Когда зацветет полынь

Сакура не знала, сколько пролежала на жестком футоне. Аромат горьких трав еще долго витал в воздухе, не позволяя забыться даже с закрытыми глазами. Представить, будто она дома, в своей комнате. Или просто в дешевой гостинице Конохи, где они с папой остановились бы, если бы им вновь удалось приехать сюда на ярмарку... Если бы она не оказалась запертой в клетке птицей. И Сакура была готова умереть, бросаясь на железные прутья, лишь бы вырваться на свободу. Но куда бежать? Перед глазами встали лица родителей. Они были так напуганы, когда за ней пришли люди Учиха. Нет, домой нельзя — ее мигом найдут, и неважно даже, какое последует наказание, но ставить под удар родителей Сакура не посмела бы. Шиноби известны своей жестокостью; они могли бы учинить показательное линчевание только затем, чтобы остальные не допустили бы даже и мысли о неподчинении. Учихи привыкли, что их боятся, не терпели отказа. Они плели сеть из политических интриг по всей стране и далеко за ее пределами, повсюду были их глаза — но Сакура может попытаться уйти дальше, туда, где нет скрытых деревень, туда, где их влияние было слабым. Добраться до самых глухих закоулков, где никто ее не найдет. Только как это сделать? Дом полон первоклассными шиноби, ее дверь наверняка охраняют — Сакура каким-то звериным чутьем ощущала чужое присутствие. Нужно придумать план, и как можно быстрее. Итачи сказал, что отныне она принадлежит этим стенам и его клану, но поверить в это безумие было сложно. Еще несколько дней назад она была свободной, мечтавшей о жизни с любимым человеком, а не жестоким убийцей, за которого вынуждена выйти замуж против своей воли. Сакура была уверена, что Итачи не раз приходилось убивать — и не только в целях самозащиты. Об этом говорили его глаза. Из тяжелых мыслей Сакуру вырвал стук в дверь. Она уже разомкнула пересохшие губы, чтобы что-нибудь прошептать, но голос не слушался. Стучавший ее ответа дожидаться не стал. Только сейчас, увидев низкорослого старичка с увесистым чемоданом, Сакура вспомнила о словах Итачи: ее должен осмотреть лекарь. Натолкнувшись на взгляд черных блестящих глаз, похожих на крупные бусины, она сразу инстинктивно подобралась и отползла к краю футона. Шелковая одежда, в которую ее переодели служанки, непривычно холодила кожу. Сейчас этот проклятый шелк был словно кокон, стягивающий ее по рукам и ногам — ни вырваться, ни шелохнуться. Моментально оглядев съежившуюся, замершую Сакуру, старичок нырнул в глубокий поклон: — Сакура-сама, меня зовут Такаши. Я лекарь благородного клана Учиха, и мне должно вас осмотреть. Никогда и никто раньше Сакуре не кланялся. В секунду она представила, какая ей предполагается жизнь: раболепствующие слуги, за спиной перемывающие кости своим господам; богатые ткани и драгоценные камни, которые были для нее разве что стекляшками; роль тени, следующей за своим мужем всюду, куда он пожелает. И тут Сакура поняла, как выглядит: испуганный, забившийся в угол зверек. Даже если они пытаются отнять ее свободу, гордость им не отнять никогда. Она подобрала разметавшиеся полы нежно-голубой юкаты и поднялась с футона, выправив плечи. Сакура сама не раз осматривала больных, но этот Такаши, скорее всего, владел чакрой. Так и оказалось. Никогда прежде она не видела так близко ее зеленоватого свечения. Он был ирьенином — так называли шиноби, специализирующихся на медицинских техниках. Несмотря на возраст, движения у него были очень ловкие — он водил тонкими, будто бы иссушенными, ладонями у ее висков, плечей, груди, одобрительно кивая. Когда Сакуру схватили, на ее руках и лице уже было множество царапин от острых веток, а затем, чтобы не трепыхалась, ее еще и связали. Об этом напоминали кровоподтеки на запястьях. На ее коже всегда легко оставались синяки. Такаши деловито их осмотрел и выудил из чемодана