Инь и Ян: пророчество о коте, змее и вороне

Кто питается плодами и корнями, праведным путем полученными от праведных, тот никогда не лжет, никогда не жаждет телесных радостей.

Кто ест затейливые кушанья, вкусно состряпанные, поданные другими, кто любит рисовую пищу, — тот ест, о Кассапа, то, что оскверняет.

— Это запрещение скверного не приму я, — так ты сказал, о брахман, любящий рисовую пищу, вкусно приправленную птичьим мясом… Тебя я спрашиваю, о Будда, как ты учишь, каков твой устав об оскверняющем?

— Разрушение жизни живых существ, убийство и заклание, удавление и похищение, ложные речи, обман и обольщение, недостойное слово и прелюбодеяние, — вот что оскверняет человека, а не скоромная пища.

Амагандха сутта. «Оскверняющее»

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1730, август

Троицкосавск

      На накрытом столе стояли три вазы цветов. В самой серёдке полевые цветы от хозяина дома; в вазе с правого конца — домашние эхинацеи батюшковой жены во всём своём сиреневом очаровании; с левого края стояла ваза, наполненная жёлтыми хризантемами. Её даритель сидел смурной за столом, ни разу не взглянув ни на хозяина дома, ни на его суженую, которым каждая старушка желала любви, процветания и хорошей жизни в столичном городе. За столом сидели только самые ближние: учителя, друзья Анны, батюшка с женою и детьми. Остальные лишь наведывались к ним с гостинцами, желали успехов, благословляли их союз. Столько гостинцев они уж не увезут, да придётся оставить здесь, благо было кому ими воспользоваться.       Анна и впрямь воспряла духом, в неё будто вселилось новое начало, и преклонное поколение поговаривало о том, что она могла носить ангельское дитя. Вся она светилась изнутри, одаривая светом окружающих. Друзья её считали, что она оправилась от смерти матери, и были благодарны за это всему небу и Богу. Жизнь чувственно налаживалась. Сегодня хозяюшкой выступала в гостевой Анна: она заботилась об удобстве гостей, передавала им блюда, наливала воды иль вишнёвки, справлялась о самочувствии пожилых и болтала с друзьями. Божена и Милен сидели рядышком, между их плечами едва разилась щёлочка пространства, их тянуло друг к другу нитями влюблённости.       — Какое чудо, что вас позвали в столицу. Мы всегда знали, что вы достойны вослужить лучшим.       — Спасибо, — смиренно улыбнулся Ян.       — А не кажется ли это подозрительным, ась? — наклюкавшись настойки, уже изрядно пропотевший, спросил дедуля, шевеля усами. — За вами отправили целый конвой. Королевский! — он хрюкнул в усы, плечи сотряслись, как от икоты. — Нечисто тут чой-то. Ох, нечисто! Да я ж не говорю, что недостойны… да вот крестьяне же ото ж всё-таки. А едут в королевских конвоях. Где ж видано! Слухайте… а если письмо подделано?       — Что ты такое говоришь, усатый хмырь? — шикнула его жена не слишком-то и тихо.       — Мы понимаем ваши опасения, — кивнул Ян, с мягкостью взглянув на бабушку, желавшую их защитить. — Мы думали об этом, когда получили и первое письмо из столицы, ответное. Было бы странным, если бы нам Его и Её Величества отвечали в переписке… всё же этот метод не равен аудиенции. Однако же мы всё равно желаем испытать этот риск. И…       Анна погладила пальцами его дрожащую ладонь, лежащую на колене.       — И мы решили, что даже если новая императрица нуждается не только в нашем призвании, но имеет на нас свои личные цели, мы примем их с достоинством, потому что наша совесть и имя чисты, — ответила за него как на духу Анна. — Везде сейчас есть риск. Мы не можем отказываться от шанса улучшить нашу жизнь из вечного страха. Я поняла это, когда не стало матери, и теперь могу это признать. Я бы не хотела отказываться от столицы только потому, что переписка с императором, а теперь с новой императрицей кажется чем-то несусветным. Жизнь не стоит на месте и движется вперёд, и мы должны следовать за ней. Тем более что… кто говорил, что они не шлют ответных писем?       Сидящие за столом переглянулись; кто-то пожал плечами и развёл руками, кто-то справедливо кивнул.       — Замечено верно. И всё же…       — Мы обещаем, что будем осторожны, — улыбнулся Ян, надеясь, что его слова воспримут как просьбу не продолжать этот разговор. Анна сжала его ладонь под столом в одобрении, и они посмотрели друг на друга, предаваясь улыбкам.       Александр встал из-за стола, признав, что наелся, и покинул дом. Его тарелка осталась девственно чиста.       Королевский конвой прибыл спустя две недели после получения письма. На замену к ним в город выслали двух учителей из соседних, более образованных регионов, которые добровольно вызвались участвовать в одухотворении крестьянской молодёжи. Сии действа поддерживали дух просвещения европейской моды, а потому грамота стала поощряться, пускай ещё многие и многие регионы, ведь крепостное право не подразумевало грамоту; однако часть из них соглашались, если крестьяне оставались при службе и работе. Тщательно проверив учителей, Ян доверил учащихся им и в последний вечер провёл прощальное занятие в общем классе. Присутствовали все от мала до велика: сёстры, братья, друзья и подруги. Они совместно отодвинули столы к стенам и придвинули скамьи в середину, садясь в кривой круг, долго играя в игры, бросая мячи, общаясь. Они вышли в последний раз на улицу, чтобы насладиться природным веянием и ароматом приближающейся осени, а затем они стали писать сказки и стихи, и большинство из них были подарены учителю Яну и учительнице Анне.       С трепетом сердца Ян вкладывал одно за другим их сказки и стихи в свою книгу пророчеств, раскрыв на первой странице своего путешествия в северной империи, думая о том, что будет перечитывать их множество лет, десятилетий, веков раз за разом. Затем он связал книгу лентой и уложил под подушку, чтобы не отпускать далеко и спрятать по утру под одежду.       Это была последняя ночь, когда они с Анной спали раздельно.       В планах возвращаться обратно в ближайшие годы не было. Дорога в столицу займёт не меньше полугода, и им придётся сменить множество постоялых дворов, прежде чем они прибудут на место. Всё утро прошло в суматохе. Ян в дорогу выбрал тёмно-синий лёгкий халат с вышивкой облаков и журавлей, завязал высокий светлый хвост чёрной шёлковой лентой и последний раз оглядел свой скромный сундук. В него уложил самое необходимое: три его халата, ларец с травами и эликсирами, серебряный игольник, все их средства, коих накопилась достойная сумма. Анна стояла смущённая, что её вишнёвый сарафан, и следила, чтобы гонец аккуратно загрузил её сундучок с иконой Спаса Нерукотворного в серебряном окладе, шкатулкой с сушёной эхинацеей, дневник и письма матери. Под конец она добавила маленький мешочек с хризантемами, которые вчера подарили дети.       У крыльца собралось человек двести — почти весь Троицкосавск. Крестьяне, буряты, казаки, купцы, даже отец с кадилом. Дети держали в руках жёлтые хризантемы, а старуха Марфа, вытирая слёзы подолом, всё повторяла:       — Дети мои, берегите себя… Берегите друг друга…       Мальчишки-ученики толкались впереди, один из них протянул дядю Яну самодельный деревянный амулет в форме лотоса:       — Чтобы дорога была лёгкой, учитель!       Ян взял амулет, прижал к груди и молча кивнул. Слов не находилось. Анна, бережно улыбаясь, обнимала подруг, а они проливали слёзы не скрываясь. Сколько невзгод и счастья они пережили вместе — не сосчитать. Они были что сёстры, которых разлучили на пути в мир людской. Линии судьбы расплели их путь на раздельные ветви, и всё же их сердечное родство обрело друг друга. Божена поцеловала Анну в лоб, её яркие глаза сияли пуще прежнего.       — Мы будем писать, — шептала Анна, — каждую неделю, обещаю. Мы будем рассказывать вам обо всём… пусть судьба явит нам посыльного, и мы отправим столько писем, сколько смогут унести.       Батюшка благословил их, окропив святой водой из серебряной чаши, и воздух наполнился запахом ладана и мокрой земли. Влажные волосы прилипли к коже лица, вызывая у возлюбленных улыбки. Купец Лушников вручил им узелок с сушёной рыбой и ююбой. Когда берлины с императорским гербом подъехали к крыльцу в молчаливом намёке заканчивать прощания, толпа затихла. Капитан-лейтенант Сомойнов, высокий и строгий мужчина в зелёном мундире Семёновского полка, вышел и поклонился. До чего он был силён и статен! Русые усы его были закручены, одет он был так тепло, что невольно задумываешься, не дурно ли ему на солнце.       — Уважаемый Ян Ярославский, уважаемая Анна Волкова, Её Императорское Величество ждёт вас. Пора. Путь нам предстоит долгий.       — Именно, уважаемый! — вдруг из-за спин молодых буркнул дедушка. — Путь долгий будет и без того. Дайте же нам проститься с дорогими нам людьми, уж мы-то не сыграем роли в долготе!       Капитан фыркнул в усы и с прищуром осмотрел толпу собравшихся, после чего чуть опустил голову в смирении.       — И всё же прошу вас не задерживаться.       — Эй, ты чего ревёшь? — услышали они голос молодой девочки, ученицы. Она обращалась к своему старшему брату из класса дяди Яна, и тогда все увидели, что он едва сдерживает слёзы, весь покрасневший. И тогда заплакали все без разбору.       Ян никогда бы не подумал, что эти высокие, рослые и гордые юноши будут стискивать его в объятиях и реветь, что малыши, рождённые на свет. Он похлопывал их по плечам и спинам, слушая неразборчивые смешанные мольбы и слова прощания. Анна пошутила, что благодаря им на голове у учителя появилось много седых волос, и юноши глупо извинялись, заставляя Яна неловко смеяться и качать головой. Они извинялись за то, что глумились над ним, не ценили, что теперь в страхе ждут следующих уроков с незнакомцами. Ян понимал их, и сердце его сковывало льдом тоски от расставания.       — Вы действительно наш ангел, дядя… нам так жаль…       — Мне тоже, — приговаривал он, — мне тоже.       Что сказать — волосы Яна действительно стали покрываться сединой. Словно каждый день жизни вымывал из него все цвета, как чернила с бумаги. Ресницы и брови его светлели вместе с глазами. Он и впрямь становился что ангел, и его неумелая улыбка была тому лишь кованым подтверждением.       Чуть юноши отлипли от него и создалась прорезь меж их рослыми телами, зоркий глаз Яна выцепил среди толпы родной лик. Саша стоял у их дома, упершись плечом о боковую стену, и хмуро глядел за сценой прощания. Ян попросил его пропустить, и жители позволили ему проститься со своим ребёнком в одиночку, и град слёз ныне настиг бедную Анну, что сама едва сдерживалась. Саша опустил взгляд в пол, а когда увидел подол халата и обувь дяди, увёл взгляд вбок и отвернул голову, напрягая острую линию челюсти. Ян мягко улыбнулся ему. Его сын вырос. Это давно стоило принять и отпустить.       — Мне приятно, что ты явился, Александр, — как можно мягче прошептал Ян. — Наше прощание должно сохраниться на хорошей ноте. Ты доказал мне, что уже вырос, и множество раз доказывал, но все мы, старики, слепы. И я не исключение. Воспитывая тебя, переживая многие невзгоды, я привык к тому, что должен оберегать тебя во что бы то ни стало. И вот как, оказывается, меняется жизнь. Я переживал это множество раз в роли наблюдателя, но как же всё удивительно проживать по-настоящему.       Саша не выглядел растроганным или вовлечённым. Он по-прежнему хмуро смотрел в сторону и почти не моргал. Яну не нужен был ответ.       — Я рад, что именно ты был моим сыном. И теперь наш дом принадлежит лишь тебе. Мы будем рады получать от тебя письма. Я буду молиться, чтобы ты обрёл покой и нашёл себе невесту, достойную тебя. И я благословляю любой твой выбор, потому как доверяю тебе, как самому себе, — Ян замолк на какое-то время, вслушиваясь, как плач за спиной медленно превращается в смех. — Ты был прав. Я не сумел стать тебе достойным отцом и, конечно, не сумел заменить тебе мать. Никто не способен заменить нам мать, — Ян обернулся, чтобы вновь увидеть лицо Анны. Она улыбалась и смеялась, держа за руки жену батюшки, слушая её наставления. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через множество трудностей, и что я приложил к этому усилия. Надеюсь, что теперь, когда меня не станет здесь, ты наконец-то обретёшь покой.       Ян чувствовал сковывающую боль изнутри, но знал, что это действительно те слова, которые нужно было услышать сыну. Он отошёл от дома и направился ко всем, чтобы отправиться в долгий путь, солнце поцеловало его в макушку и нагрело хвост, заставляя седые пряди искриться.       — Отец! Стой…       Ян остановился, и сердце его так же остановилось. И он, затаив дыхание, обернулся. Саша успел стереть единственную слезу на щеке. Ян через неведомую силу улыбнулся ему и слегка поклонился, выражая ему уважение.       — Будь счастлив, сын. Пусть всё будет так, как ты желаешь.       И Ян, и Саша знали, что больше всего он желал, чтобы папа всегда был рядом, даже если отношения их были непросты. И Ян, и Саша знали, что этому не бывать.

