этого непот’гебства, да выполняйте же 'габоту складно!       — Да, мадам.       Ещё немного ворчаний, и фрейлина Лёвенвольде вышла из детской. Она обругала и дурно висящие детские вещи; и сидение на полу перед детьми, ведь учитель должен быть выше их, быть авторитетом; и методы обучения новой учительницы; и вольное течение взглядов Её Величества — и прочее, прочее, прочее…       — Ну вот, видишь, Карл, — мягко и ласково сказала Аня, стараясь отлепить мальчика от себя. Весь-весь в слезах. Она достала свой платочек и вытерла им мягкое красное личико. — Стоило её злить? Давай лучше оденемся и пойдём погуляем. На улице можно бегать и резвиться, и много-много смеяться и кричать. Ты повалялся тут — а теперь можно поваляться в снегу. Это ты так репетировал небось, а? — пошутила она.       Карл, конечно, не понял. Он и слова такого не знал. Но улыбнулся, потому что улыбнулась учительница.       «Зимний» сад ничуть не хуже Летнего. Аня усмехнулась такой игре слов. Лизаветка сама побежала по снегу к фонтану без воды, а Карли взял учительницу за руки, встав перед ней спиной, и стал подпрыгивать и задерживаться в воздухе, как белый зайчик в снежном лесу. Медленно переставляя ноги, Аня помогала ему прыгать и следовала за девочкой. Солнце ярко сверкало и отблескивало от висящих на самом верху дворца сосульках. Блестели покрытые льдом деревья. Лизавета взяла одну веточку и потянула на себя, чтобы снять с ветки лед, но в итоге оторвала кусок сучка и упала в снег.       — Ты уже собралась делать снежного ангела? — с улыбкой спросила Аня.       Лизавета рассмеялась, легла на спину и стала водить руками и ногами, отрисовывая снежный узор. Карл тоже вырвался из рук и побежал к сестре, прыгая в сугроб, что настоящий лесной зверёнок. Аня поспешила за ними.       — Ну так же нельзя! Целиком в снег!       И кто из них ангелок — растоптанный снег или вот эта чудная малышка, в тёмных волосах которой запрятались снежинки. Аня достала Карла из сугроба, протерла ему щёки и высыпала из-под шапки снег, подняла на ноги и Лизаветку. Снег лежал на их душегрейках подобно сахарной пудре. Сладкие щёки покраснели от мороза, носики были похожи на ягодку рябины, глазки горели и сверкали. Пар вихрями оплетал их лица.       — Смотрите-ка, какой красивый у Лизоньки получился ангел, — сказала она, показывая на снег. Оба малыша послушно посмотрели. — Карлуша, хочешь попробовать?       Он покачал головой.       — Тогда…! — она вдруг встала с корточек, расставила широко ноги и расставила руки на бока, а когда дети подняли на неё головы, указала в сторону дальней линии деревьев внутри дворцового двора. — Ну-ка, кто быстрее добежит до той берёзы? Спорим, что я?       Всегда работало. Дети тут же взволновались. Лизавета рванула вперёд, короткие ножки замелькали в снегу, рассыпая его всюду. Карл с хохотом припустил следом, но неуклюже споткнулся уже через несколько шагов и снова шлёпнулся в сугроб. Аня рассмеялась, подбежала, подхватила его под мышки и подняла на ноги, подталкивая вперёд.       — Какой у нас нерасторопный зайчик завёлся в саду! А ну, догоняй сестру! Она уже впереди, смотри, как далеко!       Первой всё же добежала Лизавета. Она схватилась ручками в варежках за стройный ствол берёзки, запрыгала, засмеялась, пока её младший братец спешно пытался её нагнать. Глазки Карла тут же наполнились слезами — мало того, что он по пути упал, сестра ещё и выиграла! Было решено провести ещё один забег, но уже обратно, к снежному ангелу. А затем и ещё раз — к берёзке; к ангелу; берёзке; ангелу… Аня и сама устала от перебежек, и в последний раз попросила Лизаветку хоть немного подыграть братику и дать ему выиграть разочек. Договориться с девочкой было несложно. Аня была даже благодарна тому, что фрейлины и учительницы относились к девочке с большей строгостью. Она оказалась наиболее понимающей, в отличие от своих братьев…       Единожды победивший в ожесточённой схватке, Карл счастливо запрыгал и стал показывать старшей сестре язык. Аня пригрозила ему пальчиком.       — Мы так не делаем, Карл. Ты ведь воспитанный взрослый мальчик. Зачем ты показываешь сестре язык?       Карл надуто посмотрел на неё, такой очаровательный в своей шапочке с помпоном. И язык! Язык! Показал он ей. Аня изумилась и распахнула глаза.       — Карл!       Мальчонка рассмеялся и спрятался за берёзку. Дети, дети… что поделать с ними… Потом они вернулись к замёрзшему фонтану. Аня посадила их на низкую скамейку, очистила от снега, села между ними и достала из кармана два маленьких пряника.       — Смотрите, что у меня есть. Один с маком, другой с корицей. Кто хочет мак?       Хоть бы, хоть бы… хоть бы не подрались за один и тот же… хоть бы… Лизавета тут же ткнула в маковый:       — Я!       Карл показал на коричный. Господь миловал!       — Этя.       Как хорошо, что у них разные вкусы. Ей никогда раньше не приходилось так много времени заботиться о маленьких детях. Учить более старших, уже тянущихся к знаниям, к образованию — это одно, да вот таких малышей, чему их можно научить? Ни грамоте, ни письму, им бы вдоволь наиграться, наесться и наспаться, как маленькому зверёнку. И немаленькому тоже. Словно щенки благородные, одетые в красивые вещички, но всё такие же беспризорные, игривые, бегающие под столами и лежащие на дорогих коврах.       — Папа говорит, что скоро тут будут показывать новый спектакль. А вы будете смотреть его с нами? — спросила Лизавета. Рот её весь был измазан в маке. Аня достала платок и вытерла её щеки и губы.       — Спектакль?       — Да. Папа говорит, нам нужно на них ходить. Они скучные!       — Может быть, — улыбнулась Аня. — Я никогда не видела спектаклей. Если мне будет позволено, я бы посмотрела.       — Надо попросить папу!       Аня призадумалась. Если она сама попросится присутствовать на спектакле — ещё неизвестно, действительно ли он будет, а если и будет, то вряд ли одна её желание изменит ход, и для неё вдруг найдётся место. Она даже не знала о таких вещах, как спектакль. Это слово она уже слышала, но лично знакома не было. Его нужно смотреть… выступление какое? Но, может, если дети попросят, отец, да и императрица, могут позволить ей сопровождать своих маленьких учеников.       — Я бы хотела с вами пойти. Но не знаю. Вы должны попросить об этом папу. Он может быть против.       — И будет! Я тоже против!       Аня оглянулась. Сопровождаемый тресков веток и падающим на землю снегом, показался семилетний Пётр, наскоро одетый в зимние вещи, с царапиной на щеке и пыхтящий как от бега. Аня нахмурилась и встала, тут же подходя к нему с неозвученным вопросом на лице. Он отошёл, будто она сейчас его хватать будет! Не лучше зверёнка, ей-Богу…       — Петя, разве ты не должен быть сейчас на уроках?       — Да, — он отвёл важно взгляд и скрестил руки на груди. — Я сбежал.       — Сбежал? Нельзя сбегать с уроков! Гувернёр тебя обыщется. И меня тоже отругают, коль узнают, что я тут с тобой беседую вместо того, чтобы отвести во дворец. Что же такое? Почему ты сбежал? Случилось что?       — А вот и случилось!       — Где ты поранился?       Пётр шикнул и коснулся непроизвольно пальцами без перчаток до рассечённой щеки, прощупывая неглубокий срез.       — Ветка… кажется… когда я убегал. Но обратно я не вернусь! И вообще. Я просижу тут весь день.       — Горе луковое. И что прикажешь мне делать? — Аня опустила плечи и вздохнула. — Петруша, послушай меня. Я, конечно, не одобряю твоих действий, но отводить тебя обратно во дворец не стану. И всё же обучение, образование — это очень важно, в особенности для такого мужчины, каким хочет тебя видеть твой отец, да и которым ты сам грезишь стать. Как думаешь, твой отец — умный человек?       — Ну разумеется!       — А Её Величество — умная женщина?       — Безусловно! Она же правит всей Российской Империей! Огромной!       — Всё так. А как они этого добились, ты знаешь?       Карл прибился к её ногам, сжимая кулачками подолы душегрейки, но не успела Аня накрыть его голову ладонью, как дети уже убежали играть в снегу. Совместные игры их недурно сплотили, и они даже могли вместе порезвиться, и не нужно было их уговаривать. Пётр пожал плечами.       — Мне покуда знать?       — Но они ведь тоже когда-то были юными. Даже такими, как Карл. И меньше, — она улыбнулась. — Они были детьми и тоже хотели играть, резвиться, веселиться. И только образование и труд сделали твоего отца и Её Величество теми, кто они есть, — и во мгновение ей померещилось, что она свела в своих словах Бирона и Анну Иоанновну, и ей стало так дурно, так неловко, так жарко в зимний морозный день! Как она могла такое сказать? — И твоя мама тоже умная женщина, одна из лучших фрейлин, и даже фрейлина Лёвенвольде уважает её. Разве уж этого легко добиться? Как думаешь, слушается ли тебя фрейлина Лёвенвольде?       — Нет, ведь я ребёнок!       — Быть может, оно и так… но слушала бы она твою маму, коль она была необразованна и глупа? А твоего отца?       Она видела, как с каждым словом с мальчишки слетает завеса беспрекословной уверенности в своих убеждениях. Он всё так же твёрдо стоял на ногах, но глаза его — глаза стали поколебимы и неясны. Он раздумывал. Ане хотелось погладить его по тёмным волосам. Из Петра все хотели воспитать взрослого не по годам мужчину, хотя в его-то годы — Аня как вчера помнит — их деревенская компания ребятишек только и делала, что бегала по полям, гоняла кур и плескалась в реке. Естественные детские радости… непозволительные детям знатного рода…       — Петруша, послушай меня внимательно. Ты ведь не просто дитя. Ты сын князя. От тебя ждут, что ты станешь таким же сильным и умным, как твой отец. Но знаешь, что я думаю? Я думаю, что даже самый сильный человек не может всё знать с рождения. Даже твой отец когда-то учился. И Её Величество тоже. И фрейлина Левенвольде. Все они когда-то были детьми и тоже хотели бегать по снегу, а не сидеть за книгами. Но они научились. И стали теми, кем стали. А если бы они сбежали с уроков и не вернулись… кто бы их сейчас уважал?       Пётр нахмурился. Эти слова его задевали, обижали и раскрывали ему глаза на простую правду, о которой он не задумывался. Он даже не думал до сегодняшнего дня, до этой минуты, что его родители и даже сама Её Величество когда-то были детьми. Они? И маленькие…?       — Но мне скучно, — буркнул он. — Учитель всё твердит: «Сиди прямо, пиши красиво, не вертись». А я хочу сражаться на коне и носить красивую саблю! Хочу гулять по всей империи и ходить туда, куда вздумается!       Аня улыбнулась уголком губ.       — А ты думаешь, отец твой родился с саблей в руках? Нет, Петруша. Он сначала учился держать перо, потом — саблю. Перо легче, чем кажется. Но без пера сабля в руках ничего не значит. Она будет просто железкой, ещё и тяжёлой, а может, и опасно — сабля в руках неумелого воина ему же беда. Да и слова порой могут ранить сильнее, чем клинок. Ты же видел, как Её Величество одним словом заставляет всех замолчать?       Пётр кивнул, пусть и неохотно, не до конца позволяя себе понять того, что ему желали сказать. Но рано или поздно он свыкнется с этим.       — Вот и подумай. Если ты сейчас сбежишь и не научишься писать и читать… что ты будешь делать, когда вырастешь? Как отдавать приказы? Как защищать маму? Как говорить с императрицей? Молчать и кивать? Не понимая ни слова? Понимаешь ли ты, о чём порой толкуют твой отец и Её Величество? А генералы? Всегда ли ты понимаешь, о чём говорит твой учитель?       Он молчал. Снег падал ему на ресницы. Аня осторожно убрала снежинку с его щеки, там, где была царапина. Улыбнулась ему нежно-нежно. Ещё немного, кажется, и Пётр не сдержится, и она доведёт его до слёз. Это будут слёзы повиновения и долгожданного понимания всей ситуации. Таково воспитание… Аня даже не думала, что у неё найдутся силы для этого, что она сумеет подобрать верные слова. Она сняла перчатки со своих рук.       — Ты убежал, даже не одевшись толком… давай мне свои руки. Нехорошо, что сын князя гуляет так, твои руки нужно беречь, иначе они не смогут достойно обучаться.       Недовольно Пётр послушался. Аня надела на его руки свои перчатки, оказавшиеся сильно большими, затянула их резиночками на запястьях, не удержалась и обняла дитя, оглаживая его припорошенную снегом голову. Пётр недовольно замычал, и этот звук пропал в мехах её душегрейки. Весёлые крики детишек стихли. Захрустел снег. Карл ревниво потянул учительницу за подол, и Ане пришлось наклониться, чтобы обнять их обоих. Лизаветка осталась в стороне. Уже неигривая и совсем невесёлая, она с глубокой печалью смотрела на них, и больше ничто ей не было интересно: ни сосульки, ни ёлки, и красивый мягкий снег. Было холодно внутри. Она смотрела внимательно за тем, как хихикает вечно недовольный и капризный Карл; как бурчит и ворчит старший брат, но всё же позволяет себя обнимать. И… и… Снежинки падали на ресницы… в горле появился непонятный комок, не позволявший её сказать ни слова. Появилось глупое желание капризничать и падать на пол, плакать и плакать — и тут же отсекло. То, что всегда делал Карл, было позволительно лишь Карлу; она же получала за это.       Учительница посмотрела на неё с улыбкой, и стало страшно до слёз. Нужно бежать.       — Лизонька, иди к нам! Нам тут не хватает и твоего тепла! Иди сюда скорее!       Лизавета покачала головой и от страха была готова упасть. Аня протянула ей руку и махнула в их сторону.       — Давай! Тут тепло, а у тебя вон какие щёки красные! А ну, мальчики, позовите свою сестру!       Карл крикливо рассмеялся, топчась на месте, желая запрыгнуть на шее учительнице. Пётр только недовольно фыркнул, отказываясь. Немного уговоров позволили маленькому сердце оттаять и впустить в себя любовь. Лизавета и не догадывалась, что её могут так крепко обнимать! Ещё и родные братья! Учительница — настоящая волшебница!       На фонтане было достаточно места для троих. Да вот третьей булочки у неё не оказалось. А через минутку места стало ещё больше — младшенькие снова пошли играться в снегу последние минутки перед возвращением во дворец. Все уже промёрзли до ушей и пят, лица были красные-красные, носы текли — успевай только подтирать многострадальческим платком. Пётр пребывал в некоторой меланхолии после разговора и рассматривал облачённые в женские перчатки руки.       — Я не заставляю тебя возвращаться прямо сейчас, — вдруг, словно прочитав его мысли, произнесла Аня. Пётр поднял на неё голову. Учительница на него даже не смотрела. Она наблюдала, как весело играли его младшие брат и сестра. — Ты можешь сходить со мной, и я тебя научу некоторым хитростям письма, чтобы тебе стало легче. Тому, чего не знает даже мсье Карл Вегеле.       Пётр округлил глаза.       — Даже мсье гувернёр?       — Именно.       — И чему же?       — Как писать так, чтобы буквы прыгали. Чтобы они не сидели на месте, а танцевали. Хочешь попробовать?       Он подумал секунду. Всего крохотную секунду. Потом кивнул.       — Хочу. А это возможно?       Аня встала с фонтана, отряхнула снег с подола.       — Конечно, возможно! Я покажу тебе, как держать перо, чтобы оно летало, словно и не отрывалось от птицы — оно будет с тобой единым целым. Мой возлюбленный… показывал мне несколько движений, сам он пишет кистью, самой настоящей, и даже с помощью пера можно писать так же мягко, как при помощи кисти. И если распишешь всё красиво, мы покажем это мсье Карлу, и он будет тобой доволен. И, может, разрешит тебе даже немного поиграть.       Пётр встал, отряхнулся.       — Ладно. Но если мне не понравится, я убегу снова!       Аня засмеялась.       — Договорились. Но я знаю точно: тебе понравится. Веришь мне?       Пётр скрестил руки на груди воинственно.       — Нет! Вам нужно это доказать!       Она молча взяла его за руку протянула ему руку, Пётр решительно взялся за неё, и повела она всех троих детей обратно ко дворцу. Карл и Лизавета бежали следом, крича и кидаясь снежками. Снег кружился вокруг них, и на миг весь сад показался Анне живым, тёплым, несмотря на мороз.       Нет, никакой он не «Зимний» сад, как ей подумалось в шутке первоначально. Настоящий Летний. Даже в такое холодное время!