стеклянную банку с желтоватой мазью. Прикосновение его рук было отточенным, бережным, и на миг Сакура почувствовала себя будто бы защищенной. Этот лекарь относился к ней так, будто желал добра. — К завтрашнему дню не должно остаться и следа, — улыбнувшись, пробормотал он, завинчивая крышку банки. — А сейчас нужно продолжить осмотр. Сакура встрепенулась, сразу поняв, что он имеет в виду, но не желая в это верить. Взгляд у Такаши сделался виноватым. — Такой проходят все женщины, которые должны стать частью клана Учиха. А будущая жена Итачи-сама важнее всех прочих: именно вы должны будете родить наследника, который станет следующим главой. Для этого необходимо проверить вашу способность зачать и выносить ребенка. Руки Такаши вновь засветились зеленым, и Сакура сначала свела ладони, прикрывая живот, но затем заставила себя убрать их. После этого целую минуту она повторяла, словно мантру, и молила, сама не зная, кого — лишь бы оказалось, что она не подходит, лишь бы ее отпустили, позволили жить своей жизнью... — Завидное здоровье, — твердо сказал Такаши, и на этих словах последние надежды Сакуры обрушились. — У вас потрясающе выносливый организм. Сакура осела на футон, мысли ее метались, как пойманные в силки зайцы. — Отдыхайте, Сакура-сама, — вновь поклон. — Уже почти ночь. Завтра у вас важный день, и вам следует выспаться. Седзи задвинулись, снова захлопнув Сакуру в клетке ее комнаты. Завтра... не может быть, что уже завтра! Скоро она будет вынуждена поклясться перед богами в любви и принадлежности Итачи, но разве это возможно? Если боги и вправду так всевидящи, то должны знать: ее сердце давно ей не принадлежит. В голове забилась безумная мысль — любой ценой выскользнуть отсюда, найти Хару и уговорить бежать с ней. Он же помнил ее, он предлагал приехать в Коноху вновь! Терять Сакуре было нечего. Она выглянула в небольшое окно. За ним простирался сад, больше похожий на парк, будто отделявший квартал Учиха от остальной деревни. Они были самыми богатыми людьми не только в Конохе, но и во всей стране. Так было не всегда: когда-то наравне с ними процветал клан Сенджу, но с годами его могущество иссякало, пока Учихи не переняли под контроль практически все важные для жизни обычных людей сферы. Железо для оружия добывалось на рудниках, которыми они заправляли; на рисовых полях работали крестьяне, которым они платили гроши; даже за правопорядком в столице следили их люди. Поэтому когда хокаге стал Намикадзе-сама, многие поначалу этому не поверили. Страна Огня замерла в ожидании переворота, но ничего не случилось. Кто бы ни был хокаге, Учиха своим куском власти делиться не хотели. После встречи с Итачи Сакура поняла еще кое-что: Учихи не будут делиться ничем из того, что считают своим. Он сказал ей забыть о Хару? Черта с два. Шорох справа от окна заставил Сакуру вздрогнуть. Она ожидала, что ее комната охраняется изнутри, но что ее стерегут и со стороны улицы... Итачи все предусмотрел. Значит, понимал, что Сакура так просто не сдастся. Отпрянув от окна, пока ее не заметили, Сакура подошла к двери. За ней мелькнула чья-то тень. Набравшись смелости, она отодвинула седзи, но, едва сделав один шаг, натолкнулась на незнакомого шиноби. — Сакура-сама, — коротко поклонился он. — Вам что-нибудь требуется? — Мне нужно в уборную, — Сакура поджала губы. Это было правдой; к тому же, чтобы хоть как-то спланировать побег, необходимо осмотреться. — Я вас провожу, — шиноби внимательно посмотрел на нее. Выглядел он обычно для Учих — черные глаза, такого же цвета жесткие волосы. В сердце вновь больно кольнуло воспоминанием о Хару. Сейчас она находится так близко к нему, но не может даже шага пройти без ведома стражи. Туалетом оказалась маленькая комнатка без окон. До нее было рукой подать — а на пути им встретился еще один шиноби. Скорее всего, их было куда