И северная луна в девятый раз кровью окрасится,

чёрный кот войдёт в сад, где золотом змеи блестят.

По велению той, что держит жемчужину в ледяной руке,

он станет тенью у трона и пером в руке.

Он разобьёт кольцо змеиных песен,

но огонь вздымет крылья над рекой из стекла и льда.

Спаситель обвинён в пожиратели света,

и чёрному коту суждено стать пеплом на снегу.

      Берлина тронулась, и они впервые в жизни покинули Троицкосавск. Сначала всё было привычно: пыльная дорога, запах полыни, крики чаек над Селенгой, что ещё долго провожала их своим журчанием. Затем городок остался позади, и перед глазами распростёрлась степь — бесконечная, жёлто-зелёная, с редкими юртами и табунами лошадей на горизонте. Анна рассматривала пейзажи и тревожилась. Ян вчитывался в строки пророчества и размышлял о том, какие новые приключения, опасности, невзгоды и радости оно принесёт. Время от времени он возвращался к картине чудного замка в огне и держал в сердце глухую тревогу. Не будет ли их путешествие слишком опасным? Не подвергает ли он этому свою возлюбленную? Ответов у него пока нет. И вряд ли они будут, пока пророчество не сбудется и краски не проявятся на полотне.       — Как же там чудесно, смотрите, дядя! — она указала вдаль, положив ладонь на окно. Ян отвлёкся от книги, из-за уха опустилась прядь. Она показывала ему раскинутые долины, в которых до сих пор стояли юрты, и было их больше, чем она когда-либо видывала за свою жизнь. — И подумать не могла, что подобных жилищ столь много! Интересно, каково там жить…       — Я могу вам поведать, — мягко ответил Ян, закрывая с осторожностью книгу и перевязывая её накрепко, убирая под одежду чуть смущённо, стараясь не раскрыть наготы тела. — Я ведь и сам давным-давно жил в них, когда города ещё не обосновали.       — Прошу, расскажите! — глаза её загорелись.       Внутри берлины пахло новым сукном и кожей. Сиденья были обиты тёмно-зелёным бархатом, по краям лежали мягкие подушки, как в богатой избе, и всё же каждое здесь чувствовалось чужим: герб с двуглавым орлом на дверце, медные фонари, лёгкий стук копыт шести лошадей и поскрипывание рессор. Ничто им более не напоминало о доме, и беспокойства о том, как они, крестьяне, сумеют влиться в общество аристократов, оттеснялось разговорами о бессмыслицах и воспоминаниях. Капитан Сомойнов ехал впереди вместе с сопровождающими гвардейцами, охраняющими берлину спереди и сзади.       Дорога уходила на запад. Сначала вдоль сверкающей, как расплавленное серебро, реки, потом свернула в степь. Ветер бил в окошко, принося запах высохшей травы и далёкого дыма от бурятских костров. Анна то и дело выглядывала: вот пролетела стая журавлей, вот мелькнул одинокий всадник на горизонте, вот показался первый перевал. Не было ничего более захватывающего, чем ощущение полёта сквозь неизведанное. Берлина, покачиваясь на рессорах не меньше колыбели для дорогого дитя, несла их по узкой дороге, вьющейся вдоль реки. Ян молча следил за девичьим лицом, освещённым лучами, проникающими через маленькое окошко, завешанное лёгкой занавеской. Их то покачивало, то трясло на камнях, и солнце скользило по её лицу и сарафану мягкими пятнами, зажигало лазурные глаза. Она то и дело приоткрывала занавесь, вдыхая свежий ветер и высохшую полынь.       Дорога до первого пункта длилась шесть дней, и каждый из них был наполнен монотонным стуком колёс по пыльной земле, прерываемым короткими остановками на ямских станциях со скромными избами и конюшнями, где меняли лошадей. Они ехали с рассвета до сумерек, покрывая по пятьдесят-шестьдесят вёрст в день, и капитан Сомойнов, скакавший впереди с двумя гвардейцами, то и дело отдавал команды привала. Утром на остановке с ночи разводили костёр, и Анна варила чай с сушёным женьшенем из их запасов. Размять ноги было так приятно после езды, и они с Яном гуляли вдоль дороги, любуясь цветами, и Анна нередко опускалась на корточки, чтобы рассмотреть их ближе. Ни один из них она не разрешала срывать, заботясь о природе.       Они ели хлеб, сало, вяленую рыбу и ююбу. Обедали на ходу, разложив еду на маленьком столике. Анна резала маленьким ножиком сыр и огурцы, а Ян скрашивал их путь рассказами о травах, растущих по обочинам, отличая их по одному лишь взору; он рассказывал, как полынь помогает от лихорадки, дикий лук — от простуды; ведал ей об истинах траволечения и что сборник определённых трав может излечить даже от неплодия. Анна слушала его рассказы и запоминала, что могла, иногда доставала свой блокнот и записывала углём рецепты. Ужинали на станции, где ямщики предлагали щи или кашу. Перед сном они сидели рядом, Анна клала голову на его плечо, и…       — Она же сказала ему: «И этого-то понять не можешь! Пришёл ты в дом этот, и в горницу мою вошёл, и застал меня в неприбранном виде. Если бы был в нашём доме пёс, то учуял бы, что ты к дому подходишь, и стал бы лаять на тебя: это — уши дома. А если бы был в горнице моей ребёнок, то, увидя, что идёшь в горницу, сказал бы мне об этом: это есть у горницы очи. А что сказала тебе про отца и мать, и про брата, что отец мой и мать моя пошли взаймы плакать — это пошли они на похороны и там оплакивают покойника. А когда за ними смерть придёт, то другие их будут оплакивать: это — плач взаймы. Про брата же тебе так сказала потому, что отец мой и брат — древолазы, в лесу по деревьям мед собирают. И сегодня брат мой пошел бортничать, и когда он полезет вверх на дерево, то будет смотреть сквозь ноги на землю, чтобы не сорваться с высоты. Если кто сорвется, тот с жизнью расстанется. Поэтому я и сказала, что он пошел сквозь ноги на покойников глядеть», — читала Анна.       — Говорит ей юноша: «Вижу, девушка, что ты мудра. Назови мне имя своё», — продолжал Ян.       — Она ответила: «Зовут меня Феврония».       — И тот юноша сказал ей: «Я слуга муромского князя Петра. Князь же мой тяжело болен, в язвах. Покрылся он струпьями от крови злого летучего змея, которого он убил своею рукою. От своей болезни искал он исцеления у многих врачей, но никто не смог вылечить его. Поэтому повелел он сюда себя привезти, так как слыхал, что здесь много врачей. Но мы не знаем ни имени, ни где они живут, поэтому и расспрашиваем о них».       — На это она ответила: «Если бы кто-нибудь взял твоего князя себе, тот мог бы вылечить его».       — Юноша же сказал: «Что это ты говоришь — кто может взять моего князя себе! Если кто вылечит его, того князь богато наградит. Но назови мне имя врача того, кто он и где дом его».       — Она же ответила: «Приведи князя твоего сюда. Если будет он чистосердечным и смиренным в словах своих, то будет здоров!»       Уставая, Анна закрывала глаза, поднимала ноги на сиденье и облокачивалась на возлюбленного, слушая его тихий голос, читающий ей продолжение повести.       Степь менялась с каждым днём. Им продолжали встречаться буряты в ярких халатах и махать руками, предлагая кумыс, и они взяли у них одну бутылку испробовать; потом подступили ближе холмы, поросшие соснами и берёзами, где мелькали стайки журавлей, улетающих на юг, и одинокие всадники. Анна много читала, забрав с собой литературу из церкви, опасаясь стать одной из худших учительниц в столице. Ян читал Библию и знакомился с текстами будто снова, выискивая в них откликающиеся душе значения. На некоторых остановках они окунали бутоны и красивые камни в густой чай и прислоняли к страницам, чтобы вложить затем их в письма близким и поведать о местах, где они успели побывать.       Вскоре показался первый низкий, крутой перевал, берлина замедлилась, и гвардейцы спешились, чтобы подтолкнуть колёса. Анна высунулась и увидела далёкие снежные вершины гор, каких в жизни она не видела. Она не удержалась и отворила дверцу, ступая на дорогу, и потянула за собой возлюбленного полюбоваться новым видом. Она тут же достала дневник и стала углём зарисовывать вершины, а Ян открыл географическую карту и отметил точку их остановки — горы Саян. Ветер с Байкала дул холодный, пах водорослями и рыбой. Анне пришлось надеть накидку на плечи, чтобы не продрогнуть.       Теперь путь их проходил по берегу Байкала и лесистым местностям. Иногда им удавалось по дороге проехать вновь к воде, они разводили костер. Сидеть было приятно. За недолгую неделю пути гвардейцы прикипели к своим неторопливым скромным пассажирам, некоторые из них посматривали на младую деву, ухаживая за ней и заставляя краснеть, покуда её возлюбленный давал им фору. В сию игру втянулись двое гвардейцев под сорок и двадцать годков. Все они носили оружие и выглядели грозно в глазах народа, служили под поручиком Фёдором Ивановичем Сомойновым, но сами были простаками с обычными историями жизни, тёплыми сердцу и душе любому человеку.       Старшим среди них был сержант Иван Петрович Зубов; он был широкоплеч и рыж бородою, с пять лет назад получил шрам, что теперь рассекал глаз. В службе он был уж восемнадцать лет, начав рядовым в двенадцатом году при Петре Первом, и прошёл Северную войну, где потерял двух братьев под Нарвой. За костром Зубов любил рассказывать им о Полтавской битве. Мы стояли стеной, — говорил он, — шведы шли как волны, а царь Пётр сам вёл нас в атаку. Я видел, как пуля сбила ему шляпу, а он только рассмеялся. За такого царя и умереть не жалко! Любил он добавлять, что сибирские морозы не хуже шведов и одолеть их можно с равной силой.       Рядом с ним всегда сидел Григорий Семёнович Козлов двадцати восьми годков, высокий и худой, да такой, что Аннушка лишний раз пыталась его накормить второй порцией, напоминая ему свою родную мать — все женщины одного толка! Он постоянно приглаживал свои чёрные усы, сторонился девы и говорил столь тихо, что костёр горел громче. В службе он был уже десяток лет, вступил после смерти отца и прошёл кампанию против персов. Козлов был метким стрелком, ружьё с серебряной насечкой он чистил каждый вечер. За костром, когда удавалась возможность, он делился с Яном историями о Каспии. Там пески как море, — говорил он, — персы бьют из луков. Я подстрелил их хана с двухсот шагов, и он упал, как мешок, и мы взяли их лагерь. Но жара там — пот течёт рекой! Вы, верно, не бывали в таких местах, вы ведь столь юны…       — Не бывал, — кивал ему Ян.       Третий, Алексей Иванович Пушкарёв, почти что ровесник сержанту, коренастый и с седеющими висками, весёлым нравом, служил уже пятнадцать лет. Он прошёл войну с турками ещё мальчишкой и был ранен под Прутом — не постеснялся он и продемонстрировать всем свои шрамы, решившись искупнуться в чистейших водах Байкала. Пушкарёв любил шутить, и за костром его истории вызывали смех. Кому нужны воспоминания о тяготах жизни, когда можно находить радости в мелочах и наполнять свою жизнь новым смыслом? Так считал он. В Османии мы взяли крепость, а там гарем. Один турок спрятался в сундуке, мы его вытащили, а он в стихах молил о пощаде! И взяли мы его баб к себе, уж кто-кто, а мы явно способны о них позаботиться! — смеялся он, вызывая гогот у напарников и заставляя возлюбленных смущаться.       Четвёртый, Дмитрий Васильевич Орлов, стройный юноша с голубыми глазами и спокойным взглядом, служил всего семь лет. Он был одним из крестьян, однако за меткость в стрельбе попал в гвардию. Единственным его большим путешествием случился поход в Дагестан, и он любил рассказывать о скалах, сложенных природой так, словно громадные волки скалились на них.       Пятый, Семён Андреевич Воронин, носил набитие креста на руке и служил дюжину лет. Он служил в сибирских войсках уже пятый год. Воронин был молчуном каких не сыскать — в действительности настоящий хмурной ворон, — а позже, как Пушкарёв испил настойки, он поведал, что Воронину отрезали язык в плену, и ныне он не способен был говорить вовсе.       Шестым же был Николай Фёдорович Соловьёв, самый юный среди всех. Он был новичком в конвое, но прошёл обучение в Петербурге, и это сопровождение было одним из его первых поручений вовсе и самым первым в ряду долгих путешествий. Соловьёв любил песни и голосил за костром сочинённые серенады Великой Анне, умел играть на листе мелодии, словно на губной гармошке, и скрашивал им путь, подкидывая в воздух новую песню. Он был что бард, и в компании с Пушкарёвым заводил дуэт, который тревожил птиц в кронах деревьев и заставлял цветы сворачивать бутоны, иссыхая.       И ехали они через множество сёл и деревень, и каждая дорога теснее сближала девять сердец и душ, оттесняя их от всего мира.