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Неделя ночей была потрачена для того, чтобы переписать всю книгу пророчеств на новые листы. Этим делом Чонвон занялся в первую очередь, потому как оно не давало ему продыху, и все мысли вились лишь вокруг пророчества и страха потерять такие дорогие бумаги, предрешившие ход и течение всей его жизни. Иногда он прерывался в написании, когда следовала следующая эпоха его жизни, и отрисовывал кота, следуя каждой линии, каждому изгибу… и вспоминал…                     — Хочешь, нарисуем что-то вместе? Я хочу… — ??? взяла ещё не использованную до этого кисть и обмакнула в синий цвет, вырисовывая на девственно чистом пергаменте силуэт озорного кота. — Попробуешь?       — Кот… — Чонвон уставился на пятно, похожее на животное. ??? показалось, что??? , однако ребёнок через время оторвал глаза от кота и посмотрел на свою одежду, точнее — на амулет, подаренный ему при рождении.       — И вправду, такой же котик, как и у тебя, Чонвон-щи, —??? улыбнулась. — Давай нарисуем ему приятеля? И что ты хочешь ему нарисовать?       — Я не знаю, что нарисовать…                     Пальцы сами коснулись тёпло-холодного амулета, лежащего между острых ключиц, видимых из-под домашнего халата с сорочкой. Множество лент, нитей и цепочек он сменил, но чёрный кот неизменно оставался при нём, как священный серебряный крест при христианине. Кот чёрный — а он уж белый. Совсем не похожий на себя при жизни. Отрисовывая кота, он всё думал о своей няне, имя которой совсем не помнилось. Думал о доме, о минувших веках, о тех годах неблагоприятных, что оставили ему след. Часто он забывал и подолгу не помнил, и не было вещей, заставляющих его вспомнить. Но иногда, как сейчас, он вспоминал очень многое и тосковал. Странное это было чувство — тоска. Никогда не привыкнуть к нему.       Позади раздался шорох. Запах. Чонвон резко обернулся. Тьма словно сгустилась, окружая его, и затем расступилась. Позади никого не оказалось. Лишь его комната, потонувшая в ночной темноте. Балдахины, рюши, отсвечивающие часы на стене, шкафы и кресла с пледами и кисточками. Он не впервые чуял чьё-то присутствие в комнате, и его это напрягало невозможно как. Но всё заверяли, что ни один человек не мог проникнуть к нему в покои без разрешения, дозорные никого не пускали, караул бдил каждую секунду, и если бы кто-то вошёл, они бы! Да вот кто-то постоянно здесь и был. Он чувствовал запах человека. И он подозревал, чей именно. Подозревал… он знал!       Чонвон глубоко выдохнул, вдохнул, выдохнул. Закрыл старую книгу пророчеств и перевязал её плотно, собирался запрятать под одежду, да вот она уже была такая истрёпанная, что могла развалиться в любой момент. Пришлось на свой страх и риск прятать глубоко под матрас кровати. Пусть только она останется в сохранности! А новую книжку, ещё не готовую, не исписанную, он спрятал под одежду, надев поверх сорочки шёлковый пояс. Запахнул плотно халат, скрывая неприбранность. Да и кого волнует! Он мужчина!       Быстрым шагом он подошёл к двери и покинул покои.       В коридоре было столь же темно, как и в комнате, даже темнее. Лишь серебряные лучи луны пробивались сквозь высокие окна дальней гостевой комнаты и лестничных пролётов, а вдоль длинных коридоров висели незажжённые настенные лампы, похожи на старинные факелы. Было тихо и свежо. По голым ногам сквозил ветер. Позади снова раздался шум и скрип половиц. Чонвон снова обернулся нервно, пусть и знал, кто это. Караульные подошли к нему с двумя фонарями. Должно быть, у него был несколько безумный вид. Он решил сразу обозначить ситуацию:       — Где Георгий?       — Полагаю, он должен сейчас спать в своих покоях по соседству с вами.       — У меня в комнате странные звуки. Шорохи, скрипы.       — Звуки?       — Да. И я чувствую человека. Его запах.       Караульный нервно посмеялся.       — Может, вы чувствуете нас? — ха-ха… ха-ха… Чонвон чуть плотнее сжал губы. — Мы же тут караулим. Рядом… Да и шорохи, скрипы. Дом оседает. Построен-то давнешно. Ему уже почти двадцать лет. Даже более новым пристройкам с пятнадцать лет, чего уж говорить о тех, что попервой строили.       Чонвон сложил руки на груди и прислушался. Чуть повернул голову. Казалось ему… в дальней части коридора, в дальней комнате он слышал мужской голос. Слышал шаги. Они отличались от тех, что мерещились в комнате, и всё же кто-то ещё бодрствовал в середине ночи, да и не один, если судить по разговору.       — Ступайте к себе. В коридор может выйти кто угодно, а вы в неглиже.       — Ну что вы говорите… — незаинтересованно ответил Чонвон, пытаясь прислушаться к сути разговора. Но даже с его безупречным слухом это было совсем нелегко. Помимо разговоров он улавливал стоны дома, вой ветра, грузное дыхание воинов — и прочее, прочее, прочее. — Стыдно не тому, кто пляшет, а тому, кто смотрит. Чья комната расположена в конце?       — Нам не положено.       — Весьма жаль. В таком случае я, пожалуй, вернусь к себе.       — Доброй ночи вам, господин.       В комнате стойкого запаха человека уже не было. А может, показалось? Мало ли чего придёт в голову, а потом начинает мерещиться, что всё взаправду. Успокоив беспокойное сердце и обойдя всю комнату, он не нашёл ничего подозрительного, никаких тайных ходов или засекреченных дверей. По крайней мере, не сумел найти, рассекретить. Может, лечь спать? Одеяло было неровно смято. Стоило хотя бы дописать иллюстрацию в пророчестве, не бросать же дело незаконченным посреди. Тонкая рука скользнула под матрас.       …       …       …       Чонвон поднял матрас, вцепившись в него с силой. Подушки упали на пол. Одеяло соскользнуло. Деревянный корпус кровати был пуст. Пуст! Пуст!

Книги нет!

