Все наши беды

      Даниил Николаевич Богоявленский дописывал свой роман. Его ручка в последний раз скрипнула, оставляя кроткую точку после последнего слова, пальцы аккуратно, словно с облегчением, откладывают её, пока карие глаза быстро-быстро пробегаются по тексту. Казалось, рукописи облегчённо вздохнули. Вздохнул и сам писатель       Это закончилось       Даниил со вздохом валится на спинку стула, прячет лицо, устремлённое в потолок, в ладони и издаёт тихий, но усталый смешок. Эта работа высосала из него всю сюли, истощила до капельки, оставив только сухое и поломанное тело, чтобы смотря на него глазами персонажей, навеки записанных в округлые строки, зло усмехнуться захлопнутой самодельной обложкой. Но это конец, конец есть всегда, и даже его книга должна была закончиться.       Больше никаких ручек, ламп на батарейках в три ночи и невкусных полуфабрикатов, чтобы только сэкономить на эти самые ручки и батарейки. Всё.       Лёгкое пальто лихо накидывается на плечи, ноги едва успевают влезть в потёртые кроссовки, и уютная теснота меняется улицей, бросившейся в лицо осенней сыростью. Прохлада приятно-колко скользит по щекам, лбу, сдувает пряди за уши и свищет в ушах. Пахнет прелыми листьями, росой и грядущими морозами. Огонь в груди колотится быстрее от ощущения бегущей сквозь неё свободы, высекая слёзы-искры эмоций.       Радость затуманила его разум, отравила своей золотой обёрткой всякие мысли, напрочь вышибая из сознания хоть что-то, кроме ребяческого восторга. Это заставляло ноги двигаться быстрее, а взгляд светиться изнутри. Словно живительная энергия, она подталкивала жить ради этого сиеминутного ощущения, только бы продлить, чтобы только почувствовать, как пожар распространился в голове, зажигая и поджигая пламя вдохновения. Эта радость проталкивала его сквозь прохожих, что кричали ему вслед и потирали ушибленные места, она промчала его по всем улицам навстречу мечте, она раскрыла дверь и швырнула будущую книгу на стол перед редактором.       — Вячеслав Анатольевич! — с порога завопил, задыхаясь в чувствах, Даниил. Рядом с ним будто полыхали и гремели молнии предвкушения, которое присуще маленьким чадам, ждущим свой подарок на Новый Год, — Я закончил! Закончил! Представляете?! — он стал носиться по комнате, заламывая руки в трепете и воодушевления. К слову о комнате: она представляла собой гостиную-приёмную, выполненной в свётлых стареньких досках. На стенах висели, мигая запылёнными узорами ковры, что посматривали сверху на входящих и выходящих людей. Кто-то приходил, кто-то уходил, а они всё так же занимали своё место и не двигались. В середине помещения стоял косой и однобокий стол, слегка покосившийся на одну ножку. Немного одутловатый, он напоминал своего владельца, сидящего на самой обыкновенной табуретке. Больше здесь ничего и не было. Пусто. В это время редактор, скривив брови у переносицы, с отвращением листал исписанные польностью странички. Его колкий взгляд быстро-быстро переворошил половину книги, чтобы, сжав до скрежета зубы, гаркнуть: — Да я это… да я это месяц проверять буду! Пшел вон, негодник! И забери это недоразумение с собой.       Одним взмахом рукопись, кувыркнувшись, полетела со стола. Полетела и надежда. Она, подобно фарфоровой вазе, громыхнула о пол, разбившись хрупкими брызгами. Звоньк, и нет вазы. А осколки, если взять в руку, режутся больно.       Подскачивший Даниил в сантиметрах от приземления поймал книгу. Неаккуратно, неровно, неправильно. Бумага смялась, подобно израненным крыльям, а жёлтые нитки, со старанием и любовью вплетённые для скрепления страниц, растянулись. Некачественные.       Книга мнгновенно прижимается к груди, а пальцы судорожно расправляют загнутые края. Боль отсвечивает в голосе:       — Стойте. что? П-Подождите, в каком смысле?! О чём вы? — непонимание застревает в голове, а карий цвет, теперь напоминающий воспоминание, сжался, потерялся, съёжился, уступив месту горькому шоколаду, затопившему чёрный зрачок до крошечных размеров, что теперь смотрела на редактора иголочкой, — Подождите, я ничего не понимаю, что…       — Знаешь что я думаю? Ты — полный ноль в писательстве, тебе нельзя и ручки давать!       Протянутую рукопись отвергли воплями.       Даниил испуганный и растерявшимся зайцем выпрыгивает из издательства, унося за собой одну фразу: «Закопай их куда подальше!».