25 августа, Иркутск

      «Сегодня мы добрались до Иркутска. Город стоит на высоком берегу Ангары. Церквей здесь много: белые стены, зелёные купола, колокольный звон разносится над острогом, и в нём слышатся близкие сердцу отзвуки. Воевода Измайлов принял нас в своём тереме. Человек он тучный, но добрый. Дочь его кашляла так, что сердце сжималось…»

      Пестик стучал внутри ступки. В тереме глухо отстукивала минутная стрелка, приближая время к восьми часам вечера. Аннушка в благодарность за приют отправилась помогать хозяйке на кухню, чтобы накормить каждого, и требовалось для этого много рук и сил. Чтобы собрать нужное лекарство для девицы, Ян поприсутствовал в её покоях вместе с родителями и осмотрел её в постели, отмерил жар и биение на шее, цвет глаз и языка. Промял пальцами кожу у органов и кивнул, сказав, что знает решение. И его он начал изготавливать сразу же.       Растолок корень байкальского копытня, вытянул из него сок с помощью соли, залил всё водой и выставил на жаровню. В семье воеводы было множество детей, и часть из них с любопытством сидели за столом, наблюдая за его работой, а вторая часть помогала на кухне его возлюбленной и матери.       — А сейчас что вы делаете? — спросил малютка-мальчик, заглядывая в котелок почти что с головой и покрываясь влагой. Ян мягко выпрямил его, протирая полотенцем детское покрасневшее от жара личико.       — Будь осторожен, здесь горячо. Сейчас я варю отвар из растения, которое выглядит как кувшинка, на которой любят сидеть лягушата. Называется он байкальский копытень и растёт возле Байкала. Мы проезжали там, и вот как удачно мне решилось собрать немного в дорогу. Пригодился. Теперь же мне нужно добавить туда женьшень… Знаете ли вы, что это?       — Нет, — удивлённо сказали дети.       — Давайте тогда вы его добавите сами, а я вам расскажу про него.       Каждый добавил по щепотке тёртого сухого женьшеня в отвар, едва-едва прогретый. И пока он нагревался, Ян принёс им свою книгу лекарственных растений, где на каждой странице была вложен стебель с бутоном или без, от руки выписаны названия и свойства, а также для чего оно используется и от каких недугов спасает. Малютка-мальчик попросил взять его на руки, и Ян посадил его к себе на колени, читая всем о том, каким полезным бывает женьшень, произрастающий в стране, где удивительным образом солнце встаёт раньше…       Дочерь воеводы наутро сумела встать с постели. Выпитый перед сном отвар придал ей сил и вернул аппетит, и Ян заготовил для семьи несколько баночек на будущее, чтобы они могли воспользоваться лекарством. Мать поблагодарила их обоих со слезами на глазах, поведав о том, что от этой болезни слегла её сестра, и какое счастье увидеть, что ребёнок выздоравливает. Они остались в тереме ещё на два дня, чтобы восстановиться после дороги, хорошо обмыться и прогуляться, а затем снова отправились в путь. В книге растений появились похожий по свойствам на женьшень золотой корень, берёзовый гриб и листья чигирского чая, которые помогали от цинги.       Расставаться с городом было приятно; ровно так же, как и обрести в нём новых друзей.

25 августа, село Тулун

«Деревня с тридцаток изб, дым валит из труб. Нашли мы здесь корень маралий, пахнет мёдом и силой. Купил два фунта. Угостили нас позами с бараниной; оказались жирными, но согревают, как говорит Анюта. Не хотел бы я пробовать их. От одного запаха воротит.

Ян

А ещё девочки вплели мне в косы две красные ленты от сглаза.

Анюта»

29 августа, Нижнеудинск

«Острог на реке Уде. Тунгусы продали чёрную, как уголь, чагу и рассказали, что она растёт только на старых берёзах. Если верить им, она может вылечить внутренние язвы. Вечером нам подали суп из оленины с диким луком. Мясо оленя напомнило мне об охотниках в наших краях и о смутном невежественном мужчине с беременной оленихой. Интересно, позаботится ли Саша о нашем оленёнке. Бульон на вкус был неплох и непривычен.

Ян

Я нашла в церкви старую книгу житий 1682 года, на церковнославянском. Дядюшка теперь читает мне вслух. Анюта»

2 сентября, село Тайшет

«Оказалось маленьким и людным. Шаман подарил саган-дайля, сказал, что белое крыло продлевает жизнь. Пахнет подобно лимону и ладану. Анюте не понравилось, но, думаю, ему можно найти применение. Купили ещё красной щётки. В этом селе весьма шумно, наверное, трудно жить здесь долгое время. Я бы предпочёл что-то более тихое

И поэтому мы едем в столицу, дядюшка?

Желания не всегда совпадают с линией жизни, Анюта»

6 сентября, Канск

«Городок на реке Кан. Казаки угостили строганиной из нельмы и рассказали про озеро, в котором вода не мёрзнет в любое время года. Сходили туда с Анютой. Красота сих мест завораживает. Сколько ни ездишь по империи, невозможно не удивляться каждый раз, будто в новый мир являешься. Как же чудесна наша планета. Раздобыли мы чёртов куст, и пусть название не прельщает, он очень полезен, хоть и горек»

10 сентября, Красноярск

      Город стоял на высоком правом берегу Енисея; и с дороги, спускавшейся с холма, открывался вид, от которого Анна невольно ахнула. И неудивительно. Таких красот и сам Ян не видел уже больше века. Внизу текла широкая, как море, река; вода сверкала под косыми лучами заката, а на другом берегу тянулась тёмная и бесконечная тайга, в которой кружились звери, танцуя в снежных вихрях, перепрыгивая через костры; летели низко снежные птицы. Сентябрь выдался в здешних краях холодный. Город обнесён деревянным острогом с башнями, крытыми тёсом; ворота были приглашённо открыты, и стража в зелёных кафтанах поклонилась, увидев герб. В ворота тянулся свет, он же горел над острыми концами пиков, словно внутри города жители спрятали большое-большое солнце. Пропустили их без лишней молвы; гербы придавали им особой чести.       Улицы прямые, как по линейке вычерченные, мощёные брёвнами, чтобы не потонуть в грязи. Дома в основном деревянные, одноэтажные, с высокими крышами и резными наличниками, но попадались и каменные; глаз Яна зацепился за церковь Покровскую с белыми стенами и зелёными куполами, воеводский двор с флагом над крышей да несколько купеческих теремов с мезонинами. Словно город из сказочных историй.       Берлина проехала по главной улице — Большой, или, как её звали местные, Воеводской. Слева, прибившись к стеклу, они видели ряды лавок: меха соболя и белки, китайский шёлк, сибирская соль в мешках, бочки с мёдом. Берлина остановилась, и справа им предстал постоялый двор «Ямской». Смотря на него сквозь промёрзшее стекло, Ян видел красные фонари, покачивающиеся на ветру, слышал звон мечей и стук деревянной палки, и в свете гневливых хиганбан завывал мягкий февраль…       Как только берлина остановилась, чтобы гости навестили постоялый двор, вокруг тут же собралась заинтересованная детвора, распознавшая флаги. Анна коснулась руки дяди, и перед глазами его растворился фантом видений.       — Императорские! Гляди, ну ты гляди!       — И правда!       — А смотрите, какие солдаты!       — А какие лошадки! — тоненьким голосом восторглась девочка.       — А гости! Здравствуйте! — крикнул один из смелых мальчиков, обложив рот двумя ладонями, когда Ян и Анна покинули берлину и подолы её обшитого мехом сарафана утонули в снегу вместе с сапогами.       Они с возлюбленным были что из настоящей былины — она, одетая в сарафан с позолотным кружевами, шубу из белого песца и кокошник с жемчугом; и он в китайском многослойном халате, соболиной шубе и меховом малахае из волчьей шерсти, из-под которого растекались волнами поседевшие местами волосы. Они вдвоём улыбнулись и помахали детям. Вместе с восторженными детьми залаяла дворовая собака. Под присмотром конвоя они вошли в постоялый двор, отряхивая обувь от снега перед порогом, чтобы привнести с собой только чистоту души и тела.       Постоялый двор «Ямской» оказался большим двухэтажным домом с конюшней и баней во дворе. Их разместили в лучшей горнице наверху с чистыми полами, печью с изразцами, широкими лавками с пуховыми перинами и даже маленьким окошком с видом на реку, вокруг которой вилась пурга. Анна закружилась на месте от радости, рассмеявшись, и прильнула к окну, покрытому узором морозной вьюги. Светлые волосы, спадающие из-под кокошника, вились от влаги и снега на концах. Ян мягко улыбнулся её непосредственности и все их вещи, которые они носили на себе, разместил под кровать, а затем, подумав, поместил под перину постели. Книга пророчеств осталась под одеждой. Через половину часа должны подать ужин.       — Какой же чудесный вид… Енисейская провинция мне по нраву гораздо больше, чем Иркутская. Какая же Сибирь многогранная! Дядюшка, подари мне танец… — они встали в центре горницы, Анна прикрыла глаза, задумалась, беря дядюшку за руку. Ян уставился на неё почти что равнодушно, но в его глазах она могла прочесть более, чем он способен был показать. — В дни вдохновения я писала одну песню… которую я мечтала подарить вам. Могу ли я вам её спеть?       — Конечно, Анюта.       Она смущённо улыбнулась; ладонь, лежащая в его ледяной и бледной, задрожала, горло наполнилось теплом; она завела мотив мычанием, а затем мягко запела, и они стали кружить по комнате, отбрасывая на стены большие скачущие тени от огня в керосиновых лампах…

Виноградье красно-зелёное моё,

Ты стой, моя надежа, стой, не качайся,

Молодая девица, не печалься.