      Тьма сгустилась, поглощая комнату. Чонвон стоял посреди неё, держа в руках матрас, как будто это могло что-то изменить; тяжело дышал, смотрел на пустой корпус кровати. Пустота под ним была абсолютной. Шорох бумаги, запах старой кожи переплёта, тяжесть чернил, сухие страницы.       Из груди с силой, выпуская кровь, выдернулся клапан, костяной пласт, к которому крепились рёбра, который защищал его страдальческое древнее сердце. Внезапная, совершенная лёгкость, что заставила тело качнуться, оступиться, сделать шаги назад. Руки не удержали матрас, и он упал наземь, поднимая всплеск ветра, всколыхнувшего халат и сорочку. Глухой, едва слышимый звук. Неясное ощущение разливалось по рёбрам, по рукам, по горлу. Всепоглощающее, образовавшее дыру, и теперь через неё уходило всё, что раньше держало его воедино, собирало его пазлами, разбитыми осколками; растопился клей под жаром огня лампы, разошлись трухой фарфоровые стенки кувшина; сгорели страницы и обратились пеплом — и всё кануло в открытую дыру вместе с его воспоминаниями. Со всей его жизнью. Он не мог назвать это страхом, потому что страх у него всегда был конкретным. Это явно нечто другое. Пугающее гораздо сильнее.       Пальцы дрожали. Он помнил множество строчек из книги, он заучил их наизусть, он мог бы произнести их, разбуди его посреди ночи — и вместе с тем теперь, вспоминая о них, он чувствовал, как слова ускользали, и он больше не помнил. Он пытался повторить их про себя, чтобы удержать хоть что-то, но слова ускользали, как вода меж пальцев, как песок, пепел.       Хлопок двери. Он распахнул глаза. Длинный тёмный коридор. Вновь. Он вышел из комнаты и не заметил. Перед ним снова стояли караульные. Снова явно хотели ему что-то сказать — или говорили? Или видели его состояние? Чонвон тяжело дышал и нервно трогал длинные белые волосы.       — Кто-то был в моей комнате! Он украл… украл…       Караульные хмуро переглянулись.       — Что у вас украли, господин?       — Очень важную мне вещь! Этот человек наверняка знает о её ценности! Это точно был человек! Разве вы не должны были следить за безопасностью? На кой вы здесь, если не можете даже этого сделать? Я говорил вам, что в комнате кто-то есть, а вы ставите мои слова под сомнение, хотя я вижу и чувствую больше вашего — и всегда так было! Боже правый… на что мне такая напасть? И что вы прикажете мне делать? Этот человек был там, когда я вышел сюда, и украл мою вещь, пока я тратил время на вас!       — Не кричите, господин, вы весь дом разбудите, — обеспокоенно сказал караульный. — Впустите, мы всё проверим.       — Будьте добры, — чуть тишне и покорнее отозвался Чонвон, пуская обоих в свою комнату. Рука его снова коснулась амулета.       — В чём дело?       Застучала по коридору трость. Чонвон обернулся, нервно складывая руки на груди. Явился хозяин дома — он же и вёл разговоры, судя по всему, в дальней комнате, раз шёл оттуда, но Чонвон не мог положиться сейчас на здравость своего ума. Андрей Матвеевич Апраксин. Бесящийся — как называли его в народе и при дворе. Высокий крупный мужчина с длинными волосами, ныне уже с появившейся сединой. Сын его, служащий при канцелярии, был схож с ним как две капли, и вместе с тем отличен, слишком юн и неспокоен. А здесь же непоколебимость была схожа с многовековой горой, покрытой снегом. Чонвону захотелось склонить почтенно голову, но он не стал. Лишь отвернулся, не выдерживая давления.       — В мои покои проникли и украли ценную для меня вещь, которой больше полутора века.       — Надо же. Раритет, полагаю?       — Более чем.       — Господин, — послышался голос Георгия. Камердинер тоже вышел в коридор и тут же возник рядом с Чонвоном в своих спальных вещах, — как же так?       Чонвон с неприязнью отошёл от него. Запах. Этот запах!       — Это были вы! Я так и знал. Вы проникаете в мои покои каждую ночь, и сегодня, увидев, что я уличил вас, вы решили не мешкать и действовать, и украли мою вещь!       Георгий ошеломленно выпрямился по струнке и поднял примирительно руки.       — Я спал! Всё это время спал в приложенной к вам комнате! Да и как же я мог украсть, вы же сразу узнаете, я же… простите меня, господин, но я правда ничего не крал…       — Я вас чуял.       — Да как же! Я ведь был в комнате…       — Позвольте уточнить, господин, — Андрей разделил враждующих тростью, пока в коридоре его наследного поместья не пустили кровь, — вы считаете, что ваш слуга украл вашу вещь? Нам не в тягость отослать проверку в его покои, однако сообщите, как вы пришли в таким выводам.       — Его запах. Я чувствовал его запах и сегодня ночью, перед тем, как выйти и сообщить дозорным. Вертаюсь — запаха нет, и спрятанной вещи тоже. И кто, как не камердинер, может проникать в мою комнату так спокойно, да еще и знать, где расположены все мои вещи? Была бы моя воля, я бы не позволял ему, да воля не моя!       — К’гажа п’гямо у нас под носом! Вздо’г!       Вот этого голоса Чонвон ещё не слышал, и запаха не чуял. Всё ещё человек. По левую руку, у раскрытой настежь двери покоев, появился ранее неизвестный человек явно иностранной наружности: мягкий, пластичный даже налицо, одетый в накидку поверх ночной одежды.       — Жан, предлагаю вам вернуться в свои покои. Перед завтрашним днём вам стоит отдохнуть.       — Да как я смею! Б’госать гостя в беде… такого же, что я! Как звать вас, monsieur?       Чонвон ответил ему недружелюбным, недоверчивым взглядом.       — Ян Чонвон.       — Ах, иност’ганная птичка! Птичка Востока! Азии! Monsieur André, позвольте мне позаботиться о нём. Не можем же мы послать его ожидать в гостиной! Нек’гасиво так поступать с гостями, особенно после такого incident!       Андрей, всё так же глядя сурово гостю в глаза, неспешно убрал трость и стукнул ею по полу. Чонвон глубоко вдохнул. Горло словно отпустили путы. Он толком и не понял, как к нему прикоснулась ладонь француза, как они уже пошли к дальней комнате с горящими свечами, где был накрыт стол на двоих в проведении полуночных разговоров. Голова кругом. Чонвона против воли — точнее сказать, совершенно не понимающего сути — опустили в мягкое кресло недалеко от двери. Только сидя он почувствовал себя этой самой восточной птицей, да загнанной в клетку. Вдруг стало странно холодно. Оголённо. И его неглиже стал ощущаться крайне плотно. Амулет горел. Новое пророчество прижималось к коже сильнее под поясом. Новое… ох, Господь… что же будет со старым?       — Что же ук’гал у вас этот нечестивый? Этот смутьян! Баламут! Fauteur de troubles!       Найдут же, найдут… Только-только украли… Должны найти… Только бы нашли — уж неважно, знают они, что это, или нет…       Чонвон закачал головой. Не было сил говорить. Голова кругом. Или комната. И странное, таинственное веяние… Француз — Жан? — передал ему в фарфоровой чашке с золотистой ручкой холодную воду из кувшина. Почему же? Руки так тряслись. В коридоре такого не было. В этих покоях словно было тяжелее дышать. Чонвон осмотрел их, опустив чашку в руками на свои ноги. Самая обычная, похожая на его спальня: и кровать с балдахином, заправленная без складочки, и ковёр тот же, и те же тёмные окна с отражениями свечей, и картина над изголовьем, в которой изображались внутренности? цветы. Запах, запах… Чонвон вперился взглядом в жильца комнаты. Ну человек же, человек!       — Вы так бледны, monsieur! Видно, вещь вам была вп’гавду до’гога!       — Да… — всё, что смог выдавить из себя Чонвон.       Нежданным образом ответ на его раздумья, что же обсуждали среди ночи хозяин дома и постоялец, пришёл сам собой — через возобновившиеся причитания, и из них он разузнал, что жилец здешний непрост, что приходится он руководителем французской театральной труппы, что звать его Жан-Батист, что фамилия его — Ландэ! — известна далеко за империей: в Германии, Швеции, Дании! А теперь он прибыл сюда, и за чем? Лучшего балетмейстера не сыскать по всей планете! Идущий он по стопам моего тёзки Мольера, продвигает его великие спектакли в эти неотесанные окна! Построить бы ему здесь настоящую балетную академию! Да всё не так, и всё не этак! И постройка будет идти долго, и певцов, актёров, танцоров его принижают — иностранцы, видишь ли! Обвиняют во всех грехах, сошедших на город, а он лишь явился сюда по работе, по приглашению Её Величества.       Поглощённый своими тягостями, Жан-Батист ходил по покоям, то и дело поправляя свои светлые кудри, безупречные даже в ночной час, и жаловался, жаловался, жаловался…       Чонвону стало спокойнее — совсем каплю. Он теперь мог дышать, мог направлять своё тело, и дыхательные китайские практики вовремя пришли ему на помощь сквозь века. При вдохе небеса разверзались трещиной, при выдохе — складывались воедино. И как он будет без своей книги? Все напасти разом одолели. И приезд в столицу обманом, и тяготы неблагоприятной, неразглашаемой работы, и новые заботы, ответственности, и постоянный присмотр, и обнажение его истинного лика, и угроза женитьбы, и теперь — в самом деле — пропажа его дорогой книги! За что его так наказывали?       — Да что я всё обо мне да обо мне! Ma pauvre, 'гасскажите, что же вы за гость? Почём пожаловали в столицу?       — Лекарь и педагог, мсье. Обучаю детей грамоте, лечу зверей и людей. Полезная, несложная работа. Мы с невестой здесь по приглашению Её Величества, — решил не отходить от легенды Чонвон. Всё же официальной версией его приезда оставалось именно это.       — Да что же? И вп’гавду? И сильно вы заняты?       — Работа есть, и славно. Не жалуюсь.       — Ах, ’гас’геши лишь Sa Majesté Anne зат’гонуть вас на денёк-д’гугой! Нам был бы так полезен сейчас лека’гь! И professeur…       — Боюсь, не могу себе позволить роскоши работать у вас, мсье.       — Что вы, что вы! Я и не настаиваю, а всё же, может, Sa Majesté Anne 'гас’гешит? В нашей troupe столько acteurs с маленькими детьми! У нас выступают и дети! И им нужен тот, кто покажет им хо’гошее воспитание; несмоненно, я г’гамоте обучен: и читать, и писать, — да вот дети! Ох, дети… пе’геезд дался им с т’гудом. Всем нам! Гаст’голи — дело не семейное. И всё же они здесь, и я им благода’ген! И знаете, monsieur… или, лучше, professeur? Médecin? Так вот, о чём я…       А Чонвон задумался. Сознание растуманивалось. Жан-Батист, выходит, не только вхож в труппу артистов, а является её руководителем; соответственно, этот лёгкий жест помощи, протянутая утопающему рука, сможет сделать его разведчиком в нелёгкой игре канцелярии. Ведь именно за труппой они собирались следить. Быть может… Раз Жан-Батист не испугался его наружности, не обезумел, как иногда бывало, узнай бедный человек истинную сущность, отнюдь не лживо-ангельскую, значит, свык… значит, след мог прокладываться через сцену… и недавнее убийство… А ведь убили и актрису из их театра?       Над головой Чонвона загорелась яркая свеча.       — Кажется, вы переживаете сложный период, мсье, — выжимая в голос насколько выходило сожаления, покивал Чонвон.       — Oui! Мой мальчик, oui! Знал бы я, что будет так…       — Я читал в газетах, что совсем недавно в вашей труппе случилось горе.       — Ах, п’гоклятые газеты! Вы п’гавы! Моя до’гогая Eugénie больше не с нами. Какая жестокость тво’гится в го’годе!       И при этом, зная, кто Чонвон, он всё-таки не ужаснулся.       — Я бы хотел помочь вам, да вот меня мучает один вопрос, мсье.       — Помочь? Вы? Что же вы желаете узнать?       — Разве вас не смущает, что вашим детям, детям ваших артистов, будет помогать… — он запнулся на слове. Как-то странно неправильно его было произносить сейчас. Почему же? — Вы понимаете, в столице сложное время, все опасаются, так назовём, упырей, а вы целенаправленно просите одного из них о помощи. Вы либо безумец, либо глупец, уж простите. Либо у вас есть дурные намерения.       — Ах, monsieur! — Ландэ замер, его глаза расширились. — Вы меня по’гажаете! Безумец? Глупец? Ду’гные наме’гения? О, нет, нет! Я artiste, а artiste видят души насквозь, ни к чему ваши маски — не мы ли в них преуспели? Знаем все сек’геты, именно в теат’гах маски — так сказать, mascotte… ’Газумеется, я знаю, кто вы. Вы упы’гь? Non, non, c’est trop vulgaire! Vous — un ange noir, mon cher. Ou blanc spectre…       Чонвон непонимающе склонил голову. Жан хлопнул экспрессивно в ладоши.       — Гово’гю вам, вы что белый п’гиз’гак. Не менее! И никаких упы’гей… Вы могли бы стать п’гек’гасным acteur, не будь вы médecin, да что я гово’гю, вы можете быть всем, кем захотите!       Цок-цок… цок-цок…       — Благодарю вас, мсье, но откажусь. Меня устраивает моё положение. Хорошо, пусть будет вам угодно, белый призрак, — Чонвон распробовал это прозвище, и оно показалось ему достаточно уместным. Интригующим. Призрак не демон.       Цок-цок…       — Вы п’гиз’гак, а я français. Мы оба чужаки на здешних землях. Оба мы — acteurs в этом ми’ге! Вынуждены исполнять ’голь. Un homme sans patrie! Как у вас гово’гят…       Цок…       — Свой среди чужих, чужой среди своих, мсье, — послышался грузный голос господина Апраскина, а следом — и его трость. Он возвысился в проходе рядом с креслом, в котором по неволе восседал Чонвон, держа правую руку за спиною.       — Oui! Всё так!       — И что же, предлагаете нашему гостю присоединиться к вашей труппе?       — О, лишь если он того захочет! — Жан пригласил вновь хозяина дома за столик, но тот вежливо отказался, зайдя всего на минутку. Час поздний.       — Полагаю, стоит это обговорить с Её Величеством.       Жан непривычно запнулся, прежде чем ответить. Не любит ожидание и неизвестность её решения? Чонвон взглянул на господина Апраскина. Он не глядел на него, стоял повёрнутым спиной и правым боком, тёмно-седые волосы лежали на тёплом зимнем плаще до самого пола.       — Всё ве’гно.       — Господин, ваши покои полностью проверили, и никаких следов проникновения не было обнаружено, — Апраскин обернулся к нему, оставив француза за спиной. Поняв, что боле он неинтересен, Жан присел за столик и стал допивать открытое местное вино. Чонвон поднял взгляд снизу вверх. Как же неуютно… — Вы уверены, что не потеряли свою вещь где-либо, не оставили? Покои Георгия также были обыщены и его приданное в том числе, и не найдено ни единой зацепки.       Чонвон встал на ноги, отложив пустую чашку на низкий столик.       — Вы считаете, что я обладаю плохой памятью? Может, я и стар, но я точно помню, куда я положил свою вещь — и прошло не более пяти минут, как меня в комнате не было. И перед тем, как её убрать, я был занят ею — и именно потому, что услышал в покоях шорохи, почуял человека, спрятал поглубже. И конечно: этот кто-то всё видел! И я уверен, что чуял Георгия, его запах я не спутаю, он же повсеместно меня сопровождает, — вспыхнувшая злость минула, сменившись задумчивостью. — Но если вещь не найдена, стало быть, сейчас он ей не обладает.       — Я предлагаю вам вот что: ныне поздний час, и всем нам стоит отдохнуть перед новым днём. Утро вечера мудренее. С утра мы снова займёмся вопросом пропажи, — с очевидным намёком Апраскин положил ладонь ему на спину, взялся пальцами за плечо, вытягивая вслед за собой в коридор. Чонвон с ошеломлением вырвался из рук вперёд, подобно птице.       — Как полагаю, вы не в силах разрешить проблему, случившуюся в вашем доме. Ничего, — злость вновь закипала. Вот её за столько лет он научился распознавать лучше всего. Руками он нервно отряхнул сорочку и поправил халат на плечах, запахивая его получше. — Я и сам в силах найти преступника. Может, ваш сын захочет помочь мне. Он ведь генерал-лейтенант и не боится подобных происшествий. И он показался мне славным юношей.       — Он всего лишь генерал. Да, чин высок, да, он претендует на титул графа и получит его, — Апраскин повёл плечами и свёл брови. — Но неужто вы считаете, что генерал обойдёт барона?       — Насколько мне известно, вы больше не барон, — с небольшим вопросом уточнил Чонвон. Чтение сводок последних событий политики пришлись на пользу. Казалось бы. Этот пассаж ему явно не понравился.       — Я им был. А это так… временная неурядица.       — О чём вы?       — Уже поздно, господин. Я приказал Георгию навести в ваших покоях порядок, и теперь вы можете отдохнуть до утра. Подъём в привычное время, завтрак — тоже. Будем рады, если вы не опоздаете.       Чонвон смотрел в широкую спину Апраскина, вслушивался в стук его трости с простым навершием, даже не исполненным в виде гербового зверя, и думал-думал-думал. Что-то не так было с ним. Что-то не так было с Жаном. Что-то не так с Георгием… и со всеми в этой проклятой, поистине дьявольской столице. Никогда бы он не подумал, что, находясь в чужой империи, на чужих землях, оказавшись всего ненадолго в дворцовых кругах, тут же окунётся в старые-забытые дни интриг, противостояний и переворотов.       Грязь.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Каждый обед и ужин проводился в обилии шёпотливых сплетен, лёгкого высокомерия и незатейливых обсуждений мужчин. В малой столовой, расположенной рядом с парадной, собирались все дворцовые служащие в назначенный час словно не отобедать, а перемыть кости. Младшие фрейлины, гувернёры, учителя, лекари, камен-юнкеры и пажи. За столом, где должно умещаться человек пятнадцать, умещались все тридцать пять. Аня предпочитала наскоро обедать, отвлечённо размышляя о будущих свершениях и текущих обязанностях, изредка отвлекаясь на детский смех из парадной столовой. Императрица всегда держала Карла у себя на коленях — это Аня замечала уже который день. Другие дети сидели между отцом и матерью.       Каждый раз Аня рассматривала и Эрнста Бирона, и его супругу, статс-дамы. Эрнст был мужчина крайней важности и высот, прямой длинный нос говорил о характере хозяина как нельзя верно. Супруга его была на жалость безобразна, как говорят, из-за оспы, и всё скрывала своё страдальное лицо с обвисшей кожей пудрой; но и безобразна характером. Все выказывали ей почтение, хоть и не держали его в сердце. Тут же она увидела воочию и братьев Бирона, о которых говорили почтительнее, и Остермана. Лицо у него было круглое и пухлощёкое, и тем не менее глаза его всегда находились в хитром прищуре, губы насмешливо изгибались, будто вылепленные скульптором в игривом настрое. Сидели здесь и другие министры. Чета Левёнвольде из трёх братьев и уже известный ей Ушаков. Сидели фрейлины и шуты.       — Эрнст Иоганнович, — начала Анна Иоанновна, промакнувшись салфеткой — ваш Карл нынче весь день капризничает. Дали ему вчера новую лошадку, а он уже сломал. Что за ребёнок? Вся в отца, упрямая душа.       Бирон усмехнулся, его длинный нос дёрнулся.       — Ваше Величество, он упрям, как и должен быть. Дети — они такие. А он ещё и будущий бомбардир-капитан! Я вам свято заверяю.       — Уж я в этом не сомневаюсь, да, Карлуша? — с почти материнской заботой проворковала она, отложила салфетку и посмотрела на Бирона с лёгкой улыбкой, в которой сквозила привычная смесь нежности и каприза. Мальчик на её руках светился от счастья, получая всеобщую любовь. — Карлуша, ты слышал? Отец говорит, ты будешь бомбардир-капитаном. А ну-ка, покажи, как ты пушку заряжаешь.       Маленький Карл тут же выпятил грудь, схватил ложку и начал энергично тыкать ею в тарелку с кашей, изображая выстрел.       — Бах! Бах! — крикнул он тонким голосом, размахивая ложкой так, что каша полетела на скатерть.       Бенигна фон Бирон ахнула и быстро схватила салфетку, что вытереть скатерть, а императрица вытерла салфеткой малышу рот.       — Карл, аккуратнее.       — Пусть стреляет, — махнула рукой императрица. — Пусть привыкает, не то привыкнет быть тихим, в армии его никто и не услышит, пусть кричит. Правда, Эрнст? Скажи своей супруге.       Бирон рассмеялся.       — Правда, Ваше Величество. А если он ещё и в меня пойдёт, то будет не просто кричать, будет командовать, и все будут падать ниц, преклонять колени! А все женщины будут смотреть ему вслед и махать платочками, я это вам говорю! Да что там говорить, он уже сейчас командует: «Папа, хочу лошадь! Папа, хочу саблю!»       Остерман аккуратно промокнул губы салфеткой и вставил с обычной своей осторожной улыбкой:       — Главное, чтобы командовал по-русски. А то вырастет, и будет по-немецки отдавать приказы, а солдаты не поймут. А то и по-французски. Влюбится ещё на малости лет во французскую дочку, и пиши пропало. Французские женщины сводят с ума всех! Помните Дорохова? Как он бросил все свои дела, все почести и должностя, чтобы забрать свою француженку и смотать с ней на конец света, а с ней заговори, она по-русски ни слова! Она и не знала даже о его планах, лишь кис-ки-се кис-ки-се…       Бирон повернулся к нему, прищурившись.       — Андрей Иванович, вы всё шутите, а вот мои дети говорят на трёх языках. Русский, немецкий, французский. А ваши солдаты и на одном-то толком не понимают, — его смех загремел на всю царскую столовую, подхватываемый ничего не понимающими женщинами.       Остерман только пожал плечами, не споря. Левенвольде по руку Бирона наклонился к маленькой Гедвиге Елизавете, которая ковыряла ложкой в компоте, вылавливая вишню.       — А ты, принцесса, кем хочешь стать? Фрейлиной? Или тоже в бомбардиры?       Девочка подняла голову, серьёзно посмотрела на него и ответила:       — Я хочу быть как тётя Анна. Чтобы все меня слушались. Тогда не придётся всегда спрашивать разрешения, я буду делать всё, что захочу. И идти туда, куда захочу.       Анна Иоанновна рассмеялась.       — Вот это правильно! Слышал, Эрнст? Твоя дочь уже знает, как надо. А ты, Пётр, что молчишь? Кем будешь?       Старший сын ответил без улыбки:       — Вы все и так знаете, кем я буду. К чему этот вопрос?       — Прояви уважение к Её Величеству, сын, — одёрнула его мать.       — Да он и так пойдёт в армию, это правда, чего спрашивать? — хмыкнул Остерман, накручивая завиток парика на палец. — Будет как наш Миних, да? Все мы знаем, что ты у нешл фаворит среди генералов, как он смотрит на тебя временами. Да поглядите, даже от такого разговора наш Петька зарделся весь.       — Ну не смущайте, — ответил Миних и рассмеялся. — Одобряю ваш выбор фаворита, молодой человек. Только помни: генерал должен уметь не только приказывать, но и слушать свою армию. Иначе та развалится.       Бирон фыркнул.       — Слушать? Армия должна слушать, а не генерал. Иначе кто будет командовать?       — Вот потому я генерал, а не ты, Эрнст. Ничего ты не смыслишь, — вздохнул Миних и опрокинул в себя всё содержимое чашки.       Ушаков решил ответить за него, к тому же он был совершенно согласен.       — Всё зависит от того, кто командует, Эрнст. При умном генерале армия слушает, при глупом стреляет в спину.       — Ваша правда, — поддержал его Миних. — Приятно видеть в нашей среде единомышленников. В вас я никогда не сомневался, всегда мог положиться.       — Да ну вас.       — Карлуша, будешь яблочко?       Малыш кивнул, протянул ручку. Императрица сама очистила яблоко и разрезала его на кусочки. Бирон смотрел на них с довольной улыбкой, Бенигна — с лёгкой ревностью. Остерман и Левенвольде переглянулись. Привычная картина. И никто не препятствовал этой тихой, заведомо проигранной войне между супругой и любовницей, потому как одно лишь слово могло обернуть мир против одной из них, и быть причастными к этому по зову справедливости никто не желал. Да и главное счастье любой женщины — здоровые, счастливые дети, не так ли? Анна тоже так считала. К тому же нечего печалиться, коли такой муж, как Бирон, перестанет обращать внимания на супругу — ей же свобода вместо нелестного внимания.       Дожидаясь после обеда детей, потому как царская столовая заканчивала позже, Анна смотрела в окно и вспоминала их первую совместную ночь, когда раскрылись самые уязвимые места, когда их сердца распахнулись навстречу друг другу. У него были ещё русые волосы, поцелованные солнцем, и глаза были скорее похожи на янтарь, чем на ту нынешнюю слепоту, но что тогда она любила его, что сейчас… и вопреки любви ей было страшно и больно — вот так раскрываться не-человеку, подставлять свою уязвимость, тонкую короткую человеческую жизнь, что может оборваться в любой момент, и линия на ладони солжёт. Это оказалось страшнее и безумнее, чем она представляла, и пусть теперь страх отошёл, впервые ощущать остроту клыков на коже, впервые пронзаться болью, заглушающей все звуки; болью, похожей на вспышку яркого света и противоположную ему, поглощающей в себя, покрывающей мир тьмой; слепота зрительная, слышательная, духовная. Боль не могла заглушить только стрельбу сердца, такую же болезненную, отдающую пульсом в рану.       — Анна, здравствуйте.       Аня отвернулась от окна, не заметив даже, каким сосредоточенным и хмурым стало её лицо, и предстала перед Остерманом не в лучшем свете.       — Ваше Сиятельство, чем могу быть обязана?       — Вы в порядке? В здравии?       — В полном.       Стало даже как-то неловко. Она поклонилась ему.       — Её Величество сносно отзывается о вас, и даже некоторые фрейлины поддерживают её, что не может не радовать. Бенигна отмечает, что её дети стали порой послушнее, чем когда-либо. Полагаю, вы знаете о том, что я заведую многими вещами в этом дворце, а потому пришёл к вам с идеей.       Она действительно это знала. А кто нет? Пусть он носил титул вице-канцлера, он исполнял все должности на полноправном уровне, и в отличие от других ей не было известно, почему так и что происходило с нынешним канцлером. Даже его имени ей неизвестно. Да и не положено: кто она такая? Ниже неё, вероятно, только палашка, что стирает в прачке да убирается. Анна осмотрелась по сторонам. Из столовой начали выходить один за другим. Остерман на это не обращал внимания, а значит, было что-то, в курсе чего были все. Дети козочками выбежали в коридор, и Карл прискакал к Анне, что взяла его на руки.       — Слушаю вас, Ваше Сиятельство.       Остерман улыбнулся Карлу и ткнул ему в носик. Мальчик задорно рассмеялся и спрятал голову учительнице в плече.       — Я также занимаюсь организацией представлений во дворце, а потому деятельность парижской труппы на мне. Соответственно, мы обговорили всё с Бироном, и не обошлось без вмешательства детей, и решили, что мы пригласим вас для сопровождения троих детей Бирона на постановку. Мы предполагали, что будет лучше отправить с ними одну из фрейлин, всё же, вы сами понимаете, представления достойны только титулованные лица, знать, однако дети были крайней непреклонны, и…       — Дядя Андрей, а учительница пойдёт с нами? — послышался девичий голосок, а на юбке Анны появилась ещё одна липучка.       — Вот я её об этом и спрашиваю, принцесса. Ну что, Анна, вы пойдёте или нет? Негоже огорчать детей.       — Я, конечно, я, если позволено, то пойду. Мне в радость сопровождать детей. Постараюсь сделать для них поход на постановку полезным и запоминающимся, Ваше Сиятельство. А что об этом думает Её Величество?       — Она тоже согласна с этим предложением. В таком случае ждём вас десятого марта в главном холле для празднеств. Ваше место будет за одном столом с фрейлинами и детьми.       — Так высоко? — удивилась она.       — Не могут же дети Бирона сидеть со слугами и палашками за одним столом, — любезно улыбнулся Остерман.       — Ах… да… верно… простите мою недальновидность.       — В таком случае, мы договорились с вами. Не смею задерживать.       — Что вы, это я вас задерживаю своими вопросами, — она сделала короткий шаг назад и решила заняться детьми, погладила малышку по голове и опустилась на корточки. Рука от малыша на ней уже устала и начинала ныть, но она пока его держала. — Лизонька, а где Петя?       — Ушёл! — призналась она. — У него уроки.       — М… — хвала Богу, Остерман действительно решил уйти. Стало легче дышать. — В таком случае, пойдём и мы заниматься? Давайте-ка мы зайчиками попробуем добраться до лестницы наверх. Зайчики-зайчишки…       Карл с радостью слез с рук, и они оба наперегонки стали прыгать дальше по коридору, и рука наконец перестала тянуть. Остерман обернулся на шум и остановился, и дети с яркими улыбками проскакали мимо него, стремясь кто первее достичь лестницы.       — Дядя Андрей, вы тоже зайчик! — крикнула Лиза, и Остерман недоумённо уставился на сзади идущую Анну.       Она только пожала плечами с кроткой улыбкой, мол, дети, что с них взять? Но что больше поразило её, так неизмеримое простодушие Ушакова, подумавшего, что дети обратились к нему, и теперь в коридоре стало на одного зайчика больше. И — крайне удивительно — большой зайчик прискакал к лестнице первый.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Что такого можно было потерять, чтобы прийти к этому? Ушаков стоял в коридоре второго этажа и курил в тишине и умиротворении. В небесных глазах отпечатывались выдержанные телодвижения заметно знакомые, но давно не практиковавшиеся, пробуждающиеся из-под толщи воды. Во внутреннем дворе, укрытом снегом, с первого взгляда танцевал Чонвон. Босыми ногами он чертил круги и символы на снегу. Все они были чёткими и ровными. Могло показаться, что движения ног хаотичны, но они повторяли порядок, неизвестный этим землям. И только приглядевшись можно было понять, что в руках Чонвона не просто палка, бывшая ветвью яблочного дерева. В его руках почти что меч.       Сначала дыхание.       Глубокий вдох через нос; Ци движется внутри него вихрями, его воскрешённая энергия, наполняет даньтянь ниже пупка, собираясь в резервуаре. Закрыв глаза, он представлял, как его живот наполняется чистой светлой энергией ян. Как из одного резервуара она переходит в другой, переливаясь перевёрнутыми песочными часами в грудь, наполняя её медлительно. Движения помогали ей не растекаться, держаться внутри грудной клетки, рёбра были ей что темница, прутья клетки, из которой не сбежать. И когда энергия стала наполнять голову едва различимым теплом, он выдохнул через рот; тревога, страх, гнев — всё это вышло вместе с воздухом, чёрными нитями энергии инь, растворяющимися в морозном тумане. Он повторял это раз за разом, пока не стало легче. Голова очищалась от мыслей. Навязчивый страх постепенно оттаивал, не сковывал более его душу.       Вору воздастся за его грех. Таков порядок небес. И неважно, где они находились, на местах восхождения солнца или в зимней стуже северных земель, небеса над ними едины, и Нефритовый Император видел его, куда бы он ни отправился.       Затем настал черёд тела.       Он начал с Мягкого Февраля. Ноги продолжали чертить круги. Правая ступня скользила вперёд, левая отводилась назад, корпус поворачивался, руки его стали текущей водой: толчок ладонью, отвод, захват пустоты. «Меч» в руках сросся с ладонью, стал продолжением. Непростительно было оставлять искусство и пытаться стереть прошлое, которое уже не изменить. Стерев историю и оставив лишь угодное, люди искажают смысл, искажают воспоминания и факты, и их дети строят свои жизни на лжи, оступаются, совершают страшные ошибки, какие могли и не совершать, узнай они правду.       Его правда заключалась в каждом шраме, что оставил тернистый путь. Осознание, что свою жизнь можно потерять так просто, лишь выйдя из покой на несколько минут, открыли ему завесу простой истины — он есть история своей жизни. Его воспоминания, его умения; все те люди и вампиры, что знали его и знают до сих пор, те волки, адепты, уже выросшие дети. И обязательно есть тот, кто написал его историю. Есть тот, кто написал части пророчества, не попавшие в корейскую книгу. Есть Моу Бэй, продавший ему страницы, написанные на идише.       На идише! Заметок об этом языке он не находил нигде.       Тревога пыталась вернуться. Чонвон почувствовал ком. Остановился. Сделал глубокий вдох и перешёл к Гневу Хиганбаны.       Это была ката-убийца. Чонвон шагнул резко. Правая нога вперёд — удар, левая — подсечка, корпус развернулся на сто восемьдесят, рука с воображаемым мечом рубанула сверху вниз. Ветвь, которую он держал, свистнула в воздухе. Второй удар — укол прямо перед собой, третий — ложный выпад влево, настоящий — вправо. Ноги двигались молниеносно; прыжок, разворот, падение в низкую стойку, выпад вверх; цветок хиганбаны, раскрывающийся в крови.       Цикл повторялся снова и снова. Снова и снова. Снова и снова…       — У вас занятное понятие отдыха, господин.       Чонвон открыл глаза. Прошло полчаса с его тренировки на свежем воздухе, и он застыл посреди комнаты, сложив перед собой ладони, выпрямив локти, подняв одну ногу и упершись стопой в своё бедро, сохраняя равновесие. Дверь в комнату была только прикрыта, позволяя сквозняку освежать её, и потому Ушаков не подумал постучаться; а ещё потому, что ему было крайне интересно застать гостя врасплох. Чонвон к этому уже стал привыкать.       — Медитация.       — На улице тоже?       Чонвон держал дыхание.       — Да. Помогло мне очистить мысли. Я чем-то обязан вашему визиту? Если нет, я хотел бы попросить оставить меня уединении.       — Я пришёл передать вам кое-что.       Этим кое-чем оказались закупоренные флаконы с ещё горячей кровью. Она ещё не начала свёртываться, и, откупорив один из флаконов, по запаху Чонвон сразу узнал, кому кровь принадлежала.       — Она всё ещё работает у Её Величества?       — Верно, и совершает широкие шаги по лестнице. Её уже назначили сопровождать детей Эрнста Бирона на театральную постановку.       Чонвон нахмурился.       — Вот как.       Крови было действительно много. Однако обычно её приносил камердинер, тщательно скрывая предназначение содержимого, а теперь их принёс сам генерал. Чонвон недоверчиво посмотрел на него, сильнее принюхался к алхимии крови, но не заметил ничего постороннего. Выпил каждый из флаконов и убедился в их безопасности. Взгляд исподлобья, тревожный и хмурый, устремился на высокого мужчину.       — И всё же, в чём дело? Курьерство ко мне — лишь предлог, я ведь прав?       — Верно.       И тут он затворил за собой дверь. Как Чонвон жалел, что ему приходилось оставаться безоружным, что не было возможности обзавестить даже маленьким клинком, которым он мог бы изрезать глотку; с этим могут справиться и его клыки, однако против армейской сабли будет тяжело противостоять. Чонвон сделал осторожный шаг назад. Окно открыто. У него будет возможность выпрыгнуть из него.       — Я пришёл к вам по делу, Чонвон. По нашему общему делу. Я знаю, что управленец труппы пригласил вас врачевать к ним, соответственно вы должны согласиться, и все мы понимаем, какую пользу и информацию нам это принесёт. Для этого нам нужно уведомить Её Величество о нашем решении. Потому я явился за вами. Канцелярия, — он понизил голос до шёпота, но Чонвон слышал его всё ещё ясно, — желает, чтобы вы участвовали в их труппе на любой роли уже к сегодняшней ночи. Чем раньше, тем лучше. Я говорю вам это в сей обстановке, потому как у нас нет времени на разъезды. Время не на нашей стороне.       — И тем не менее вы ждали, пока я не закончу свои уличные практики, прежде чем мне сообщить об этом? И наблюдали за мной из окна, — Ушаков был не слишком смущён замечанием, и всё же в некотором роде оно повлияло. Чонвон склонил голову набок, и короткие передние пряди обрамили его маленькое лицо. — Можно ли сказать, что вы препятствуете делам?       — Ни в коем случае. Я бы предпочёл не отвечать на этот вопрос. Мы уже потеряли время из-за этого, вы правы. Вы готовы будете поехать во дворец через четверть часа?       Во дворце его непременно будет ждать встреча с Анной. Чонвон в неудовольствии нахмурился.       — Да. Только сделайте так, чтобы мы с моей невестой не встретились по пути, иначе наш визит задержится на гораздо более долгий период, чем вы желаете. Что нас ждёт после визита? Куда мне стоит отправиться?       — Мне неподвластны все внутренние схемы театра, потому вам стоит обратиться к самому руководителю. Либо вас направит Его Сиятельство Апраскин.       От мысли об этом явно властном и грозном мужчине Чонвон почувствовал себя дурно. Такие всегда наводили на него необъяснимый страх. Будто, несмотря на его силу и бессмертие, они способны переломить его одной рукой и не оставить мокрого места. Уж лучше он дождётся Жан-Батиста и поговорит с ним с глазу на глаз.       — А не выглядит ли подозрительным то, что вокруг меня крутятся генералы и я на коротком поводке Её Величества? Это может отпугнуть.       — Верно подмечено, а потому для вас мы создали легенду. Расскажу вам её в пути.                            Чонвон в своей жизни видел всего два вида театра.       Уличный корейский, красочный и служивший сюжетам небес, где актёры надевали на лица маски божеств, ярко одевались и сочетали постановки с ритуальным танцами и игрой на барабанах, и длилось это все весь световой день.       Китайские оперы с красивыми дамами в драматических постановках о любви и долге, о несправедливости судьбы; эти тонкие, особенного склада голоса оперных певиц встречались ему там и только там, нигде более не найти это искусство, и это одна из многих вещей, по которой он скучал, и лелеял надежду, что, может, вскоре повидает…       Французский театр был совсем другого склада.       Чонвона привели в обычный двухэтажный каменный дом на Васильевском острове, в двух шагах от набережной. Снаружи — ничем не примечательный особняк: серые стены, узкие окна с тяжёлыми ставнями, входная дверь без вывески, только скромная табличка «Частное собрание». Караульный у ворот кивнул провожатому и пропустил их внутрь без единого слова.       Как только дверь за ними закрылась, всё изменилось.       Стены длинного коридора были увешаны старыми театральными афишами из Парижа и Лиона. Пожелтевшие листы с именами Мольера, Реньяра, Данкура. Здесь было душно и неприятно. Чонвон шёл тихо по малоосвещённому коридору за сопровождающим, слушая треск его речи и бахвальств театра, и с головокружением впитывал в себя раздирающе яркие запахи пыли, воска, масляной краски и металла. Под досками лежали ковровые покрытия и заглушали шаги настолько, что даже Чонвон не слышал их. Всё, что он вообще слышал сейчас, — это неугомонный французский говор неизвестного мальчишки. Перегрызть бы ему глотку. От такого начинала болеть голова.       И вот они дошли до конца, и он открыл дверь.       Впереди раскинулся репетиционный зал — сердце театра Ландэ.       Это было большое помещение, бывший двор или склад, перекрытое деревянным потолком с открытыми балками высотой в два этажа. Второй этаж был галереей, забитой реквизитами и хламом. Свет лился из четырёх высоких окон, забранных решётками и затянутых полупрозрачной кисеёй, чтобы не слепить глаза. Пол устлан старыми коврами и циновками, местами потёртыми до дыр, тут и там были намечены мелом кресты стартовых позиций.       В помещении было с двадцать людей. Ну и толпа. Ворох запахов смешался в тошнотворную какофонию. Жан тоже был здесь, и его было видно одним из первых, в особенности потому, как он распростёр руки, встречая Чоновна, словно тут был его давним другом. Такого жеста Чонвон не оценил, но препятствовать не решился. Остальные актёры — или кто они? — уставились на него соколиными внимательными глазами. Жан крепко обнял его, отрывая от земли, и дал вдохнуть, жестом указывая на остальных.       — Мы только что обсуждали mise-en-scène, но не беда, уве’ген, они всё поняли и сделают по высшему 'газ’гяду. Как доб’гались, господин?       — Не жалуюсь, спасибо.       Как оказалось, не все эти люди были актёрами. Из актёров здесь были всего четыре молодые девушки и пятеро мужчин. Девушки репетировали сцену, мужчины возобновили деятельность, и двое из них играли на скрипке и клавесине, другие закурили трубки и вновь заспорили о тексте. Двое детей сидели на полу у сцены и играли в куклы, сделанные из тряпок и соломы. Были здесь костюмерши, непрерывно шьющие одежду и создающие прекрасные наряды с перьями, а также итальянский музыкант-скрипач. Одновременно это и сильно больше, и сильно меньше людей, чем Чонвон ожидал увидеть.       Ландэ подвёл Чонвона к низкой скамье у стены, где на старом ковре уже лежали два тонких матраса, покрытых чистой потёртой простынёй. Затем он на французском подозвал к себе детей, и они, взяв с собой игрушки, подошли и уселись на матрасы. Девочка поджала к себе худенькие ножки в колготках и гетрах.       — Вот они, mes petits malades, — сказал он, жестом приглашая Чонвона подойти. — Jean-Luc et Marie-Louise. Болеют уже сколько дней… Ут’гом жа’г, к вече’гу пот, а ночью опять кашель, а иногда, ужасы, 'гвота!       Картина не слишком благоприятная. Чонвон кивнул и присел на колени перед детьми, снимая с плеча свою сумку и оставляя её на полу. Верхнюю одежду, неудобную и нужную для избежания лишнего внимания, у него приняли из рук и повесили на стул. Девочка обхватила колени руками, лицо бледное, губы сухие, под глазами синеватые тени. Мальчик же лежал на боку, прижимая к груди тряпичную куклу, дышал часто и поверхностно.       — Вы понимаете по-русски?       Конечно же нет. Ни единого слова. Придётся говорить на языке, понятном всем и каждому — на языке жестов. Для начала он решил просто осмотреть их состояние. Кожа у обоих сухая, горячая на ощупь, щёки пылали, губы бледные. Глаза Жан-Люка блестели от явной от лихорадки, зрачки были чуть расширены. С некоторым усилием получилось заставить его сесть, и он даже понял эту команду. У Мари-Луизы веки тяжёлые, ресницы слиплись от выделений.       Он достал из сумки маленькое круглое зеркальце на длинной ручке и свечу в жестяном подсвечнике. Зажёг фитиль от ближайшей лампы и поднёс к себе. Посмотрев на мальчика, показал ему, что нужно открыть рот. Ротовая полость красная, миндалины увеличены, покрыты белым налётом, язык сухой, обезвожен. Горло отёчное, глотка воспалена. Он осторожно прижал язык тонкой деревянной палочкой, посветил зеркалом. Задняя стенка глотки ярко-красная, миндалины почти смыкаются.       Чонвон показал ему, что нужно глубоко вдохнуть и выдохнуть.       Мальчик вдохнул. Дыхание шумное, с хрипом на выдохе, свистящее. Чонвон приложил ухо к груди. Справа в нижней доле — влажные хрипы, слева — ослабленное дыхание. Пульс частый, около ста десяти ударов в минуту. Зрачки пусть и реагировали на свет, но делали это медленнее нужного. Конъюнктива красная, сосуды расширены. Барабанные перепонки воспалены, слегка втянуты, без перфорации. Слизистая носа отёчная, выделения густые, жёлто-зелёные.       Девочка слабо сопротивлялась, когда он попросил открыть рот, но всё же подчинилась, когда подошла её мама и на французском о чём-то попросила. Та же картина: миндалины увеличены, налёт, горло отёчное. Дыхание поверхностное, с коротким сухим кашлем. При аускультации влажные хрипы в обеих нижних долях, больше справа. Пульс такой же, кожа горячая, конечности холодные.       Чонвон отложил зеркало и свечу, достал из сумки три маленьких склянки.       — У обоих острый бронхит, вероятно, с началом пневмонии, — сказал он подошедшему Ландэ. — Высокая температура, интоксикация, сильное воспаление дыхательных путей. Пока я могу только сбить жар и облегчить дыхание.       Он открыл первую склянку, тёмно-зелёный густой отвар.       — Это родиола и копытень. По пять капель в ложку воды, три раза в день. Сбивает жар, снимает воспаление.       Вторая — светло-жёлтый порошок.       — Корень солодки и мать-и-мачеха, растёртые в порошок. По щепотке на язык, запивать тёплой водой. Разжижает мокроту, облегчает кашель.       Третья — маленькая баночка с мазью, пахнущей свежестью и ментолом.       — Камфорное масло с барсучьим жиром. Растирать грудь и спину перед сном. Греет, улучшает дыхание.       Он показал Ландэ и матери детей, как правильно капать и растирать, потом аккуратно нанёс мазь на грудь Мари-Луизы. Девочка слабо пискнула, но уже не сопротивлялась, только держала маму за руку и тряслась от холода и страха.       — Это временно, — предупредил Чонвон. — Жар спадёт к утру, кашель станет легче, но болезнь не уйдёт. Теперь, когда я знаю, что у них за болезнь, я могу принести нужное лекарство. Оно будет готово уже завтра. Как раз я приду и посмотрю на их состояние. Им стоит наблюдаться у меня, пока не поправятся.       Ландэ кивнул. Глаза матери заблестели благодарностью, когда Жан перевёл её все до мельчайшего.       — Merci, docteur, merci! Je vous suis tellement reconnaissante…       Ландэ перевёл слова, и Чонвон улыбнулся.       — Всё в порядке, это моя работа.       — Monsieur, можем ли вы поп’госить вас об одолжении?       — Какого рода?       Чонвон встал на ноги и закинул сумку на плечо.       — Больны у нас не только дети, а выступление на вот-воте…       Чонвон мягко улыбнулся. Неизменно от того, какова его истинная причина визита театра, исцеление больных приносило ему настоящее счастье и незаменимое ничем более чувство значимости. Конечно, он поможет всем, кому только сможет. Всё, что в его силах.       И тем не менее ни на следующий день, ни через день, ни через неделю расследование с мёртвой точки не сдвигалось. Близилось полнолуние, а значит, что совсем скоро свершится ещё одно убийство, и это нервировало не менее сильно, чем так и не найденное пророчество. И главное не было никакой возможности сообщить о пропаже. Если его украли, значит, на него точат зуб; а ещё никому нельзя доверять, даже бюро. Ведь тот, кто украл, имеет доступ к дому Апраскиных и вполне вероятно, что бюро может работать не на сторону граждан, если это угодно кому-то свыше. К тому же все бюро подвластны Канцелярии… а Канцелярии, при всём уважении, доверять было нельзя.       Чонвон был готов проститься с волосами из-за тревог, но всё до одного случая.       Жан-Люк и Мари-Луиза заметно поправились. Стали менее румяными, кожа не сушилась, глаза сверкали здоровьем, они улыбались, девочка без умолку разговаривала с мамой. У многих актрис были телесные ушибы и мозоли, для которых он подбирал мази. У одного актёра болела часто голова, второго тошнило по утрам до самого полудня, и ничто не могло избавить его от недуга. Пожилые костюмерши жаловались на целый букет болезней.       — Как так случилось, что у вас не было врача? Врачевание, конечно, дело нелегкое, но неужто в таком большом городе вы никого не нашли?       Старушка махнула рукой. Она с лёгкой застенчивостью, присущей пожилым женщинам, приподнимала юбку, чтобы Чонвон осмотрел её ноги, и с интересом гадала, как он способен видеть с такими глазами.       — Были у нас, да оказались не теми… только худо делали, уж лучше без них. Когда вы пришли, мы уж подумал: вот, снова такой же, да вот как полегчало всем, благодарности не хватит в сердце, чтобы вам обо всём сказать, милочек…       — Не стоит, — покачал головой Чонвон, разглаживая пальцами кожу, массируя узлы. У старушек с ногами неладно, все опухшие, больные. — Я всё ещё удивлён, что меня здесь могут жаловать.       — Отчего же?       — А то вы не знаете, мадам.       — Знаете, как говорят: красота сердца дороже красоты лица. Неважно, кто вы, важно то, что вы делаете.       — И всё же люди мерят всё лицом. Глаза людям даны, чтобы видеть окружение.       — И видеть в нём красоту. Кто ищет плохое, тот сам плох.       — А может, днём я помогаю вам, а по ночам хожу и убиваю людей? — спросил Чонвон, поднимая взгляд, смотря на старушку снизу вверх.       — Вы совсем не умеете лгать, молодой человек.       Чонвон усмехнулся и вновь опустил голову.       — Вы правы. Сколько бы лет ни прошло, этого таланта мне никак не обрести. Все всегда чувствуют мою ложь. Выходит лишь недоговаривать правду — это моя крайность. Но не думаю, что это совсем уж плохо. Честность полезна и целительна.       — Сколько вы к нам приходите, сколько смотрю за тем, как вы обращаетесь с пациентами… я смотрю и думаю, — бабушка совсем расслабилась, посмотрела на членов труппы, репетирующих на маленькой сцене с листками сценария. — Как хорошо, что Господь даёт вечную жизнь тем, кто этого заслуживает, а не только тем, кому повезло её раздобыть. Становится спокойно на душе от того, что мои внуки и их дети будут жить в мире, где они смогут повстречать таких же мудрых людей, как вы. Такие учителя многому могут их научить. И учителя не грамоты, учителя жизни. Повидать столько событий. Для всех нас… но лучше я скажу за себя… я смотрю на вас и думаю о том, что мне хочется ещё сильнее уверовать, ведь вера истинна, и благодетели приводят нашу душу к Господне — и это не ложь, и вы этому подтверждение. Вечная жизнь существует. Ради этого хочется работать над собой, чтобы войти в вечную жизнь достойным человеком. Какое будет счастье, когда все люди придут к этой мысли!       Эти слова возымели странное воздействие, и пальцы дрогнули, остановившись, плечи опустились. Мир настолько переменился, что теперь в его истинном лице могли разглядеть не только худшее, но и… что? Правду ли или вымысел чужих глаз? Но то, какое впечатление о себе он оставляет, как он заставляет людей вокруг себя чувствовать себя… это…