больше, просто Сакура не могла увидеть всех; они охраняли этот длинный темный коридор. Бежать, петляя по незнакомому дому и выискивая возможность из него выбраться, казалось безумством. Оставалось только окно — но и то охранялось. Нужно улучить момент и молиться, что все получится. Сакура устало опустилась на футон. В желтоватом свете тётина все казалось нереальным. На небольшом прикроватном столике — золоченое блюдо, доверху заполненное фруктами. Красные яблоки, грозди винограда... Ее мутило от одной мысли о еде. Хотелось разбить эту изысканную фарфоровую посуду, раздавить ягоды, размазать по шелку юкаты, испортить ее... Сакура одернула себя. Не было смысла тратить силы на бессмысленную ярость — они еще ей потребуются. Если удастся сбежать, неизвестно, когда доведется поесть — нужно заставить себя проглотить хотя бы несколько кусочков. Она впилась зубами в бок спелого яблока, остервенело его пережевывая. Нужно проверить, нет ли здесь вещей, которые могут ей пригодиться. Сейчас на Сакуре были тонкие атласные дзори — далеко в таких не убежишь. Но ей не привыкать: она много времени проводила в лесу, часто ходя босиком до первых заморозков и собирая травы. В комнате почти ничего не было. Футон, стол, да небольшой шкаф в углу. Сакура прищурилась, положив недоеденное яблоко обратно в блюдо, и как можно тише, на цыпочках, подошла к шкафу. Не надеясь найти там что-нибудь полезное, она распахнула слегка скрипнувшие дверцы. Наряды. Сакуре захотелось нервно рассмеяться. Зачем ей эти куски ткани? Разве что... Она стала лихорадочно рыться в груде вещей. Вот оно! Расшитая бисером, но вместительная и крепкая сумка. Так она сможет взять с собой немного еды; несколько очень дорогих на вид заколок — можно выменять на деньги или молчание, если кто вдруг признает в ней беглянку; сапожки из тонкой прочной кожи. Как раз впору. Заполнив сумку всем, что могло хоть как-то пригодиться, она затолкнула ее под футон вместе с найденной обувью, чтобы в нужный момент все схватить. За окном уже забрезжил рассвет, а Сакура все сидела под окном и ждала, что стерегущий ее шиноби отлучится хотя бы на минуту. На мгновение она забылась тревожным, беспокойным сном, как в комнату вошли. Пара служанок. Тоненьких, бледных, темноволосых, беспрестанно кланяющихся. В руках у них были кандзаси и свадебное кимоно: увидев на спине вышитый герб клана Учиха, ненавистный ей веер, Сакура похолодела. Она провела в беспокойных мыслях всю ночь, но так и не предприняла ни одной попытки сбежать. Сердце у нее забилось так быстро, что задрожали руки. Времени не оставалось вовсе — вот сейчас на нее наденут одежду, в которой можно передвигаться только мелкими шажками, и поволокут в храм. Служанки засуетились вокруг нее, раскладывая принесенное. Затем в первую очередь они занялись прической: попросив Сакуру сесть на футон, они запорхали над ней, что-то без конца водружая на ее голове. Кандзаси, которые она успела заметить, были невероятно красивыми: от верхушки тянулась аппликация с драгоценными камнями, переливавшимися на свету, как живые. Сердце билось в груди Сакуры с удвоенной силой. Точно вырвавшись из оцепенения, она осознала, что еще немного — и может оказаться слишком поздно. В этот миг одна из служанок уже перетягивала вокруг ее пояса ситцевый оби. Дышать в кимоно стоило огромных усилий, и Сакура решила, что может воспользоваться этим предлогом. — Мне дурно, — заявила она, вкладывая в голос всю усталость. — Постою немного у окна, подышу — вы же не хотите, чтобы я упала в обморок прямо перед свадьбой? Служанки защебетали что-то невнятное. Сакура вырвалась из их хватки и подошла к окну, незаметно выглянув — сейчас, при свете дня, обзор был куда лучше. Вся обратилась в слух: кажется, поблизости никого не было. Это был ее шанс. — Меня мучает жажда, — капризно произнесла она. — Воды мне