Я пошла бы по воду, да студёно,

Я пошла бы по ягоды, да снежно,

Я пошла бы к милому, да страшно.

Виноградье красно-зелёное моё,

Ты стой, моя надежа, стой, не качайся,

Милый друг мой далёкий, не забудь меня.

Зима лютая, снег глубокий,

А в сердце моём — огонь горячий.

Ты приди, мой сокол ясный,

Обогрей меня в эту ночь холодную…

      Горница была полна тепла от печи и дыма от труб, воздух пропитан ароматом свежей ухи и кислого кваса. Длинный дубовый стол на двенадцать персон скрипел под мисками и кружками, а на половиках из домотканого полотна отпечатывались следы грязных сапог. Звенел смех женщин и хохот мужчин. Грела не столь теплота огней, сколь теплота душевная; все здесь были родичи друг другу, пусть и со всех уголков необъятной. Рыжеволосый сибиряк с большими, как бочки, руками, в котором они признали хозяина двора, махнул им, стоило гостям появиться на лестнице уже без шуб. Ян вспомнил, что забыл стянуть волосы лентой, уже спустившись, и пришлось представать перед всеми почти в неглиже.       — Садитесь, гости дорогие! Стерлядь только из Енисея, горячая, пар идёт!       Ян и Анна неловко сели на заготовленное место между гвардейцами. Не сказать, что они чувствовали себя принадлежаще к сей толпе, но она притягивала и располагала. Перед ними сразу поставили огромную глиняную миску жирной ухи, пар от неё покрыл лицо влагой. Стол ломился: пироги с икрой, хрустящие корочкой, солёные огурцы в рассоле, сметана в деревянной чашке и квас из бочки. Анна тут же попросила себе кусок пирога к ухе. Ян прибег к своей извечной тактике имитировать трапезу. За столом собралось человек десять, если не считать их сопровождающих и капитана конвоя. Напротив уселся ямщик-великан в овчинном тулупе, его руки были чёрными от сажи и уже не отмывались.       — Откуда путь держите, добрые люди?       Ян стал ухаживать за своей путницей и налил ей квасу, придерживая локоть второй рукой.       — Из Троицкосавска. В столицу едем.       Ямщик присвистнул, отхлебнув из кружки:       — Шесть тысяч вёрст? Да вас ангелы несут! А я вот из Томска, меха везу. Дорога тяжёлая, волки воют по ночам, а в Саянах ещё и духи гор сердятся. Чтобы не попасть в пургу, решили вот переночевать, ждём к утру спокойствия.       — Волки тут не самое страшное, а вот про духов ты верно подметил, старина, — отхлебнул из своей кружки мужчина с тёмной кожей, покрасневшей от выпивки. — Я из Култука, видел вашу берлину у Байкала. Уверен, что ваша! Уж не думал, что нам удастся повстречаться. Императорский герб — к добру ли?       Анна улыбнулась.       — Нас зовёт Её Императорское Величество. Мы лекари и учителя. Ну… мы принесли грамоту сельским ребятишкам… Помогаем, чем можем, всем, кто в этом нуждается.       — Лекарь? У меня сын кашляет уже не сосчитать сколько месяцов-то. Неужто поможете, коль попросим? — женщина с золотыми серьгами и платком на голове, скрывающим волосы, прищурно оглянула их.       Ян смиренно им поклонился, отошёл от стола и поднялся наверх. Ужинавшие смотрели на молчаливую Анну, с удовольствием пробующую пирог с икрой. Ян вскоре вернулся, не успевши начаться разговоры, и поставил перед женщиной небольшой закупоренный бутылёк с лекарством.       — Разведите в воде и давайте три раза в день после еды. Байкальский копытень.       Женщина вскинула брови, и они едва не пропали под её платком.       — Вот уж дела! Благодарим вас! Аллах вас храни, — она взяла бутылёк и стала его рассматривать. Ян вернулся на своё место. Пока все были отвлечены, Аннушка поменяла их тарелки, и теперь отведывала вторую порцию сытного ужина. Ян лишь мягко улыбнулся и решил попробовать квас.       — Звать-то вас как, юные?       — Меня кликают Анютой, а это… — дядюшкой его не назовёшь на людях. Аня взглянула снизу вверх на своего ангела. — Это мой суженый. Ян.       — Анна… — обратила внимание женщина с серьгами, ткнувшая пальцем в пампушку с чесноком. — Имя подобно императрице. Гляди далеко пойдёшь.       Анна смущённо улыбнулась.       — Да… мне в последнее время стали часто такое говорить.       — И должно толкуют.       — В Казани, куда я еду, говорят, новые указы установили — налоги подняли. Народ ворчит. Эти налоги… всё уходит в казну, а чего казна-то нужна? Ничем народу-то и не помогает, только бока вельможам греет!       — Везде ворчат. Воевода наш вчера говорил, императрица Анна строгая, но всё же справедливая. За такую службу, как ваша, жалует чин и земли. Но то всё разговоры да небылицы. Настоящий император познаётся в делах, а не в словах, ровно как настоящий человек чести! А потому нам стоит лишь ожидать… недолга её служба… И вы, гости, будьте осмотрительны, — обратились к Анне и Яну. — Лекари и учителя всюду полезны, а потому угодить в беду вы можете…       В один из дней буран замёл всю дорогу и сдувал с путей любого храбреца, ступившего на них, а потому пришлось остановиться в безымянном городке у доброй женщины, потерявшей в том году мужа, а в этом — единственного сына. Оба, по её словам, работали на тяжёлой и неблагодарной работе, на коей платили через раз, да вот любили они её всем сердцем — да не работу, а родину свою, и потому-то не отходили от службы. А чем именно они занимались, старушка им не поведала. Она согласилась принять лишь молодую пару, а солдатам пришлось переночевать в соседних домах.       От метели дом скрипел, и страх того, что развалится, сопел под боком. Старушка расстелила в комнате покойного сына им две постели.       — Негоже молодым да неженатым в одной постели спать. Берегите честь… — ворчала бабушка себе под нос, ставя на сундук блюдце с огарком свечи, горящем дрожью. Ходила она едва-едва, сгорбившись, и жизнь она такую же прожила, чуяли они. Вычитав им ещё нотаций, она взяла свою свечу и покинула комнату, оставиви двери открытыми, чтобы слышать уж каждый шум — не хватало в её домишке ещё греху зацвести.       Под огнём слабой свечи Ян мог читать книгу — он мог читать и без неё, право. Псалтырь был сплетён из чернил и киновари, в нём было столько красоты, сколько и богатства, пусть и достался он им за добрую душу родным батюшкой. Анна лежала в другом конце комнаты на кровати, укрытая одеялом из ячьей шерсти, её белый волос стекал с перины вниз, к самому полу. Она лежала на боку, подобрав в груди околевшие ноги, и глядела на читавшего дядю, наслаждаясь его смиренным сосредоточенным видом. Сердце её было не на месте.       Бывало такое в её жизни, что шла череда удач, когда и солнце нежно светило, и росли цветы, и вода из ключа била самая чистая — а потом во мгновение охватывала такая тревога, что казалось, будто вот-вот всему миру придёт конец. И пусть солнце всё так же светит, цветы растут, а вода бьёт из ключа, всё это более не кажется прекрасным. Анна задумалась. Не так. Оно всё ещё прекрасно, но есть что-то, что не даёт насладиться этим вдоволь. И нечто это зловещее и незримое, окутывающее её плечи и бюст, вселяющееся в живот и голову.       — Знаешь, дядюшка… Неспокойно мне ныне. Я всё думаю о том, что поведали нам в том городке. И ведь вправду — мы так обрадовались приглашению, что уж не раздумывая отъехали и бросили всех наших родимых, любимых. И ведь впереди неизвестность. Дядюшка, где мы, а где императрица? С чего бы ей нам писать?       Ян положил псалтырь себе на грудь вверх корешком и накрыл ладонью живот.       — Никто из нас несведущ в том, что произойдёт завтра. Да и в том, что произойдёт мгновением дальше. Нам следует лишь повиноваться судьбе и идти вперёд.       — Да существует ли эта судьба, дядюшка? Может, нам стоит… — она запнулась. Ян вяло повернул к ней голову и увидел яркие во мгле ночи голубые глаза. — Может… мы сможем сбежать сейчас? Вернуться домой телегами и путниками? Раздобудем лошадей, и…       — С чего ты так норовишь убежать? Мы ведь вместе. Страхи преследуют нас, и это нормально — бояться неизвестности, маячащей впереди, но вся человеческая жизнь соткана из непредвиденных дней и судеб, через которые человек проходит. И судьба есть, да… У каждого человека и не только прописана своя судьба. Бог ли, Аллах, Небесный владыка… Нам не знать, кто именно предписывает каждому человеку линию жизни, но не спроста у каждого она своя с рождения. В каждой семье рождаются дети, и все они разные — от цвета глаз до манер. Одни дети печальны с рождения, другие веселы. Разве сам человек выбирает это?       Анна слушала его и внимала.       — Но ведь есть и решения, которые человек принимает сам. Вырастая из-под крыла матери, он стремиться познать мир, он принимает решения и оступается, учится на ошибках — и именно поэтому Бог создал человека, чтобы он жил свою никем не предписанную жизнь и сумел выучиться на ошибках вдоволь, чтобы ступить на священную землю постигшим мудрость. Я мыслю так…       — В этом есть доля правды, — задумчиво произнёс Ян. — Истина лишь в том, что никто из нас этого никогда не узнает — не в этой жизни. И не в следующей. Земная жизнь не предназначена для сих знаний — а вот что же дело до жизней иных… Но мы с тобой можем лишь размышлять об этом, и не боле. Даже прожив сто сорок восемь осеней, я не могу тебе сообщить полную правду нашего нахождения здесь. Одно лишь могу сказать точно — судьба существует, и даже если человек может сотворить своими руками нечто, подвластное лишь его разуму, это не меняет ход судьбы. Рано или поздно всё то, что должно случиться, непременно сбывается.       — Ты уже сталкивался с этим, дядюшка?       — Верно.       — Да… — выдохнула она. — Я верю тебе. Коль ты сталкивался с этим, видать, тебе известна твоя судьба?       — Да.       — Хотелось бы и мне узнать свою судьбу. Быть готовой ко всему, что мне принесёт жизнь, и избежать стольких опасностей, скольких позволит моя хватка. Я считаю это удобным.       — Отчасти это так. Взращивая в себе мысли о предстоящих опасностях, становишься спокоен к ним; но и гнусная сторона здесь есть. Ты не можешь чувствовать, что поистине живёшь. Ты смотришь на мир, а он будто вертится и вертится, и перед тобой проплывают лишь те картины, что отрисовала тебе судьба; это как в который раз читать одну и ту же книгу, уже зная всю трагедию. Это вызывает лишь тоску.       — Ты знаешь свою судьбу столь подробно? — обеспокоенно спросила Анна.       — …Я бы сказал, что знаю её в той степени, в которой не хотелось бы знать. И продолжаю узнавать.       — Зачем? — она поднялась на кровати, использовав локоть, светлые волосы сверкнули в огне свечи. Вампирские глаза вторили им. — Зачем же ты продолжаешь узнавать свою судьбу, если же не желаешь этого? Почему не избавишься от… — она чуть запнулась, уводя взгляд. — Это ведь этот дневник, что ты читаешь… Я права, дядюшка?       — Да, неизменно права. Читаю, ведь как бы мне ни хотелось, но стратегия жизни моей предполагает знать некоторые ходы и не дать узнать их опасным людям.       Он не стал говорить ей о великой миссии, которую обязан совершить, ведь и не знал он о исходе и смысле; зато знал, что каждый, кто знает суть его судьбы, становится носителем тех знаний, за которые можно умереть — в том числе и от его рук. Ни единая душа в этом мире, окромя создателя пророчества, не знавал о его конечной судьбе; а ещё был кто-то, кто знавал об исходе его судьбы. И этот некто существовал в мире и всё ещё был ему врагом, пока не сумел доказать обратное.       Аннушка спала, свернувшись, лицом к стенке, её слабый запах, пропитанный лекарственными растениями и тёплым пухом, сопровождал неспокойное бодрствование Яна. Он прислушивался к скрипу дома и понимал, что он не спал. Ничто вокруг не спало. И дело было не в метели, не в завывании волков, не в колыбельной мороза, не в стонущем доме, укрывающих их из последних сил, как матерь — дитя. Ничто, кроме Ани, не спало. Он чувствовал живое, энергично бьющееся сердце, и знал, что хозяйка дома не ложилась спать. Пролежав так с немых полчаса, он выправил свою постель, встал и тихо вышоркнул из спальной и затворил дверь.       