С и я н и е      ?

      …Люди в такие моменты похожи на сияние и сияют изнутри, освещая всё вокруг. Когда он гулял по Ханяну вместе с отцом или дядей Саном, он всегда наблюдал за жителями. На рынках все переговаривались, шутили. Люди сияли, сверкали, но их свечение всегда потухало, когда они смотрели на него.       Он понимал, что никогда не сможет засиять.       На него все всегда смотрели. Куда бы он ни пришёл, на него смотрели, но всегда отворачивались, когда он хотел увидеть их цвет глаз или румяна на щеках. Единственным, кто много времени проводил с ним, стал дядя Сан. Он водил его на выездку лошадей, короткие походы в лес за поимкой зайцев, водил на реку и фестивали. После того, как ушла няня, дядя Сан заменил её. И стал ему другом. Он сам так сказал…                     — Когда я был маленьким, — как странно произносить такие слова; он вообще кому-то рассказывал о своём детстве? Когда-либо? Почему именно этой старушке? — я смотрел на людей вокруг и видел в них сияние. Люди, когда улыбаются и счастливы, светились особенно ярко, и у каждого был свой собственный цвет. У моей матери цвет был медовый… особенно сильно она светилась, когда гуляла с моими братьями и сёстрами. Она их очень любила. Мой старший брат всегда сиял ярко-красным, как первый мак по весне. А люди на улице… у каждого свой цвет… и это похоже на северное сияние…       — А ваше сияние какого цвета?       Чонвон повёл плечом.       — У меня нет сияния.       — Ну что вы говорите. Скромность, несомненно, красит, только не мужчину. А ваша невеста какого цвета? Это ваша особенность — видеть сияние людей? Как удивительно. В Библии сказано лишь, что лики святых обладают сиянием, и сияние это свято; вы видите сияние всех или лишь особенных?       — Я давно уж не вижу сияний, мадам. Прошу меня простить.       — Значит ли, что этим обладают лишь дети? Нужно будет узнать у моих внучков…       — Узнайте, мадам. Расскажете и мне.       Разговор дался не так и сложно, и всё же на плечах и в груди остался какой-то осадок, что не соскрести. Он вытер руки небольшим полотенцем, что носил в лекарской сумочке, и присел на стул. Пока было время, он решил понаблюдать за репетицией. Среди всех находящихся в зале не было ни одного вампира. Каждый присутствующий оказался самым что ни на есть настоящим человеком. И никаких тайн, связанных с убийствами, он так и не нашёл. Он подслушал множество разговоров, но ни один из них не был полезен: всё о любовниках, о работе, о коллегах.       Ландэ стоял в центре импровизированной сцены и дирижировал тростью. Две актрисы в юбках и корсетах репетировали сцену из «Тартюфа». Высокая и рыжеволосая изображала Эльмиру, её голос дрожал от притворного ужаса, руки театрально взлетали к груди, когда «Тартюф», молодой актёр с подведёнными глазами, наклонился к ней слишком близко, шепча комплименты с лукавой улыбкой. Если он не ошибался, этим актёром был Жозеф-Франсуа. Франсуа. Красивое имя, на его вкус. Дети сидели возле сцены и смотрели широко раскрытыми глазами, забыв про свои тряпичные куклы.       — Non! Plus de passion! Elle doit trembler, mais pas s’effondrer!       Вот чистые размышления Чонвона — только поток мыслей, без действий, без «он сидел», без «вдохнул-выдохнул», без описания тела и комнаты. Только то, как у него в голове скачет, перебивает, возвращается, путается.       Один два три четыре пять шесть семь восемь. Восемь. Уже восемь. Почему именно восемь? Не семь — священное число, но, может, девять — конец цикла, или же десять — полнота. А может, цифр гораздо больше будет. Девятая скоро. Девятая будет ключевой. Или нет? Может, девятая — просто следующая ступенька, а конец где-то дальше. Сто восемь? Сто восемь жертв? Сто восемь — это много. Это целая жизнь. Чья?       — Encore une fois, je n'aime pas votre dessin!       Не моя. Пророчество было картой, без него я слеп. Может, там были ответы? Они знали. Знали, что я читаю по ней. Кто знал? Кто мог знать? Ушаков? Нет, Ушаков не знает, что это за книга. Или знает, но притворяется? Ландэ? Ландэ видел меня с ней? Не должен. Хотя он так интересовался. Но он мог слышать. Или кто-то из актёров. Запах. Тот запах. Человеческий. Не вампирский. Значит, человек украл. Вампиры и люди в сговоре? Могло ли быть такое? Не может быть, что люди так спокойно принимают вампира. Они наверняка имеют с ними дело. Зачем? А почему цифры? Почему именно цифры? Не символы и не руны. Арабские цифры.       Один два три четыре пять шесть семь восемь…       — Allez! Un, deux, trois, quatre! Un, deux, trois, quatre!       Канцелярия полагает, что жертвы связаны с театром и что убийца, убийцы из того же круга. Ритуал чего? Для чего? Бессмертие? Для чего им бессмертие? Сияние. Вечная жизнь. Зачем жить вечно? Зачем им тянуть? Чтобы увидеть конец? Конец чего? Конец империи? Конец Анны? Конец чего-то большего? Чтобы помнили? Чтобы боялись? Чтобы поклонялись? Или чтобы… чтобы стать частью вселенной? Чтобы исчезнуть в ней?       В репетиционный зал открылась дверь. Знакомый мальчик поклонился и привлёк внимание Ландэ.       — Nous avons un visiteur.       Ландэ поднял руку.       — Pratique sur.       За всю ту неделю, что Чонвон пробыл в театре, Ландэ никогда не покидал репетиционного зала, и если к нему кто-то приходил, то они разговаривали здесь, при всех. И тогда внутри Чонвона зажглась она: магнетическая искра, тянущаяся за желанием узнать, по какой причине и из-за кого он вышел. Ему бы хотя бы почувствовать запах. Чонвон решил не рисковать и поднялся с места спустя отсчитанные в голове пятнадцать секунд, однако не успел он дойти до выхода, как его окликнули. Сдержав порыв закатить от раздражения глаза, он обернулся. Это был Франсуа. Подведённые глаза ему несказанно шли, и Чонвон чувствовал притяжение, выведенное на зрителя, каждый раз, стоило им пересечься. Если актёры театра действительно замешаны в убийствах, то он мог понять, почему на них велись. Франсуа стал бы безупречным, успешным душегубом, возжелай он это.       — Что стряслось? Мне бы отойти на минутку по срочному делу.       — Я, кажется, подве’гнул ногу, monsieur. Можете ли вы посмот’геть?       Он подошёл ближе, и Чонвон сделал шаг назад. Франсуа был выше его на голову. Почему в этой империи все такие высокие? Он словно в стране гигантов. В стране сильных, высоких, очаровательных гигантов…       — Простите, мсье, мне нужно отойти на минутку. Присядьте и не напрягайте ногу, ей сейчас не нужна лишняя нагрузка. Если совсем болит, приложите к ней что-то холодное. Я быстро.       Чонвон спешно отвернулся, чтобы проскользнуть в дверь, и она захлопнулась перед ним. О небеса, испуг пронзил его сердце. Он почувствовал себя птицей с раненым крылом, не способной вылететь, ещё и с закрытой дверцей клетки, пока внутри неё не даёт проходу ловкий когтистый, зубастый хищник. Как же ненавистно чувство страха и беспомощности, преследующее его всю жизнь. Чонвон глубоко вдохнул, следуя правилам успокоения и медитаций, и повернулся лицом к лицу. Рукой Франсуа продолжил упираться в дверь. Тепло его кожи рассеивалось в воздухе и жаром отпечатывалось на его ледяной коже. Какие же у него холодные, сверкающие зелёные глаза.       — Вы не слышали, monsieur? Я подве’гнул ногу, и мне нужна ваша помощь. П’гямо сейчас. Monsieur Laane п’гиказал нам 'гепети’говать. Если вам нужно отойти, дождитесь monsieur.       Ну нет. Хороший ход, но нет. Ему сейчас показалось, или этот актёр пытается специально ему преградить путь?       — Вы слишком ловко управляетесь ногами для того, кто их подвернул, мсье.       Чонвон нахмурился. Как же страшно. Сердце стучало в глотке. Он не мог постоять за себя и проткнуть его чем-либо, хоть той палкой-тростью в живот, потому что ему всё ещё нужен сюда доступ. Вот же дрянь! Чонвон сам испугался своих мыслей. Ругательства приходили ему на ум крайне редко.       — П’гивык к боли, всё 'гади сцены, — невозмутимо сказал он.       — Значит, потерпите минутку, да? Особенно сидя на стуле.       Чонвон нервно улыбнулся.       — Нет. Как вы можете отказывать больному в лечении, monsieur le docteur? Это ведь на’гушает все п’гинципы 'габоты.       Франсуа недобро склонил голову, и его глаза сверкнули.       — Чьи принципы это нарушает? Не мои. Мне нужно отойти и освежиться. Может, в ваших увлечениях есть сопутствие в этом процессе, но в моих — нет.       — Таким, как вы, не нужно освежаться.       Вот же.       — А вы проверяли?       — Вы не умеете лгать, monsieur le docteur. Исходя из вашей лжи, смею п’гедположить, что вы замыслили что-то нечистое.       — Верно, уборную вряд ли можно назвать местом чистым.       — Вы…       — François!       Актриса, пучок которой распустился в обычную косу, вновь закрепляла всё острыми шпильками, её тоненькие балетные ноги ступали по полу носочками в чулках, лёгкое платьице не защищало от раннего мартовского холода, и даже так она была разгорячена и румяна после стольких репетиций танцевальной сцены. Франсуа прекратил мучать лекаря взглядом и выпрямился. Девушка заглянула между ними в недоумении.       — Je t’ai dit, j’ai tourné mon pied et suis allé chez le médecin.       — Je ne pensais pas que dans une telle situation, de l’aide pouvait être apportée.       Франсуа обернулся к ней. Актриса скрестила руки на груди. Чонвон сделал шаг в сторону, совсем крохотный. Может, она достаточно отвлечёт его, и он сможет…       — Il veut s'en aller.       — Laisse-le partir.       — Non, parce que Monsieur Landé est venu à Tu-Sais-Qui.       — Chut!       — Il ne parle pas français!       — Mais les murs ont des oreilles!       — Et pourtant je ne peux pas le laisser sortir. Nous parlons français, mais l’invité parle russe.       Дверь открылась. Чонвон несдержанно цокнул.       — Pourquoi restes-tu là? Je t’ai dit de répéter!       Чонвон мельком заглянул за спину вернувшегося Ландэ, пока за ним вероломно не закрылась дверь. Сердце застучало. Что это? Он осмотрел внимательно руководителя, который отчитывал своих актёров, и с каждым словом он вдыхал всё глубже и различал всё больше нот. Совершенно специфический запах. Там был вампир! Вампир! Ему нужно было выйти следом, чёрт побери этого Франсуа! Чтоб его!       — Monsieur, посмот’гите его ногу, — попросил, сохраняя всю вежливость, Жан. Затем отошёл к сцене и громко захлопал в ладони, чтобы подгонять актёров работать больше, интенсивнее, лучше; не отлынивать.       Чонвон упёрто, гневно уставился в глаза Франсуа.       — Идёмте. Сядьте.       — Как г’губо.       — С вами я церемониться не буду.       — Вы уже не хотите в убо’гную?       — Вы всё желание отбили. Садитесь и не отсвечивайте.       — Какой у вас непоэтичный жа’ггон. Вы точно в’гач, а не солдат?       — Сомневаюсь, что я похож на солдата. Разве что меня возьмут в армию под предлогом приманки, чтобы выставлять меня на поле боя для отвлечения внимания. Все подумают, что женщина потерялась. Вот умора.       Франсуа то ли усмехнулся, то ли фыркнул. Чонвон предпочёл не смотреть на него, заняться только ногой, поскорее сделать работу и выйти из зала на пару минут. Может, он по запаху сможет найти этого вампира. Вампир, вампир! О чём он говорил с Ландэ? Это же такая огромная зацепка. Если он никого не найдёт, то сможет спросить хотя бы о том, кем был гость… нет, это рискованно!       — Больновато.       — Вы же привыкшие терпеть боль? Ради искусства, да? Потерпите ради здоровья.       — У вас д’гяной язык и большое самомнение.       — Не больше моего мочевого пузыря.       — Quoi?       — Найдёте это слово в разговорнике, — проверив всё, что можно, и убедившись в своих мыслях, Чонвон опустил ему штанину и встал. — Всё с вашей ногой в порядке. Даже мазать не нужно. С вашего позволения, я всё же отойду.       На этот раз ему никто не препятствовал, но, вот беда, по запаху обнаружить вампира не удалось, а спрашивать о нём кого-то из сотрудников он не решился. Этой же ночью перед сном к нему нагрянул камердинер и принёс воды, а также сообщил, что Её Величество распорядилось ему об поездке в Академию Наук, чтобы хоть немного создать видимость его фальш-миссии в столице. Только этого не хватало. Первым рабочим днём перед Академией он ехал в эскорте и мрачно глядел в окно. Георгия не отозвали от сопровождения, и хочешь не хочешь, приходилось терпеть его присутствие, но со дня кражи он проживал в муках, что достойны только самых отпетых преступников.       — Я уже говорил вам, господин, что я не могу не сопровождать вас. В театр позволительно в виде исключения, но в Академию нет возможности вас отпускать одного.       — Скажите, Георгий, вы не знаете, с кем ведёт общение мсье Ландэ? — прервал его стенания Чонвон.       — Меня не посвящают в такие подробности.       — Я спрашиваю: вы не знаете, с кем он ведёт общение? Вы ведь наверняка что-то слышали и видели. И вы прекрасно знаете, почему я спрашиваю вас об этом. Если вы не хотите препятствовать моей работе и не хотите, чтобы я докладывал об этом, то скажите мне всё, что вы заметили.       Георгий насупился нерешительно и помолчал ещё с минуту, глядя в пол берлины, потом тяжело вздохнул и заговорил тише, почти шёпотом, чтобы возница впереди не услышал:       — Я не шпион, господин, вы знаете. Меня приставили к вам смотреть, чтобы вы не сбежали и чтобы никто не подобрался к вам. Но… но… я знаю, что я вам боле нежелателен, и я клянусь материнским сердцем, что не имею отношения к вашей пропаже, и я… я хочу вам помочь, — он наклонился ближе, опёршись локтем о колено. — Иногда мсье Ландэ не возвращается в покои. Недавней ночью я занимался горшком и отметил, что в его покоях стоит разговор. А затем мсье Ландэ покинул покои.       Георгий замолчал, нервно потирая ладони. Чонвон задумался. Проследить за Ландэ ночью, когда к нему приставлены дозорные? Звучит как отвратная идея. Но её стоило обсудить с генералом Ушаковым. С другой стороны, всё это могло быть подстроено, и убийства эти — не более чем часть интриг и переворотов. Георгий вдруг продолжил:       — Ещё. Вчера вечером, когда вы были в театре, я остался здесь. Через час после того, как вы уехали, из дома вышел граф Апраксин. Его не сопровождал ни один слуга, как это было обычно. Он прошёл к заднему входу, где обычно стоят экипажи, и там его ждал кто-то в капюшоне. Их речь была русской, но мне не удалось разобрать ни одного слова. Я думал подойти ближе, но снег хрустел слишком громко, и я боялся попасться. Простите…       — Может, вы услышали какие имена? Ради чего господину Апраскину встречаться с кем-то в таких условиях?       — Мне не знать, господин. Имён я никаких не слышал, совсем ничего. Простите.       — Всегда стоит опасаться влиятельных и привлекательных людей, — хмыкнул Чонвон. — Они вызывают наименьшие опасения. Приму ваши слова к сведенью.       Георгий неловко посмеялся.       — Мне кажется, вы тоже вполне подходите под это описание, нет?       Чонвон высоко поднял подбородок, смотря на своего протеже.       — Отличие в том, что я не человек.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1731, март