***

      Даниил всегда про себя ласково называл свой домй «моей крепостью». Отданная ему в наследство, она была его маленьким и тихим уголком, эдаки садом Эдемом в жаркой пустыне жизни. Здесь он встретил начало своего существования, здесь он зализывал раны. И никто не мог проникнуть в «его крепость» без его на то разрешения.       И сейчас он сидел в одиночестве, наслаждаясь тишиной. Глаза были пусты, не было слёз. Взор взвит в потолок, увитый ночным светом. Пыль светлячками мельтешила в спокойном ледяном воздухе. Окно нараспашку. Надо закрыть.       Дрожащие ноги, опущенные на прохладный пол, зацепляют тапки. Тело механически, словно неживое, встаёт и кидает взгяд в самый дальний от него ящичек стола. Жмурится, тянется за створками. Замирает на секунду.       Всё исполнено голубым синим цветом мёртвых оттенков, словно сама природа прониклась в траур. Месяц унылой закарючкой свисал с небосвода потемневших звёзд, потухших и затянутых мглой. Ветер, гонец зимы, холодом продувает слёзы на уголках глаз. Даниил сжимает в тонкую полоску губы, борясь с собой. Его взгляд зацепился за скромный чёрный ряд, находящийся недалеко. Кладбище. Закопай их куда подальше! Закопай их!.. Закопай!.. Богоявленский морщится, трёт переносица и уже начинает закрывать окно, чтобы снова впасть в самообичевание, как… Закопай!..       На плечи мгновенно летит пальто, на ступни в миг покрываются тёплыми носками и прячутся в удобненьких тапочках, а Даниил резво раскрывает все шкафы, шкафчики, тумбочки, находящиеся в пределах видимости, начинает крушить царящий там порядок и, громко ругаясь, отлипает от них. В беспорядке он бегает по комнате, ища что-то, когда лунный блик, решивший намекнуть, пробирается на стол и дотягивается до искомого предмета. Фонарик Богоявленский хватает его, крутит в пальцах и, удовлетворенно хмыкнув, прячет его в широкий карман пальто. А потом со страхом, чуть ли не приплясывая от ужаса, смотрит на дальний шкафчик стола. Недоразумение Пальцы, дрожащие и онемевшие, тянут на себя ручку. На него смотрит оно. Недовольно так, выразительно вскинув бровь-строчку.       Даниил резко захлопывает шкафчик. Снова открывает. Снова закрывает. Снова открывает. И прячет в карман рукопись. Та неприятно занимает место там.       Ключи звенят в кромешной тьме, отпирая входную дверь, однако что-то заставляет их перекликание задуматься. Крепко так. Шаги уходят подальше от двери. Стихают в комнате. Скрипит дверца шкафа, звучит благогогвейный вздох.       Следующим пунктом была лопата. Даниил с размахом раскрывает пристроенный когда-то сарай. Лампочка фонарика тускло выхватыет из темноты отдельные предметы, пока не находится нужная.