В доме властвовала тишь. Острый слух вытягивал из самых углов шорохи и скребки ищущих пропитания мышей. Часы с кукушкой методично щёлкали над кухонным столом, маятник привлекал к себе внимание бликами, отбрасываемыми от лунного света. Ян бесшумно подошёл к окну и взглянул из-за занавеси на улицу. Дороги, дома, телеги завалило снегом по самые колени, и метель не собиралась останавливаться. Они были уже практически на половине пути, и их приезд в столицу, по его расчётам, выпадал на середину февраля. От количества снега было бело, как днём.       Шаг, шаг, шорох, скрип, шаг, скрип.       Ян резко обернулся, сжав в руках занавесь. На кухню вошла старушка с посудиной в руках, напоминающую ночной горшок.       — Бессонная ночь поди, а? — спросила она небрежно, не заботясь о тоне и громкости своего голоса. Могла думать, что Аня тоже не спит, а могла и вовсе не думать. — Всем не спится сегодня. В такие ночи никому не спалось испокон веков. Дурная ночь. Ой какая дурная…       — Отчего же?       Старушка проковыляла до стола, поставив ночной горшок на стол.       — А потому-то, что сегодня полнолуние, мальчик. Знаешь ли ты, чем знаменуется полнолуние?       — Вовсе нет, бабушка.       — Глупость. Сущая глупость… всё ты знаешь… поэтому сюда и явился…       Старушка сунула руку в горшок. Ян среагировал и отпрыгнул от окна, тут же врезавшись в стену возле двери в гостевую спальню, смотря на то, как рассеивается в воздухе вербена; никакого удушающего, пробирающего запаха, лишь тонкая отдушка. Старушка перебила запах, чтобы он не понял, какой опасный яд припрятан у неё в безобидной вещи.                     — Делать нечего, капитан, — хмуро сказал Иван, шевеля рыжими усами.       Они стояли на улице, выл над головами ветер. Шерсть на шубах господ развевались, что живая. Волосы растрепались. На фоне белого снега девушка выделялась румянцем лица и золотом прядей, а Ян почти сливался, если бы не тёмные одежды. В затемнённых тучами снежных землях его глаза не ловили света и превращались в лёд. Бабушка заперлась в доме до их решения.       — Не нравится мне это, — хмуро ответил Коля, младший. Его интуиция чуяла нечто, сокрытое за брёвнами старушкиной избы. Он глянул на капитана, на своих товарищей, а зачем на господ. Обвёл их взглядом. — Случись что, мы можем и не поспеть. В такой-то буран. И дежурства не видать, заметёт, заледенеем.       — А что мы можем-то?       — Капитан, давайте поселим их в другой дом.       — Не стоит тревожить жителей, — капитан всматривался всё это время в наполовину занавешенное окно, тщетно пытаясь разглядеть что-либо в темноте дома. Рука его лежала на шпаге. — Примем её условия. Расположимся неподалёку. Уважаемые, если нужна будет помощь, подайте знак.       Он достал из внутренних складок кафтана костяной свисток. Он вместился в небольшую ладонь Яна. Маленький, аккуратный свисток из оленьего рога.                     Вот так гостеприимство, подумалось Яну. Лицо его ожесточилось, вся мягкость словно всосалось внутрь тела, обличивая натуру. Порошок, похожий на песок, покрыл пол, заляпал занавеси пыльными пятнами. Убить её? Клыки изнурённо зашевелились в дёснах. Убийство старушки не сыграет им на руку. Защищаться и отбиваться? Ни к чему не приведёт. Свистнуть в кость? Все секреты его существования вскроются, и тогда его убьёт не бабушка, а шестеро гвардейцев во главе с капитаном.       Ян раздражённо выдохнул сквозь зубы.       — Нетопырь… охомутал девчонку… захотел испить и оставить умирать… бедная девочка… — бабушка хрипела и дрожала от страха; его Ян чувствовал сильнее любого запаха. Феромон удушливо наполнил комнату вкупе с затхлым старческим запахом. Затошнило.       Единственным верным решением он принял ожидать. Бегство и нападение не гарантировали ему выживания. А выжидание и переговоры — вполне. Особенно с престарелым человеком, занявшем у Бога один понедельник. Он многое мог бы сказать сейчас, перебрав варианты в голове: «Нам стоит обсудить всё», или «Мы просто покинем ваш дом», или «Ваша семья наверняка пострадала не из-за простой службы», или… в целом, неважно — он всё равно не был способен заставить свой язык шевелиться.       Бабушка трясущимися руками рассыпала вокруг себя круг из порошка вербены и стала молиться-молиться-молиться. Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится, речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна: плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его…       Шум разбудил Аню, и она открыла дверь спальни, выглядывая наружу, облачённая в тёплые чулки и сарафан. Не успела она и осознать картины, как дёрнули больно за запястье, и она очутилась за спиной дядюшки, лишь способная выглядывать.       — Бабуленька, чего вы? Что стряслось?       Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящия, от сряща и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тьма одесную тебе, к тебе же не приближится: обаче очима твоима смотриши и воздаяние грешников узриши…       — Дядюшка?       — Она знает, кто я, — холодно процедил он, не сводя взгляда с молитв.       — Но как…       — Встречала таких же, как я, — предположил он. — Нигде от нас не спрячешься.       — Вы не такой, как они, дядюшка…       — Довольно. Все знают, что это не так.       Аня приняла правила и замолчала, переводя серьёзный взгляд на бабушку. Молитва прекратилась, и даже после этого старушка осталась сжимать руки в замке и тяжело, испуганно дышать, видимо, ожидая, когда злосчастная тварь погорит в священном огне. Аня хотела подойти к ней и вырвать руку из чужих оков, но Ян не дал этого сделать, и потому она лишь встала чуть впереди, позволяя себя удерживать. Хватка на запястье была почти мучительной.       — Бабуленька, мы не хотим вам бед. Расскажите, что вас беспокоит. Вы глубоко несчастны…       — Демонам не сломить мою волю к Господу… — шептала она не слышимо человеку.       — Бабуленька, мы можем покинуть вам дом, если вам так угодно. Мы не желали стеснять вас и беспокоить. Поди ваша семья претерпела многие невзгоды.       — Не вам сочувствовать мне, мерзавцы. Именно вы забрали моих…       Аня склонила голову.       — Наши руки и сердца чисты. Мы соболезнуем вашей утрате. Позвольте нам уйти.       Ян невольно сжал запястье крепче. Аня стиснула зубы от боли. Старушка дрожала незнамо от ярости иль ужаса, опустила руки и достала из-под юбки серебряный крест на цепочке. Серебро блеснуло ослепляюще в свете луны, и Ян уклонился первее, чем крест долетел до его груди. Ударившись в стену, он оставил вербеновый след в форме себя. Ян стиснул зубы так сильно, что клыки воткнулись в губы. Аня вырвалась из хватки и добежала до старушки. Посчитав это попыткой побега от душегуба, бабушка схватила девочку и притянула к себе в безопасный круг. Ян опустил плечи и тяжело вздохнул, склонив взгляд к лежащему на полу яркому кресту.       — Бабуленька…       — Вы правы, — сурово ответил Ян, отступая от креста и возвращаясь на кухню. Анна недовольно обернулась к нему. — Я вполне похожу на демона и могу носить это клеймо на себе. И ношу его уже полтора века. Однако несправедливо убивать того, кто вам ничего не сделал, бабушка. Хоть для меня вы… ровно что пра-пра-правнучка. Мы к вам отнеслись со всей вежливостью, уважили вашу просьбу. А просьба была предъявлена из соображений убить нас? Вернее, меня. Анюте вербена нестрашна.       — Полтора века… — прохрипела она. — Полтора века ты ходишь по земле, пьёшь кровь людскую, а теперь смеешь мне, старухе, в глаза смотреть и о вежливости говорить? Я видела таких, как ты. В восемьдесят третьем году, когда голод был, один пришёл в наше село. Красивый, как ты; говорил тихо, как ты… Голод был… все ослабли… никто не мог приютить лишний рот. Да вот дурой я была; говорится, хочешь получить благословение — твори добро. Да вот нет теперь моей дочки и моей внучки. Испил он их и иссушил, душегуб, не оставил ни кровинки! Муж мой и сын мой погибли на службе, оберегая нашу деревню от вас, демонов…       Она, тяжело дыша, перекрестилась.       — Молвишь, ничего не сделал… А я вижу в тебе ту же тьму. Анна, деточка, не позволяй глупостям затмить твой взор! Внученька… Доверять сим тварям не стоит, если уж не боишься их, то побойся Бога, милочка! Он не убережёт тебя, коль ты подвластна демонам… Бедная девочка… Он тебя околдовал, как всех нас околдовывают! Убить тебя хочу? Да, хочу! За детей, за внучку, за всех, кого вы, проклятые, забрали! Но Господь не велит…       — Моя душа чиста. И ничью жизнь не отбирал, а кровь мне даровали благосклонные люди. Возлюбите врага своего — говорит нам священная книга. Стоит ли обвинять кого-то в грехах, пока грехи не обнародованы? Смертная казнь может погубить как виновного, так и безвинную душу.       — Чиста душа, говоришь? А кровь тебе «даровали»? Ох, лукавый ты, лукавый… Благосклонные люди, говоришь? А кто ж благосклонно отдаст кровь свою, если не под чарами твоими? «Возлюби врага своего»… Все вы цитируете Библию, коли удобно… А ты, деточка… бедная, глупая деточка… Он тебя околдовал, вижу я. Глаза твои светлые, а в них тень его. Беги, пока можешь! Не слушай его сладких слов, это змеиный шёпот, как змей-искуситель совратил бедную Еву! Я не убью его сама, грех на душу не возьму… Анюта, останься со мной — я тебя спасу, отмолю, отчитаю… Не дай ему увести тебя в ад!       — Бабуленька, послушайте же, он правду говорит… нас же сама Ее Императорское Величество позвала… Анна Иоанновна… — с мольбой Анна посмотрела на бабушку, беря ее руки в свои. — Мы лекари и учителя. Мы! С ним вдвоем… дайте нам лишь шанс доказать это вам.       — Не стоит, Анюта. Не все люди заслуживают столь унизительных преклонений. Более скажу — лишь малая часть. Пущай она живет в границах своих страхов и убеждений, а мы уйдем, да поскорее. И покинем это село. Демоны, — Ян хмуро отвернул голову, белые ресницы его дрожали. — Кликают ими, кого не попадя, хотя сами люди ничем не лучше.       — Анна Иоанновна… — прошептала она, голос дрогнул. — Её Величество… позвала вас? Сама? — бабушка сжала в ладонях ладони девушки, огладила их. Аня сумела разглядеть в ней перемены, столь незаметные и воинственные, чувственные. — Господи… прости меня, грешную… Я думала… Старая тоска заставляет меня вечность вспоминать те дни. Уходите… если императрица зовёт… уходите до рассвета. В доме моём не останусь с тем, кто пьёт кровь. Но и держать вас не буду. Доченька… Внученька… пообещай мне, что будешь осторожна, что будешь внимательна. Анна… красивое имя, Анечка, Анюта — если уж вас зовут, как Её Величество… пущай Господь Бог и Её Величество оберегают тебя.       Ян раздражённо фыркнул, не глядя на них и дожидаясь конца фарса. Аня наобещала хозяйке дома с три короба, а затем переступила через круг и вернулась к дяде. Бабушка в страхе глядела на них, всё ещё готовая защитить, готовая узреть, как обманным путём демон заманил к себе красавицу и на её глазах сейчас раздерёт её шею. Однако Ян только мягким движением оплёл её за талию и, глядя перед собой, пошёл к спальне за вещами.       Перед уходом Аня поклонилась бабушке и вновь взяла её за руки, поцеловав морщинистые костяшки, а затем достала из поясной сумки мешочек и протянула ей.       — Здесь травы, которые вы можете добавлять в еду, они помогают справить боль в суставах. Берегите себя, бабуленька.       — Ох, внучка…       Ян испытал тошноту двуличия и вышел за порог, погружаясь в ветряной поток и выдыхая. Темнота объяла село, небо казалось глубоким и безграничным, наполненным болью и страданиями, которые год за годом опускались на весь бренный мир. Аню он дождался на улице, молча отвёл её к одному из домов, в котором был запах капитана и слышался его тихий голос, трижды постучал. Открыл хозяин дома, топивший печь, а к нему явился и капитан. К середине ночи они вновь двинулись в путь.       Бабушка сидела за столом, смотря на мешочек, обвязанный женской лентой, и иногда посматривала на неровный, местами стёртый круг из вербены на дощатом полу. Перед сном она открыла дверцу печи и бросила в неё мешочек с травой. Демоны могут обмануть кого угодно, но только не её.