      Анна Иоанновна не покидала покоев уже вторые сутки. Болезнь повергла её сокрушительно и бесповоротно, и не было ни одного решения у местных лекарей, что почти безвылазно обитали в её покоях, отлучаясь лишь для того, чтобы раздобыть ещё лекарств или посоветоваться с коллегами. Аннушка получила увольнительную и в тот же день отправилась в Академию наук, чтобы получить в библиотеке несколько книг для личного чтения и несколько — для обучения детей. Во дворце настроение витало сомнительное. Слуги бдили, фрейлины постоянно ругались между собой, их дети стали ещё более капризными и невежественными, и каждое вежливое слово от них, будь то приветствие или просьба, звучали унизительно.       Один из слуг — как бы она ни старалась, она не могла запомнить всех по именам, но большая часть ей казалась премилой — попросил её явиться в покои к Её Величеству. Она выполнила просьбу безотлагательно и даже не решилась зайти к себе в покои, чтобы оставить книги, потому как путь не слишком близок. В комнате было душно и затхло, шторы опущены, воздуха не хватало. Она положила книги на мягкую банкетку и осмотрела лекарей, обратилась к императрице.       — Доброго здравия, Ваше Величество. Как вы? Совсем плохи?       Мокрое полотенце на её лбу полыхало.       — Ох… милочка…       — Не напрягайтесь, Ваше Величество, — попросил пожилой лекарь. — Вам сейчас нужен покой.       — Я могу вам чем-то быть полезна?       — Аннушка, — послышался голос. В покоях была и фрейлина Бенигна, мать троих деток на её попечении. К ней она относилась с особой благоговейностью.       — Да, Ваша Милость? Что стряслось?       — А вы можете позвать своего жениха, чтобы он помог?       — Вы сомневаетесь в моих умениях? — спросил ворчливо старый лекарь. Аня неловко взглянула на него.       — Ни в коем разе, но чем больше лекарей сумеют её пронаблюдать, тем быстрее мы её вылечим, разве нет?       — Человек должен наблюдаться у одного лекаря!       — Послушайте, Аннушка, можете ли вы его позвать?       — Я не знаю… у меня нет с ним связи, я не могу ему даже отослать письмо, если уж кто ему бы и сообщил, он бы помог! Он у меня чистое сердце, бескорыстное. Умелые руки. Светлая голова, он столько знает о траволечении и врачевании!       — Ох, кто же может передать ему… — задумалась Бенигна. — Генерала давно не видно во дворце, а иные и не покидают стен. А! — её глаза загорелись. Аня пригляделась к ним. Да, её кожа пострадала от оспы и постарела она слишком рано, но глаза — глаза выдавались в неё молодую девушку, что ещё не дожила до тридцати! Вся жизнь была у неё впереди! И она продолжила мысль: — Я вспомнила, Её Величество распорядилось, чтобы он посещал Академию наук ближайшее время. Дорогая, у вас сегодня увольнительная, вы меня простите, но посодействуйте…       Аня кивнула много-много раз.       — Я буду рада! Я так скучаю по нему… я с радостью навещу его в Академии и передам вашу просьбу. Тогда мне стоит спешить!       — Благодарим вас, милочка, пусть Бог оберегает вас на пути!       — …И всё же я считаю, что один человек — один лекарь, — проворчал мужчина. — Тем более такой молодой… молодой лекарь — беда пациенту.       — Вы не поверите, господин, но её жениху во много раз больше лет, чем вам.       — Да что вы! Он в таком случае мертвец, не иначе!       — Как знать…                     Аня вошла в здание Академии наук на Васильевском острове через главный вход — высокий портик с колоннами, уже покрытый копотью от печей и уличного дыма. Внутри было холодно и гулко, сверкал мраморный пол, высокие потолки в лепнине, длинный коридор впереди, по обе стороны — двери кабинетов и аудиторий. Потеряться можно запросто. По стенам висели портреты Петра I и Лейбница, карты звёздного неба и гравюры с анатомическими рисунками. Свет падал через высокие окна, но его было мало, мартовский день выдался серый, пасмурный.       Она спешила, почти бежала, каблучки стучали по мрамору. Навстречу попался молодой человек в чёрном камзоле, с папкой под мышкой — вероятно, студент или адъюнкт.       — Простите, сударь, — Аня остановилась, чуть задыхаясь. — Где я могу найти господина Яна Ярославского? Э-э, простите, точнее, Ян Чонвона, Ян Чонвона! Восточный учитель, приехал по приглашению Её Величества. Мне очень срочно нужно его увидеть.       Молодой человек оглядел её с ног до головы.       — А он вам зачем? Он ваш фаворит?       — А?       — Говорю, симпатичен вам?       — Что вы! То есть, конечно, он мой жених, не обессудьте. Мне нужно знать, где он.       — Вот как. Он сейчас в библиотеке, в читальном зале на втором этаже. Идёте прямо по коридору, потом лестница направо, вторая дверь налево. Там сейчас профессор Миллер читает лекцию. Старайтесь не вломиться и не сорвать её.       — Благодарю вас! — Аня сделала быстрый реверанс и побежала дальше.       На втором этаже коридор уже был уже, стены обшиты тёмным деревом, вдоль них стояли шкафы с книгами за стеклом. Дверь в читальный зал оказалась приоткрытой. Изнутри доносились голоса. Аня осторожно заглянула.       Зал оказался просторным, с высокими потолками и двумя рядами длинных столов. На столах расставлены свечи в бронзовых подсвечниках, чернильницы, перья, стопки бумаг. У дальней стены стоял высокий мужчина в тёмном сюртуке. Очевидно, именно он был профессором Миллером, и читал он лекцию на немецком языке. Студенты и адъюнкты сидели за столами, записывали. Разглядеть суженого было просто — один лишь силуэт был с такими яркими белыми волосами. Он читал толстую книгу в кожаном переплёте, волосы были собраны в хвост, халат чуть сполз с плеча. Он был один за своим столом, никто рядом не сидел. Какое чудо. Но можно ли ей присутствовать на лекции?       Она покинула аудиторию и решилась дождаться конца. Простоять пришлось с полчаса. Студенты стали покидать аудиторию первыми. Чонвона всё не было. С последним студентом она заглянула внутрь…       — Herr, можете ли вы подойти?       — Да, профессор.       — Что вы. Вы ведь тоже professor, не так ли?       — Верно. Чем вам обязан?       — Заметил, вы читаете Мольера.       — Да, — кивнул Чонвон, опуская взгляд на книгу. — В последнее время увлёкся театром. Решил ознакомиться с творчеством Мольера, нашёл, вот, «Мещанина во дворянстве». Если не ошибаюсь, дворцовый театр как раз специализируется на высокой комедии Мольера. А вы знакомы с его творчеством?       — Более чем. Вы увлекаетесь литературой? Может, пишете сами?       — О, право, я думал об этом, но мне не хватает уверенности и опыта для того, чтобы начать писать что-то своё. Потому пока я читаю чужие очерки и рукописи.       Профессор Миллер упёрся бедром в стол. Стал профессором в двадцать пять. Весьма молодой возраст для профессии такого рода, как думалось Чонвону. С другой стороны, здесь бомбардиром назначают детей четырёх лет от роду… чего ожидать… Профессор пронзительно, настойчиво разглядывал его поверх очков, и Чонвон неловко поправил халат на плече, отметив взгляд, что проводил это движение.       — Вы когда-то участвовали в салонах?       — Не приходилось.       Профессор достал из внутреннего кармана своего камзола небольшую открытку и протянул ему. На ней каллиграфично был указан адрес и название литературного салона, а также время следующей встречи. Он осмотрел открытку со всех сторон, вложил между страниц книги и поднял взгляд на профессора.       — Приглашаете меня в салон?       — Там буду не только я, и, по правде говоря, я туда захаживаю лишь иногда как переводчик с русского на немецкий; и всё же они набирают поэтов и писателей, потому я бы порекомендовал вам присоединиться. Контингент там своеобразный. А ещё предполагаю, что между вами и членами салона гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Ну, стоит ли нам вас ждать?       Следующая их встреча пройдёт как раз завтра вечером. Поэты и писатели. Мысль некая протекала вдалеке, касалась его разума совсем хлипко, будто нечаянно, и он не мог ухватиться за неё, и внутренне чувство тем не менее чётко уверяло: стоит.       — Полагаю, да, профессор. Увидимся завтра. Нужен ли определённый внешний вид? Как видите, я не фанат местной моды, предпочитаю оставаться верным родным краям. Не вам ли понимать, как важно помнить о своих корнях.       — Не беспокойтесь, вас примут в любом виде. Это неофициальный салон. Пробный.       — В таком случае будет приятно навестить салон. Благодарю за приглашение. Хорошего вам дня и спасибо за лекцию.       — Gern geschehen. Bis später!       Аня сделала шаг внутрь, стараясь не скрипеть половицами. Чонвон наконец покинул аудиторию и столкнулся с ней в коридоре, удивлённо отшатнулся, не веря своим глазам. Вот где-где, а тут он с ней встретиться не ожидал. И был не слишком рад встрече — уж это она поняла, но придавать внимания не стала. Были дела поважнее. Глаза его вспыхнули красным на секунду, потом потухли.       — Анюта, — произнёс он одними губами, затем его голос обрёл силу. — Что случилось? Ты одна?       Она кивнула.       — Её Величеству плохо. Очень плохо. Они просят тебя прийти. Срочно. Я… я не знаю, что делать. Другие лекари не справляются. Госпожа Бирон попросила тебя прийти, и я пообещала, что поговорю с тобой. Ты можешь прийти сегодня?       Чонвон молча и немного заторможенно кивнул. У него был выбор?