***

      Он успел уже сто раз пожалеть о своём решении. Ему виделись страшные силуэты, кружащие в темноте степи. Где-то далеко, но не слишком, перекликалась Волга, её воды бурчали, фырчали и ворчали, но как-то глухо, отдалённо.       Даниил идет по дороге, то и дело озираясь по сторонам. Туман, ложащийся белой пеленой на окрестные луга и золотые поля, застилал ему глаза, то и дело, чудилось ему что-то. Он чувствовал, будто на месте его ожидает неприятная встреча…       Подкатывала истерика. Он начинал паниковать, несмотря, все же, на то, что на нем был крест. Из рук его постоянно выпадала лопата (довольно увесистая). Наступ лопаты был отлит из чугуна.       Ночь, серая, туманная, обволакивала его, заставляла чувствовать собственное одиночество и жалкость. Ужас спирал ему грудь, делая его неспособным дышать. Минуты пути казались часами.       Даниил ступил на землю кладбища. Тусклый луч света выхватил покосившееся надгробия. Было тихо и мирно.       Пальцы писателя неприятно покалывали от накатившей тревоги. Он положил на землю рукопись и хрустнул пальцами, принимаясь за работу у особенно старого креста. На нём, слившись с многолетним слоем пыли, было начертано: «Леонид Семенович Дьячок. 1920-1942.».       Копал долго. Земля, промёрзшая, казалось, до ядра, не поддавалась даже чугуну. Весь перемазанный в почве, пыльный, как надгробие, и усталый, Даниил услышал хруст ломающегося дерева. Лопата замерла.       «Ой», — подумал Богоявленский, в очередной раз проклиная себя за такую авантюру. — «Надеюсь, я не повредил гроб...?»       Лопата завибрировала. Земля тоже. Писатель отскочил от могильного креста. Лопата накренилась и с глухим «бум» упала. Земля же продолжала волноваться. Богоявленский отпрянул ещё на несколько шагов, в суеверном ужасе раскрывая глаза: из дыры, оставленной лопатой, показались бледные пальцы. Они пощупали надгробие и, удостоверившись в надёжности опоры, сомкнулись на нём, чтобы резко потянуть на себя.       Даниил перекрестился.       Из почвы показалась белокурая голова, волосы которой были сплошь покрыты почвой и щепками, за ней шея и левое плечо.       — Неудобные нынче могилы. — прошипел медленно вытягивающий себя человек. А пролитый ночным светилом лунный свет проявил в слепой темноте прекрасные черты лица. Даниил готов был поклясться, что увидел ангела, если бы не его «фееричное» появление.       Тем временем на свет резво выскочил высокий статный человек. С него попадали ошметки земли, щепки покоились в складках старомодной военной формы, местами покрытой плесенью и потемневшей от влаги. В ноги к нему с головы упала дырявая и измятая каска. Даниил ясно увидел на ней отпечатки пепла и пороха. «Мёртвый солдат», — как окрестил его Богоявленский. — окинул взглядом ясных голубых глаз кладбище, не заметив испуганным кроликом замершего Богоявленского. Критически осмотрев себя, очевидно мужчина недовольно мотнул головой и тряхнул рукой. Серая одежда в миг расправилась и разгладилась, представив собой деловой серый костюм, который лет семьдесят не носил уже никто. Незнакомец с наслаждением потянулся и только потом обратил внимание на Даниила.       Тот нечленораздельно что-то выдохнул, пытаясь справиться с наступившим шоком.       — К-Кто вы?! — в подступающей к горлу истерике выдавил из себя Даниил, в защитном жесте выставляя перед собой руки.       — Знаете, сударь, а я не знаю, — неожиданно приятным голосом ответил «оживший» собеседник, попутно оборачиваясь назад, к надгробию, и внимательно всматриваясь в выгравированные буквы на камне. — Но, видимо, меня зовут Леонид, хотя я предпочитаю по-другому…       Мир перед глазами Даниила слегка помутнел и поплыл.       — А вас я благодарю за освобождени…– тонкие пальцы сцепились вокруг запястья впавшего в ступор писателя. Восставший из мёртвых недоуменно свёл брови к переносице. А потом вверх от его руки заструился с шипением тонкий дымок. Незнакомец с руганью разжал тиски и осмотрел свою обожжённую кожу. — Что за чёрт?!       Даниил отпрыгнул в сторону, ближе к разворошенной могиле, и подхватил упавшую лопату. Запястье нещадно жгло, но влипнувший в это событие писатель не хотел оставаться в проигрыше. Он кинул взгляд на висящий на шее деревянный небольшой крестик, который он взял с собой в поход из-за кричащей об этом интуиции. И, видимо, не зря.       В то время «соперник» самозабвенно ругался. Он щёлкал пальцами, пристально вглядываюсь в свою ладонь, но ничего не происходило. В любое другое время Даниил бы обязательно рассмеялся такому действию, но сейчас его до смерти пугал только один вид «мёртвого солдата». Бросив это дело, мертвец обернулся на отступающего в сторону писателя и склонил голову набок, в задумчивости потирая подбородок. Нервы Даниила не выдержали.       Слишком много потрясений. Лопата летит в незнакомца.