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

      Правильно говорят: чем дальше в лес, тем ночь темнее. Их путешествие неуклончиво свелось к обходам жилых пунктов. Через месяц они остановились перед раскрытыми вратами города под названием Ишим. Внутрь тянулись два размашистых кровавых следа, на снегу припорошенное лежало ружьё. Всё чаще попадались остерегающиеся сельчане и горожане, для которых императорский герб не был гарантом безопасности. Их отвергали почти все пункты, и редко удавалось взять день отдыха в тепле и сытости. Путь сделался тернист и удручён.       Ян старался увлекать себя занятиями, но большую часть времени теперь глядел в окно и был настороже. Аня не узнавала его боле.       — Империя погрязла в смертях, — задумчиво произнёс Ян, когда они в ноябре отъезжали от Томска, где сумели взять двухдневных перерыв. И здесь напасть не обошла их стороной. По городу ходили слухи о кровопийцах, что бродят по всей необъятной, нападают на одиноких путников, на детей, забирают женщин через отворённые окна. Аня отняла глаза от Библии. Её рука была перевязана марлей и помазана заживляющей смесью. — Всюду пахнет кровью и смрадом.       Его белые глаза наполнились кровью. Это пугало. Гранёный стакан покрылся почерневшими разводами. Аня отложила Библию на колени, её перевязанная рука всё ещё ныла, но она старалась не показывать боли.       — Верно. Столько смерти… — Аня тоже взглянула в окно, сплошь покрытое морозным узором. — Всюду преследует проклятье. Иногда мне кажется, что всё это — правда, и что мы действительно прокляты. Но что есть проклятье? Его дарует судьба? Или его нарекают люди на тех, с кем не могут управиться? Способ ли это упразднить своевольных или же… Душа болит за вас, дядя. Вот думается мне… А коли зовут нас не за грамотой, то зачем? Не хотят ли они сделать из вас живое оружие?       — Живое оружие… Вполне вероятно. Сочти они меня за опасного, давно уж бы убили или попытались, а так везут и не бояться за жизни солдат. Дурно мне от сих дум. Никогда ещё в жизни своей мне не приходилось быть живым оружием, хотя слыхал, что на родине моей случалось такое во время войны.       — Дядюшка Ян… вы сказали, на родине вашей случалось такое во время войны. Расскажите мне… хоть немного. Я знаю, что вы из некой страны — простите мне незнание её наименования, — что жили долго… но я ничего не знаю о вашей жизни до меня. Кто вы были там? Как жили? Почему уехали?       — Ох, Анюта. Долгая эта история и не для ушей младых девиц. Скрывать мне нечего, однако… — он сомкнул губы, подумал и лишь покачал головой.       — Дядюшка Ян… — голос её был мягок и решим. — Я уже не младое дитя. Может, я не столь многое повидала в жизни и уж точно не столь много, сколько видали вы, но мне и не суждено прожить столько. Никогда мне не поспеть за вами. Неужто вы решили скрывать себя всю мою жизнь? Того ли заслуживают… — Аня не сумела произнести своей роли. Возлюбленная, любовь его, невеста. Звучало это вульгарно и вычурно. Она не чувствовала себя достойной произнести это.       Ян вздохнул.       — Рождён я был вторым принцем короля Сонджо, первым наследным принцем королевства Чосон. Был у меня старший брат-бастард. Не сказать, что королевская жизнь сделалась мне по душе, с нежеланием вспоминаю ту пору. И умер я тоже тогда. Отец не сумел управиться с распрями японского регента, и меня убили. Один… вампир… подарил мне вторую жизнь. Война была в разгаре, и я положил ей конец, а затем сбежал на корабле в империю Мин. Тогда еще империю Мин. Жил в деревушке внутри горного кольца, научился сельскому хозяйству, уходу за скотом, даосским практикам на мечах. Я воспитывал детей и лечил скот, горных птиц… Мне пришлось сбежать оттуда в один год, и тогда я пересек границу и явился в здешние земли. Где основали после Троицкосавск. Там стояли юрты, жил среди местных кочевников, а затем подписали соглашение об основании торгового города, и… и теперь мы здесь, где мы есть. В берлине.       Аня слушала его, не отрывая взгляда. Когда Ян закончил, в берлине повисла тишина, прерываемая только скрипом рессор и далёким лаем собак на станции, которую они проезжали. Они вместе выглянули в окно; Аня прижала к нему горячую ладонь и растопила ледяной узор, позволяя им увидеть несколько крупных собак, что играли с юным мальчишкой. Он держал палку и дразнил их, а собаки прыгали вокруг него и хотели играть.       Аня сглотнула. История жизни мало как укладывалась в её юной сибирской душе, привыкшей к простым историям о казаках и медведях.       — Дядюшка… — прошептала она наконец. — Вы принц? Настоящий принц? За что же вас убили?       Ян махнул рукой.       — Нюансы быть членом королевской семьи.       Она замолчала, пытаясь осознать. Слёзы навернулись на глаза, но она смахнула их рукавом.       — Я всегда знала, что вы не простой лекарь. Но… столько лет… столько боли… Мне трудно осознать то, через что вы прошли, мне такого во век не пройти. Кто же вам сопутствовал в этом пути? Многих ли вы потеряли?       — Не сказать, что многих. При такой долгой жизни — сущая глупость привязываться к кому-то. И сам по себе я всегда был нелюдим, мне чуждо сожитие с людьми, вся моя жизнь сосредоточилась внутри меня, и более меня ничто не интересовало. Любовь мне не сопутствовала, — Ян продолжал избегать взгляда на неё, чувствуя, как Аня жжёт его лицо своим внимательным взором. Неуютно. — Такой любви мне было не видать. Всё, что я мог получить, — это любовь своего дитя. Любовь народа, любовь зверей и природы. Однако и здесь я не преуспел…       — Как же! А я, дядюшка? Я ведь здесь. Я ведь выбрала вас. Не потому что вы принц, не потому что лекарь или долгожитель. Просто потому что вы — вы. Я твердила вам это в волшебную ночь, и буду твердить впредь.       Она подняла его руку и прижала к своей щеке, позволяя почувствовать тепло своей кожи.       — Я не знаю, каково это — жить полтора века и терять всех. Но знаю, каково потерять мать и отца, остаться одной в мире. И когда вы появились… вы стали для меня новым домом. Пусть я не могла оценить ваш труд и вашу любовь в моём горе, мне так жаль, что я не показала вам, сколько ценно для меня была ваша забота, каждый ваш приход в наш с матерью дом. Вы говорите, что не преуспели в любви народа, зверей, природы… а я вижу другое. Дети в Троицкосавске плакали, когда мы уезжали. Встречные нам жители дарили вам амулеты. Все лесные звери тянулись к вашему дому, грели бока, ели с ваших рук без опаски. Это и есть любовь, дядюшка. Просто вы привыкли к ней…       У Яна появилось желание отнять руку от её щеки и молча уставиться в окно. Привыкнуть к любви — ничего более нельстивого в свой адрес он не слыхал. Но пусть. Она видела этот мир даже не в четверть его жизни и не шла по земле в его одеждах. Ей было этого не понять.       Через месяц настал декабрь. И добрались они до Екатеринбурга. После основания Санкт-Петербурга стали возносить город и здесь. Сейчас он был лишь посёлком-крепостью, но уже в нём были монетный двор, красивейшие церкви с заглядными витражами, несколько цехов и фабрик, а ещё был один из крупных железоделательных заводов всей империи. Трубы пускали чёрный дым в самые небеса, разводя грязь, всюду шли активные постройки, рабочие встречались там и здесь, всем хватало работы. Дети бегали по дворам, брали валяющиеся палки и доски, играли в мечников, сражающихся с кровопийцами. За душегубов мало кто хотел играть, и такие роли отдавали тем, кто выходил на улицу играть с опозданием.       — Какие интересные игры… — прокомментировал Ян. — Общество начинает привыкать к нам, несмотря на всё.       — Хотелось бы, чтобы привыкание обходилось без насилия и ненависти, — в своей манере ответила Аня.       — Всё к лучшему.                     — Предлагаем разместиться здесь и передохнуть. Декабрьские морозы в Сибири — страшное дело. К тому же совсем скоро нас ждёт Сочельник, — капитан Сомойнов отворил дверь берлины и подал руку, помогая спуститься сначала деве, затем — её суженому. — Желаете ли вы отметить Сочельник в городе?       — Желаем. А что же насчёт Нового года?       — Если мы пустимся в путь наутро после Рождества, то к тридцать первому декабря прибудем в Васильевско-Шайтанский завод.       — Получится ли там отпраздновать Новый год?       — Полагаю, что да.       — Тогда мы так и сделаем. А теперь нам стоит отдохнуть, если вы не возражаете, — мягко подвёл к расставанию Ян.       Стотысячный на их пути «Дом Воеводы» предстал двухэтажным зверем с красивыми наличниками на окнах с мотивами уральских солнца и коней. Над вратами раскрывал клюв двуглавый орёл. Двор был заметён снегом по колено, и лишь ровная тропа была расчищена ямщиками, чтобы гости с удобством добрались до входных дверей. Из баньки в углу двора валил пар. Конюхи подоспели и приняли коней, отводя их в конюшню. Рождественский пост подходил к концу. Всюду висели украшения из веток сосен и елей, окна были украшены вырезанными из бумаги звёздами и снежинками, с потолка свисали они же, привязанные к брусьям на блестящие нити.       — Добро пожаловать, милые гости! — встретил их симпатичнейший юноша-слуга, а затем подоспела и хозяйка двора, узнавши, что явились гости под императорским гербом. Анна и Ян уже успели свыкнуться с повышенными вниманием к своим персонам, и всё же всё чаще хотелось уединения и спокойствия, без прельщений. — Проходите, проходите…       На печках стояли глиняные колядковые фигурки петушка и козлика, на стенах светились иконы с лампадками. На небольшом столике напротив входа стоял самодельный вертеп с деревянными раскрашенными фигурками: Иисус в яслях, Мария, Иосиф, волхвы. Анна завела светский разговор с хозяйкой о том, как прошла дорога, устали ли они, чего бы они желали на ужин. Гвардейцев и капитана приняли с не меньшими почестями. Ян слегка наклонился над вертепом, чтобы внимательнее рассмотреть детали.       — Нравится?       Ян выпрямился и повернул голову. Кажется, он выглядел слишком уставши и надменно, и мужчина, подошедший к нему, даже стушевался. Ян решил просто кивнуть.       — Рад. Наши дети сами их сделали.       — Дети?       — Да, — кивнул мужчина. — Будем знакомы, уважаемый, я хозяин этого двора. Если желаете, можете взять в руки и рассмотреть ближе.       Хозяин решил уделить внимание толпе гвардейцев и отошёл в сторону, Ян вновь вернулся к созерцанию священных фигурок. Брать в руки он их не решился. Рядом с ними пахло омелой и имбирём, и сколько бы он ни прислушивался к запахам, ничего подозрительного не обнаружил. И всё же созерцать он решился без прикосновений. Иисус в яслях был укрыт кропотливо отделанной сорочкой, сжимал крохотные кулачки, смотрел проникновенно в глаза наблюдателя. Коронованный царь Ирод сидел на троне смурной, подпирал лицо кулаком и приказывал убить всех младенцев. Дева Мария стояла возле яслей Иисуса и прижимала ладони к груди, синий плащ её укрывал плечи и спину; с другой стороны от яслей стоял Иосиф с посохом, глядя прямо на младенца.       На крыше вертепа стояли три ангела с белоснежными крыльями и воспевали молитвы о спасении Иисуса. Под крышей на стене было написано: «Волк и агнец будут пастись вместе. Исайя 65:25».       Аня подошла к нему, вырвавшись из языковой схватки с хозяйкой, и тоже склонилась над миниатюрной сценкой.       — Красиво, верно? Хозяйка сказала, что это сотворили их дети.       — Эта картина напоминает мне кое о чём, — сообщил негромко Ян, невольно хмуря брови. — О кое-чём далёком.       Аня понимающе улыбнулась, сведя брови, и погладила суженого по плечу в немой поддержке.       Сочельник ждала вся детвора во всех регионах; по всему миру. Прекрасное время подарков, колядок, веселья и смеха — самая счастливая пора всего года, когда нет ничего ценнее любви и семьи. Детский смех слышался в каждом доме. Родители укутывали своих чад потеплее в меховые одежды, оставляли видимыми лишь пухлые красные щёчки и очаровательные глаза, на их головы надевали самодельные шапки со звёздами, и маленький звездопад наполнил улицы посёлка. В каждую дверь стучались разодетые мальчики и девочки всех возрастов и затягивали песнь, которую репетировали с последнюю дюжину дней.