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      — Может, всё-таки парик?       Спектакль назначен на десятое марта, в день яркого голубого полнолуния, если верить астрономическим подсчётам. Георгий стушевался, как только господин повернулся к нему с привычным, усиленным выражением неприязни, строгости и злости. В который раз не получилось. Как же ему не понять, что все светские вечера должны сопровождаться нарядами с иголочки, по последней моде? Встречают по одёжке! В их реалиях нужно было одеваться соответственно статусу, а господин так этому противился, будто от того, что он наденет парик, его хворь заберёт и прикует к постели!       — Я пойду так, как считаю нужным, и сопровождение мне не нужно. Вы лучше останьтесь здесь и следите за всем.       — Да, господин. Как скажете.       — К тому же профессор Миллер…       — Вы же понимаете, господин, что все говорят так, но всегда люди смотрят за тем, насколько хорошо вы подготовились к встрече и как относитесь к ней, насколько она для вас важна. Это проверка!       — Пусть будет так.       — …Вы наденете парик?       — Нет!       Бело-синий халат с золотой вышивкой чешуи драконов был завязан синим поясом с кисточками. Камердинер расчесал ему волосы и только заколол передние пряди на затылке брошью в виде бабочки, чьи крылья обложены сверкающими камнями. Перед отъездом ему нужно было снова выпить флакон крови, и пусть он не одобрял такую частую и назойливую «заботу» Её Величества, но препятствовать попросту не мог.       Литературный салон расположен внутри библиотеки Академии наук, и встреча назначалась на семь вечера. Солнца уже не видать, темнота поглотила столицу, превращая её в пристанище монстров, хтоней, упырей и, в крайнем случае, душегубов. Он среди них мрачная белоснежная Морана, и его бело-синие одежды обращали призраком, что любознательный жилец выглянет в окно, встретится с ним глазами — и околеет от холода. Время от времени он доставал из-за пояса где раньше хранилось пророчество приглашение, рассматривал поблескивающие на свету фонарных столбов буквы.

