Все наши беды

      Даниил проснулся на утро. Было прохладно, солнце словно испарилось, и привычные лучи уже не проникали сквозь худые бумажные шторы. В окно моросил дождь.       Писатель сел в постели, потёр глаза. Внутри всё дрожало от вчерашних событий, особенно болели ноги после бега по морозной земле без обуви (тапки он забыл на кладбище).       Такое чувство, будто я убегал от вчера кого-то. От кого-то. нет, не помню.       Он откинул в сторону одеяло, потянулся и сладко зевнул: уставшие мышцы заныли, кости захрустели (Даниил на этом моменте болезненно поморщился). Раскрыл глаза, проморгался и замер. Ноги в ссадинах и порезах.       Какого чёрта…       Но самое большое удивление настигло Богоявленского, когда на полу оказались его тапки. Он поспешно подхватил их и стал разглядывать. Такого же мышиного цвета, как вчера, такие же грязные, как вчера, да они вообще не изменились!       Писатель (который, видимо, забыл, что обувь надо надевать) прижал тапки к груди и осторожно миновал кучу бумаг, канцелярских предметов, кнопок около стола, которую он организовал вчера ночью (или сегодня утром?) в поисках фонарика. Пересёк комнату, остановился у двери. Открыл её. На кухне, к ещё большему удивлению, что-то грохотало. Даниил, вооружившись подвернувшимся стулом (тапки он откинул в сторону), прошёл к источнику стука.  — У тебя еда-то есть вообще? — ночной гость нагло рыскал по навесным шкафчикам. Он стоял спиной к писателю, но тот всё равно узнал его. Особенно старомодный серый костюм. Он даже не удосужился переодеться, после того как вылез из могилы. Гремя кухонной утварью, широкоплечий мужчина продолжал рыскать по шкафам и выдвижным ящикам. Добравшись наконец до холодильника, он приоткрыл дверцу, внутри зажглась лампочка, потянуло холодом и заплесневелыми пельменями.       — Вот! Отлично! Сейчас сварим! — радостно вскрикнул мертвец.       Богоявленский стоял со стулом в руках.       — А ты чего в меня вчера лопату кинул? Вон, кстати, в углу стоит. И тапки обувать надо было, а то вон, синий весь. И жалуется потом мне ещё. — продолжил он свою речь, засыпая позеленевшие пельмени в кастрюлю с кипящей водой.       Даниил поставил стул и с грохотом свалился мимо него. Стул сломался. Зеленая обивка разлетелась по швам, поролон вылез, дубовая ножка треснула и сломалась напополам. Мертвец тихо хохотал у плиты.       Даниил взбесился.       — ТЫ ЧТО ТУТ ВООБЩЕ ЗАБЫЛ? КТО ТЕБЯ ПРОСИЛ ВАРИТЬ МОИ ПЕЛЬМЕНИ? ЧТО ТУТ СМЕШНОГО? — завопил он.       — Успокойся, — сквозь хохот пытался проговорить покойник, параллельно помешивая пельмени в кастрюле.       А потом до Даниила дошло.  — Я же месяц не платил за горячую воду, откуда она у тебя?  — Слишком много вопросов. «Чертовщина какая-то». — подумалось вдруг Богоявленскому. И не зря. Даниил поднялся с пола, отряхнулся, посмотрел на остатки стула. «Бедный стул». — мысленно вздохнул писатель. Круглая ножка сиротливо покоилась в углу маленькой кухни.       Владелец дома сел за накрытый стол. На плите закипал чайник.       — Откуда у меня чайник?       — Отличный вопрос.       Не прошло и пяти минут, как в чашках появился горячий чай. «Так откуда всё-таки у меня газ?». — не осмелился задать вопрос Даниил. Чашки, к слову, тоже завелись самостоятельно.       — Давайте сначала познакомимся. Как новые соседи. — от такой наглости писатель недоуменно моргнул. Незнакомец же миролюбиво улыбался, иногда потягивая чай. Писатель перевёл взгляд на свою порцию. Есть резко расхотелось.       — Какие ещё соседи?! Вас в детстве не учили, что вламываться в чужой дом — незаконно? Я, между прочим, могу сейчас позвонить в полицию, — сжимая зубы, выдавил из себя писатель, угрюмо и с некоторым страхом смотря на гостя. Что хочет от него этот… нет, человеком его трудно назвать: выдавал мертвенный оттенок кожи и почти неживой тяжёлый взгляд.       — Врёте, сударь, у вас нет домашнего телефона, — сложив руки на столе, с азартом произнёс взломщик. Весь его вид так и кричал: «Я переиграл тебя!», но Богоявленский только недоуменно нахмурился:       — Домашний телефон… сэр, вы в каком веке вообще? — искоса оглядываясь, переспросил Даниил. Он искал способы любые отступления, но не находил таковых: до окна далеко, его успеют догнать, дверь входная заперта, хотя ключ предсказуемо лежал под ковриком, однако сколько времени займёт все эти копошения? «Подождите, сэр, дайте я открою замок, и мы продолжим»?       Дверь закрыта, ключ под ковром. Окно? Открывается только на небольшую щелочку. Разбил? Ветра нет, хотя, по идее, должен быть. Следовательно, он никак не мог попасть сюда, если я только не слепой, и дверь он взломал снаружи.       — Как вы сюда попали? — внезапно осевшим голосом обратился он к незнакомцу, который с улыбкой наблюдал за его мозговым штурмом.       — Давай зайдём с другой стороны, — слегка поправил его взломщик, деликатно усмехнувшись в кулак. Манеры, чёрт их, — заметил про себя Даниил, царапая под столом колени в попытке успокоиться. — Разве вы видите следы проникновения?       — Нет, — ему всё больше и больше не нравилась та игра, которую затеял этот незнакомец.       — И вам не холодно, значит, я не проникал сюда через окно, как Вы верно предположили.       Даниил промолчал.       — Но, честно признаюсь Вам, я зашёл через дверь, как приличный человек, — возразить и поставить под вопрос последнее слово Богоявленскому не дали, взломщик его опередил, — но, вижу, Вы уже поняли, что я не совсем подхожу под это определение…       Хотелось спросить, мол, он про приличность или человечность, но шутка застряла в горле.       Часы на стене разрезали возникшее напряжение своим противным тиканьем.       — Вы… — он не смог договорить, но вежливый собеседник кивнул его мысли. Богоявленский буквально видел, как привычный мир помахал ему ручкой и, накинув на себя шляпку, свалил за ручку с кукухой дружно выпрыгнул за дверь.       — Вы колдун? — сипло предложил Даниил. Отрицательный ответ.       — Или вы фокусник. — более уверенно с липким чувтсвом паники заявил писатель, чувствуя подвох. Пусть лучше фокусник, чем колдун, так хоть реальнее. Даже если ему и сказали чуть ли не прямым текстом о том, что перед ним — не человек. Незнакомец в очередной раз засмеялся.       — Какие же вы, смертные, недоверчивые! — чуть ли не с умилением, с каким обращаются к маленьким неспособным детям, проговорил покойник, отставив кружку в сторону. И, прежде чем Даниил успел что-то вставить, сказал, — я — демон.       Наступило молчание.       — Я — демон.       Богоявленский посмотрел на него, как на ополоумевшего с улыбкой а-ля «Мне вызвать скорую?».       — Я — демон. Антон, — закатив глаза, в третий раз повторил он и, фыркнув, отвернулся к окну, за которым медленно иссыхал ливень.       — Я не Антон       — Да не ты Антон, я Антон, — он снова повернулся к Даниилу лицом, и тот отметил, что между его бровями залегла складка. Богоявленский, изнутри нервничая, решил его добить.       — Ты уверен? Может, тебе в голову лопата ударила, вот тебе и кажется?       — Мне не кажется       — Кажется       — Да       — Нет       — Заткнись, — вспылил демон, в немой ярости стукнув кулаком по столу. Его глаза полыхнули недовольством того, что какой-то смертный пытался (и, к его стыду, почти успешно) заговорить ему зубы.       — Антон, значит, — в задумчивости Даниил откинулся на спинку стула, исподлобья глядя на незванного гостя.       — То есть тебя удивляет более моё имя, чем то, что я ДЕМОН?       Богоявленский раздраженно закатил глаза, сложив руки в молитвенном жесте и, жмурясь, зачитывая коротенькую молитву.       — ДА ХВАТИТ УЖЕ!       — А, то есть тебе не нравится, когда я так делаю? — лукаво переспросил Богоявленский, приподням уголки рта в намёке на улыбку. Антон подозрительно стрельнул в него взглядом, отодвигаясь на пару сантиметров назад. На всякий случай.       Даниил весело захохотал, смотря на перекошенное лицо демона, освещённое лишь жалким жидким лучиком солнца, пробившимся сквозь хмурые облака. Последние капли дождя застучали по мутному стеклу, чтобы наконец смолкнуть, иссякнуть в своём исчёрпывающем порыве.       Богоявленский, утирая от смеха выступившие слёзы, снова кинул взор на резко изменившегося в настроении Антона. Затих и Даниил, замерший в лёгком испуге: глаза, светящиеся угрозой напротив него, теперь удавкой давили на писателя молчаличым жгутом, будто обёрнутым вокруг горла. Взгляд перекрыл кислород, завораживая ослепительной опасностью, что заставляля душу внутри сжаться и не подавать никаких признаков жизни. Серые прожилки в голубой радужке напоминали выжженую мёртвую земли посреди оазиса, — подчеркнул к своему ужасу, затаив дыхания, Даниил.       Улыбка на лице демона плавно начала расползаться в гипнотизирующий оскал. Даниил, погруженный в чары, глядел на него со страхом и отвращением.       Чай, ничего не подозревая, стоял на столе. Пельмени остыли, теперь их уж точно невозможно было бы есть. Обломки стула покоились на полу, прогнившем и настолько пыльном, что на нём ясно отпечатались следы. Тишина.       Даниил, стараясь не моргнуть, стал сопротивляться. Он, всё ещё не сводя глаз, сделал глубокий вдох, глубокий выдох.       Вот так, всё нормально. Всё хорошо, спокойно. Он с тобой ничего не сделает, просто ты его хорошо разозлил. Дыши размеренно.       Даниил прикусил губу, но продолжил сопротивляться. Глаза напротив зажглись интересом.       У тебя получается, не сдавайся.       Богоявленский, словно подмороженный, смог сдвинуть палец. Потом ещё один, ещё и ещё. Гипноз почти сошёл на нет, так де и словно растаяла улыбка Антона. Даниил, резко набрав воздуха в грудь, вскочил с места. Чай опрокинулся так, что пельмени в нём утонули.       Писатель в два прыжка достигнул коридора, снял с крючка своё любимое (на самом деле единственное) пальто, накинул его на себя, достал из-под коврика ключ, стянул с верхней полки паспорт, закинул в карман почти пустой кошелёк. С кухни не доносилось и звука, словно там никого и не было. Богоявленский, мельком оглянувшись назад, прокричал демону: «Чао!» и бегом покинул дом. Вернусь сюда нескоро. Антон с горечью посмотрел на вылитый чай.