Коляда, Коляда

Накануне Рождества.

У кого душа чиста,

Славит, славит тот Христа!

      Анна и Ян решили принарядиться для празднования Рождества. Вечером перед праздничной ночью они заглянули в лавку с одёжками. Продавец тут же облепил Анну комплиментами и стал показывать ей наилучшие элементы сарафанов и праздничных платьев, а его помощник, менее ловкий на язык, повёл Яна за собой взглянуть на мужские шитья. Одёжки мужской было немного, и вся она одноподобна и явно не в привычном вкусе; в своих халатах он чувствовал себя увереннее, чем в русских одеждах, а потому отказался от покупок.       — У вас очень необычные глаза. Вы похожи на ангела, — решился озвучить юноша свои наблюдения. Ян слышал облепивший его тело страх; тот сквозил в бьющихся венах и артериях.       — Благодарю. Всевышний наградил.       Аня провела в лавке с половину часа и никак не могла выбрать между тёмно-вишнёвым сарафаном и лазурно-голубым. Все они были пошиты по уральской моде с широким подолом, раскрывающимся при кружении, как бутон цветка. Посоветоваться ей было не с кем, и в конце концов решив, что вишнёвый сарафан у неё уже был, остановила выбор на лазурном, украшенном серебристыми нитями и вышивкой снежинок и звёзд.       — Рад, что вам пришлось по душе. Сочельник скрепляет души и сердца людей, — с улыбкой говорил старичок-продавец, складывая сарафан по швам, чтобы упаковать в красивую ткань с лентами. — Боюсь, последние годы мы отмечаем его и колядуем. После смерти-то Петра Первого отменили всюду колядки, да и празднество. Он сам-то страшно любил их! Выходил с детворой на улицы, колядовал, объединял народ… А сейчас что сталося…       Он наверняка хотел одарить парой лестных слов императрицу, да придержал язык за зубами, потому как не стоило разбрасываться перед её гостями тем, за что можно поплатиться головой.       — Спасибо вам за покупку, сударыня. Будьте счастливы с вашим женихом!       — И вам спасибо. Хорошего праздника!       — Не рады в империи Её Величеству, — негромко отметил Ян, когда они возвращались обратно на постоялый двор по расчищенным дорожкам. Анна прижимала к груди свёрток с сарафаном, обрадованная новой тканью в своём сундучке. Мимо них прошли дети-звёзды с корзинами, наполненными блинами и пирогами. У некоторых домов восседали юноши и играли на гуслях или рожке, воспевая праздничные серенады своим возлюбленным, да вот матушки не были от этого в восторге и почти все гоняли любовников взашей.       Аня искрящимися от восторга глазами смотрела вокруг, на небо и на звёзды. Они сияли так же ярко, как и снег.       — Может, Её Величество себя ещё покажет. Люди привыкают к старому и редко готовы встретить новое. Старые устои с трудом проходят изменения.       — Ты права. Мудрые слова глаголишь. И всё же меня беспокоит настороженность к Её Величеству. Как бы наше наивное доверие не преломилось, подобно телу Христову.       — Мы сумеем противостоять чему угодно. Я защищу вас, а вы защитите меня.       Ян склонил голову вбок и задумался. Аня продолжился заинтересованно рассматривать скромно украшенный посёлок и в каждом маленькой детали находила волшебство, зажигающее её сердце.       Постоялый двор был полон гостей и жителей. Не только путники собрались за праздничным столом, но и другие жители посёлка, которых пригласили встретить Рождество вместе. Всю ночь пили и плясали, голосили песни, жёны обсуждали детей и грядущий год, наполненный новыми стремлениями, мужья собирались кучками и обсуждали жён и алкоголь. Дети развились на всех поверхностях, заползали под стол, лежали на коврах, играли с деревянными игрушками, играли в салочки и прятки, забираясь в самые труднодоступные места, откуда потом приходилось их доставать взрослым.       Хозяйка двора подарила Яну и Анне по звезде ручной работы, немного кривом по лучам и со впадинками, зато позолоченной и очень красивой! Аня прикрепила её к середине кокошника, а Ян удостоил звезду украшать пояс. Казалось, не было ничего чудеснее и теплее, чем проводить праздник в атмосфере любви и благодати…       Новый год им встретить не удалось. Берлина остановилась недалеко от Васильевско-Шайтанского завода. Пахло кровью. Дома были разрушены и обуглены. С расстояния в целое озеро можно было увидеть здесь и там лежащие чёрные и алые трупы, особенно различимые на фоне белого снега. Ян покинул берлину и встал рядом с капитаном Сомойновым на обрыве дороги, глядя вдаль, на раскрытый перед ними завод, более не хранящий в себе дыхание живого человека. Кровь и нечто знакомое двигалось по лесу вокруг.       — Сокращаем остановки, капитан, — произнёс Ян, напряжённо вглядываясь в лес по другую сторону от их конвоя. Тёмный, поглощающий в себя весь свет луны, лес смотрел в ответ. — Скажите, капитан, вы ведь знаете, кто я, верно? — он услышал, как за его спиной капитан вздрогнул и обернулся. — А значит, и знаете, для чего Её Величество нуждается в нас. А потому я внемлю вам. Чем ближе мы к столице, тем хуже обстоят дела и тем гуще становится кровь. Ею обливаются тропы, по коим мы едем. Даже сейчас я слышу и вижу тех, кто способен в одночасье убить вас. Их здесь много.       Ян мягко повернул голову чуть левее на неслышимый человеку шорох. Силуэтов в ночи было больше, чем падающих в вихре снежинок.       — Господин.       — Слушайте меня, капитан. Ведите наш путь и прислушивайтесь ко мне. Я помогу нам избежать опасных столкновений. Такие, как мы, чувствуем друг друга издалека. И пока они думают, что вы — мои подчинённые, все мы будем в сохранности. Вам ясен план?       — Да. Попрошу вас не молвить об этом перед Её Императорским Величеством.       — Разумеется, — Ян коснулся своих белоснежных волос, почувствовав на языке привкус сладкой девичьей крови. — Это останется между нами. Как жаль, что новый год встретил нас смертью и кровью. Кровавый год грядёт…