Зерцало Словесности имеет честь пригласить

Вас, любезнейший гость,

на вечер бесед и чтения в пятницу, 10 марта 1731 года в семь пополудни

в библиотечной зале Академии наук на Васильевском острове, второй этаж, третья дверь налево от главной лестницы

Темы вечера: «О новой силе русского слова» и «Тайны французской музы»

Просим соблюдать пунктуальность и не являться без приглашения.

С почтением, от имени собравшихся, К. Н.

      Вечер был морозным и безветренным; фонари на цепях покачивались, отбрасывая длинные тени на снег. Он поправил ворот халата и шагнул внутрь Академии. Караульный у ворот молча кивнул, его имя и внешний вид, без труда остающийся в памяти, открывали двери без лишних вопросов. Вестибюль встретил холодом мрамора. Тусклые лампы светили в пустых коридорах. Изредка виднелись сотрудники охраны здания, а так — тишина и мрак. Каждый шаг встречался эхом. Чонвон поднялся по широкой каменной лестнице на второй этаж. За окнами длинного коридора чернела Нева, увлекая в свои глубокие опасные воды. Третья дверь налево от лестницы. Уже знакомая библиотека.       Самая обычная непримечательная дверь. Чонвон осмотрелся вокруг, словно собираясь ступить на запретную землю. В библиотеке больше никого не было. И всё же тревога слегка подогревало сердце снизу. Обычно и без того тихое и укромное место теперь выглядело почти что заброшенным.       Он тихо постучал дважды и сложил руки перед собой. Теперь нагнали заботы о внешнем виде. Давящая ситуация. Достаточно ли хорошо, достойно он выглядит? Пусть это не было в его интересах, потому что его единственный интерес — жить свободно и независимо, и всё же при жизни в обществе определенного статуса невольно задаёшься вопросами и поддаёшься сомнениям, взятым со стороны; пробуешь надеть чужие очки, как дитя, примеряющее отцовскую одежду. Дверь открыл молодой человек в чёрном камзоле, проверил пригласительный билет, молча поклонился и отступил в сторону.       Запах!       Этот!       Запах!       Литературным клубом заправляли вампиры.       И настроены они были не слишком гостеприимно.