❦ ════ •⊰❂⊱• ════ ❦

1731, февраль

Санкт-Петербург

      Берлина, скрипя полозьями по укатанному снегу, въехала в Санкт-Петербург на рассвете шестнадцатого февраля; морозный воздух был чист и остр, как лезвие ножа, небо над городом розовело, словно щёки девы на первом морозе. Город, рождённый из болот и воли Петра Великого, расстилался перед ними как волшебный сон, сотканный из льда и камня: каналы расплавленного хрусталя искрились под первым солнцем; мосты, перекинутые через Неву, изгибались грацией лебедей. Невский проспект, главная артерия столицы, был широк и прям, и в этот февральский час покрыт белым ковром снега, по которому скользили сани и шагали люди в меховых шубах, их дыхание клубилось паром, смех согревал. Скользя по скрытому под снегом льду, люди падали и смеялись пуще, помогали друг другу или утягивали друзей за собой. Детвора играла в снежки, ломала сосульки, отгрызая низушку.       Даже Ян с удивлением и восхищением воззирал на улицы, не говоря уж о ничего не видавшей в жизни своей Ане, тем более такой столичной роскоши.       Дома, ещё не все достроенные, высились вдоль проспекта деревянными теремами с резными наличниками и соседствовали с каменными дворцами, окна сияли золотом от ламп. А каковы фасады зданий! Они были велики и испещрены мелкой лепниной с сюжетами благородных семей, проживающих там. Запах Невы смешивался с пробуждающим сознание ароматом выпечки из множества пекарен, расположенном на ряду. Ане хотелось выглянуть наружу через окно, как в избе, чтобы ветер взъерошил её волосы, чтобы она увидела прохожих и встретилась с ними взглядами, улыбнулась им и смогла крикнуть полной грудью, налитой счастьем, как она рада столице.       Не выдержав, Анна всё же приоткрыла окошко — холодный ветер ворвался внутрь, всколыхнув книги и бумаги, ударом закинув волосы Яна ему за спину, неся хлопья снега на изумрудные сиденья; но она высунулась, её пуховый платок затрепетал, грудь наполнилась морозной свежестью и сладким привкусом выпечки с кремом на корне языка. Гвардейцы, скакавшие рядом в своих зелёных тулупах с золотыми эполетами, повернулись к ней. Иван пришпорил лошадь и подъехал ближе к окну. Аня счастливо улыбнулась, покачнувшись из-за кочки под колесом, и вытянула руку, погладив лошадь по шее.       — Барышня, осторожней, мороз кусается! И вы можете выпасть! — крикнул он беззлобно, улыбаясь сквозь бороду. — А город наш — красавец, правда? Понимаю ваше желание поскорее его рассмотреть! Вот Невский проспект у нас главная улица, Петр Великий её проложил, чтоб прямой, как стрела, была. Так он и желал! И так оно было исполнено. Ветер на проспекте жуткий, гонит вперёд и только вперёд, на нём нет сил оборачиваться назад. А вон и наше Адмиралтейство — корабли строят для флота! Глядите, вон там.       Анна, смеясь от холода, ответила:       — Красивый! А что это за башня с золотом?       Иван гордо выпрямился в седле:       — То Петропавловская крепость, сердце Петербурга! Там у нас расположен собор, где царей хоронят. А шпиль наш уж выше всех в Европе, чтоб Бог видел нашу Россию-матушку первой! Мы, гвардия, её стережём. Полным-полно сейчас там наших. А мы с вами дорогу держим к Летнему дворцу. Но вам стоит увидеть Апраксинский дом. Такой красоты вы не могли и видывать в своей жизни! Настоящий бриллиант нашей империи. А какие там проводят балы, какие вечера! Завидую уж вам белой завистью, уважаемые, таких гостей, как вы, Её Императорское Величество уж наверняка пригласит на светский вечер.       Ян сложил руки на груди, наблюдая за трепещущими на ветру локонами Анны.       Такие, как мы? — подумал он. И что Иван имел в виду? Сердце напряглось и запустило кровь в руки, в челюсть, в покрасневшие глаза. Лекарей и учителей не приглашали на светские вечера во дворец, только если они не служили отпрыскам Их Величеств. И это подводило к неутешительным мыслям… Пусть старая кровь вымылась, Ян отчётливо помнил Чонвона, отчётливо помнил правила и стратегии владения землями. И всё это значило, что грамота — лишь повод.       — …Льда хватает, но дух наш горячий! Держитесь, скоро дворец! — ответил Иван, и девушка, как бы ни хотелось вылезти наружу, решила всё же прикрыть окно и усесться внутри. Она стала много-много говорить, делясь впечатлениями, фантазируя о их жизни и расплёскивая восторгом, не боясь затопить им берлину, а Ян смотрел сквозь неё и не слышал ни единого слова, кроме из ниоткуда взявшегося…       Плач усилился от доносящихся криков; полководца королевской армии, появившегося в коридоре, вытолкнули из соседней комнаты и схватили за грудки, вцепляясь клыками в пульсирующую пахучую артерию. Брызги, вязкая бордовая кровь на белоснежном мраморе и громкий крик служанок — им тоже недолго осталось, каждой из них. И старым, прошедшим сквозь время, наполненное сладострастными обсуждениями демонического дитя, и молоденьким, поддерживающим со жгучим интересом все сплетни и легенды.       — Решил избавиться от отца, сын мой?..       — Дядюшка? — Аня с интересом взглянула ему в лицо. Видения растворились. — Мы прибыли! Прибыли!       И правда. Качка прекратилась. Они встали, и в окне справа высилось некое здание, рассмотреть которое не по силам сидящим в каретах.       Рядом плескалась Нева. Вот он — Летний дворец Анны Иоанновны: сказочный, романтический, как замок из зимней грезы. Он стоял на Фонтанке, окружённый летним садом, его фасад искрился инеем, словно покрытый алмазами или льдом. Башни и фронтоны украшены львами, орлами, зимними венками. Снег лежал плотным слоем. Над входом воинственно висел двухглавый орёл. С момента правления Петра I здесь ничего и не меняли. Поручик Сомойнов, сняв шляпу, поклонился:       — Господа, Её Императорское Величество ждёт. Следуйте за мной.       Но не он повёл их — из дворца вышел камер-юнкер, молодой человек в зелёном камзоле с золотыми галунами, с пудреным париком и манжетами, отороченными кружевом. Улыбка его, несмотря на весь вид, оставалась холодной. Он поклонился низко, глаза его скользнули по Яну с любопытством, словно оценивая редкую диковинку. Не стоило сему удивляться, однако Ян сделал сопутствующие выводы.       — Добро пожаловать, господин Ян Ярославский и госпожа Анна Волкова. Её Величество рада вашему прибытию. Зовите меня Андреем Ушаковым, я доверенное лицо Её Величества, служащий Тайной канцелярии. Я проведу вас к аудиенции.       Анна поубавила пыл и от нервов взялась за руку возлюбленного. Они пошли по саду, усыпанном снегом, лакеи в ливреях с гербами двуглавого орла расчищали им путь. Двор нельзя было оценить во всём его изяществе из-за снега; наверняка летом здесь цветут лучшие цветы всей империи, здесь можно отдыхать и проводить время с любимым человеком, читать или сочинять, вдохновляться на подвиги. Громоздкие широкие двери отворили для них, и роскошная зала приняла их в свои глубины. Настроение во дворце было смешанным. Анна этого и не заметила, однако слуги перешёптывались, гвардейцы у дверей стояли неподвижно, подобно статуям, страшащиеся сделать шаг вправо от указа. Императрица, если судить по её владениям и людям на её службе, была капризна и хладнокровна.       Ушаков, шагая рядом, тихо заговорил с ними. В речи его примешался интересный грубый акцент.       — Мы ждали вас с лета, господа. Слухи о вас тянутся от Селенги до Невы! Столь много писем получили мы, в коих упомянуты ваши имена, ваши доблесть и милосердие. Её Величество слыхала о вашем искусстве лекаря. Мы и не знавали, что, помимо грамоты, вы располагаете и подобными знаниями. Редкое и, несомненно, полезное качество. Вы — первые гости из такого далёка в этом году. Её Величество ценит таких, как вы. Располагающих тайнами.       Ян нахмурился, выискивая в его речи ответ. Ушаков встретился с ним взглядом и игриво его отвёл. Анна по глупости своей спросила:       — А что за тайны, господин юнкер?       Ушаков улыбнулся уголком рта:       — Тайны здоровья и долголетия. Знаете, Её Величество любит охоту и пиры, но годы берут своё.       Кровь внутри забурлила. Ян стал чувствовать к напряжению нарастающую ярость.       Анфилада залов должна была отвлекать гостей от мыслей своим изяществом, сверкающим от воска паркетом, стенами в зелёном шёлке с золотыми узорами, люстрами с сотнями свечей. Двор был полон фрейлин в кринолинах и кавалеров в камзолах, и их духи смешивались, затрудняя различие опасных запахов. Клыки начинали свербеть. Зал аудиенций был небольшим, но величия ему точно не занимать. Трон под балдахином был украшен мехами и золотом, над ним висели портреты Петра I и Анны в золотых рамах. Всюду стояли придворные, занимаясь имитацией своих дел, и шептались в удобную минуту, поглядывая на гостей — и в особенности на гостя.       Ян уже был убеждён, что его вид не даст ему и дня прожить вне опасности. И с этим стоило что-то делать.       — Подождите здесь, — сказал Ушаков. — Её Величество примет вас скоро. Она ещё не замужем, но при дворе всегда оживлённо, Бирон и Остерман следят за всем.       Ловушка. Вот, какое слово навязчиво въедалось в голову. Они попали в ловушку почти добровольно, укрытые блаженными фантазиями о лучшей жизни.       Двери зала аудиенций распахнулись с тихим скрипом, и в проёме появилась Анна Иоанновна, императрица Всероссийская. Она шла медленно, величественно, её полная и высокая фигура была ещё более изящней, чем силуэты юных младых дев. Тяжёлое парчовое платье цвета тёмного вина, расшитое золотыми узорами снежинок и имперских орлов, с широким кринолином. Настоящая зимняя роскошь. Мех горностая оторочил воротник и манжеты, жемчуг в несколько нитей сиял на груди, на голове сверкала диадема с рубинами, похожими на застывшую вовек кровь. Румянец пудры придавал её круглому лицу живой вид.       Она прошла к трону под балдахином и села, жестом пригласив гостей приблизиться. Кушаков поклонился и отступил, оставив их перед ней. Зал стал тих, только треск камина нарушал тишину.       — Добро пожаловать, Ян Ярославский и Анна Волкова. Долгий был ваш путь из Сибири. Расскажите, как ехали? Погода не слишком донимала? Морозы в этом году жестоки, а дороги — сплошное мучение. Как ваше самочувствие после такой тряски? Не утомились?       Ян поклонился ей и надавил на спину Анне, заставив её повторить жест. Выпрямившись, он глубоко вдохнул и выдохнув, успокаивая сердце и отпуская злобу.       — Спасибо, Ваше Величество. Мы чувствуем себя сносно. Зимняя стужа нам в радость.       — Хорошие слова. Однако довольно светских любезностей. Наши дни обязуют переходить к делу сиюминутно. Я знаю, кто вы, и расскажу вам, зачем вы здесь. Всех вон из зала! — приказала она, махнув рукой; и слуги, гвардейцы и придворные поспешили уйти, оставив их троих в огромном зале. Двери закрылись с гулким эхом.       Анна Иоанновна наклонилась вперёд, её диадема сверкнула.       — Ян Ярославский… или кто вы на самом деле. Подойдите ближе. Да, вот так.       Она смотрела на него пристально, её лицо теперь выражало смесь расчёта и восхищения. Ян не склонил перед ней головы, с трудом понимал, как ему стоило вставать, и был весь внимание. Он вслушивался не только в её голос, но и в шумы зала, предполагая, не начнётся ли атака.       — Мне не секрет существование таких, как вы. Кровопийц, упырей, тварей ночи, что бродят по миру и сеют смерть. Да, я знаю. И знаю, что вы такой же, Ян Ярославский. И вы не пытаетесь это сокрыть. Разве что поддерживаете былины о том, что вы — ангел Божий…       Ян почувствовал страх позади себя, распускающийся цветком. Сам он остался холоден и внимателен.       — Мы не…! — хотела вступиться Анна, но Ян поднял руку и приказал о молчании.       Императрица оценила его выдержку и кивнула.       — Мои люди докладывают о странных убийствах с обескровленными телами. Серия убийств натянула мрак на столицу, как только бывший император усох. Я получала множество писем в течение вашего пути… Вы пошли против своей природы. Решились стать целителем, а не убийцей. Полтора века опыта жизни в мире людском — этому позавидует любой. Или же мне стоит льстить вам и говорить, что мир сей принадлежит не людям, а вам? Ведь мы — всего лишь гости… — с расстановкой, расслабленно сказала она, уведя взгляд в высокие окна. — Вы видели, как империи рушатся, умирают поколения за поколениями, как мир обновляется, очищаясь от старых ран, а сами вы оставались жить и хранить тайны ушедшего времени. Мне нужен такой, как вы. Вступите ко мне на службу. Ваш возраст, ваше чутьё, ваша способность отличить человека от таких, как вы сами. Вынуждена признать, что мои люди не справляются с этой задачей. Человеку никогда не уличить кровопийцу, в особенности юного… Мне неизвестны все тонкости вашего обличия, да и кому из людей доступны сии тайны? Люди и среди людей с трудом различают коварство.       Она помолчала, её глаза впились в него крючьями. Ян терпеливо склонил голову вбок.       — Вернёмся к нашему делу. В Петербурге творится ужас. Ряд кровавых убийств. Невинные люди найдены обескровленными со страшными рваными ранами на теле. В основном жертвами становились девицы, но бывало и так, что юноши попадали под… влияние убийцы. Гвардия обыскивает дома, Тайная канцелярия допрашивает подозрительных, однако всё тщетно. Только упырь найдёт себе подобных. Я знаю, что вы хотите спросить. Служите мне — и я дам вам защиту, средства, место при дворе. А ваша невеста будет в безопасности и сможет принести дитя, воспитать его, ни в чем себе не отказывая. Она получит работу при дворе, будет обучать грамоте моих людей, ещё слишком малых, чтобы служить, но при возрасте, чтобы учиться. Однако при отказе я буду вынуждена зачистить все следы.       Ловушка. Императрица предоставляет выбор, оставляющим без выбора. Однажды он уже сбежал и сумел начать жизнь с чистого листа. Однако тогда он был один, он лишь начинал свою жизнь в череде циклов, а сейчас по его руку стояла ещё одна живая душа, нуждающаяся в защите, которую он не мог предоставить даже самому себе. Сердце стукнуло и начало обратный отсчёт.       — Дядюшка… — зашептала Аня, подходя к нему из-за спины, кладя ладонь на плечо. — Мы…       Ян увёл плечо от её руки и сделал шаг вперёд.       — Я поступлю к вам на службу, Ваше Величество, при одном условии.       Императрица склонила голову и улыбнулась.       — Слушаю.       — Все ваши тайны вашей империи станут моими тайнами.       Императрица прищурилась.       — Назовите своё настоящее имя.       Ян сглотнул. Сердце забилось в ушах.       — Ян Чонвон.       Ответ заставил императрицу блаженно улыбнуться.       — Я поведаю вам о тайнах, милый принц. Всё, о чём вы желаете знать.