почти не оставили; я все выпила еще перед сном. Одна из служанок охнула и засуетилась, пятясь к двери: — Мне так жаль, Сакура-сама, я принесу вам воды сию же секунду... Как только седзи за ней задвинулись, она поймала взгляд второй служанки. По-видимому, более умной и подозрительной, чем первая. — Вам уже лучше, Сакура-сама? Чтобы успеть к церемонии, мы должны закончить сборы уже сейчас. Нанесение макияжа — процесс трудоемкий… — Мне не нравятся эти украшения, — она чувствовала, как колотится в горле сердце. — Принесите другие. Я хочу их поменять. — Мне очень жаль, Сакура-сама, — служанка поклонилась, но тут же выпрямилась. — Но их выбирал Итачи-сама лично. Боюсь, ничего изменить нельзя. Сакура оценила свои силы сразу, как девушки вошли: она была сильнее их физически. С двумя, может, справиться было бы сложно, но с одной ей по силам. Быстрее, чем та успела отреагировать, Сакура метнулась к футону, нашарила сумку и сапожки, и как только служанка к ней ринулась, приготовившись кричать, зажала ей рот. — Только посмей, — предупредила Сакура, и собственный голос внезапно напомнил ей интонацию, с которой говорил Итачи. — Я знаю, куда воткнуть тебе эту шпильку, чтобы ты больше никогда ничего не сказала. Конечно, она блефовала. Но в руках ее блестела длинная острая заколка, выхваченная из сумочки. Девушка пыталась вырваться из хватки, но безуспешно, и в конце концов оставила попытки. Ладонью Сакура ощутила ее горячие слезы. Она боится того, что могут сделать с ней Учиха, поняла Сакура. Оставшейся служанке не спустят с рук бегство невесты главы клана. — Я отпущу тебя, — прошептала Сакура. — И ударю. Ты ненадолго потеряешь сознание, но ничего плохого с тобой не случится. Так твои господа тебя не накажут. Служанка замешкалась, но времени на размышления на было. Сакура оторвала руки от ее рта и ударила ребром ладони по виску, сама не понимая, откуда взялась такая решимость. Ученица одной из лучших знахарок, она хорошо знала человеческое тело и рассчитала свои силы так, чтобы не навредить. Девушка рухнула на футон, когда Сакура, в мгновение обувшись, схватила сумку онемевшими пальцами, подобрала полы кимоно, и перемахнула через окно. Стылый воздух ударил ей в лицо. Приколотые к кандзаси драгоценные камни звякнули, и Сакура подумала было, что этими звуками может себя выдать, но своевременно сообразила: времени на то, чтобы распутывать свадебную прическу, сейчас нет. В саду Учиха пахло зацветшей вишней. Но цветений здесь оказалось немного, сад был скромен и аскетичен. Вот только засыпанная мелкой галькой дорожка могла создать ненужные проблемы — каблуки сапожек проваливались слишком звучно, пока она бежала вперёд. Передвигаться в тугом кимоно было невыносимо, Сакуре хотелось не то захныкать, не то выругаться от того, насколько мелкие шаги ей приходилось делать. Нельзя останавливаться. Нельзя! Это последний шанс сохранить верность себе и своим чувствам. От переизбытка захлестнувших эмоций в глазах у нее темнело, а в ушах нарастал гул. С каждым дзё прибавлялась и решимость: надо достигнуть вон той, показавшейся в отдалении, бамбуковой чащи, миновать ее, а за ней — снова лес. За Хару она вернется, перекрасив волосы и сменив одежду на непримечательную. Конечно, будет очередная погоня. Но если Сакура не попробует, если сдастся преждевременно, то… Внезапно кто-то крепко схватил ее со спины, и от неожиданности Сакура едва не задохнулась. Откуда?.. Она не слышала ничьих шагов. Хватка была крепкой и даже властной. Опустив взгляд, Сакура в застывшем мгновении успела заметить тонкие бледные пальцы, сомкнувшиеся на ее животе. И когда в нос ударил уже знакомый запах трав, она мигом принялась вырываться, забрыкавшись. Но каждое ее движение, порыв — все было бесполезно. Удерживая ее и прижимая к своей груди, Итачи даже не шелохнулся. Его разгоряченное дыхание ударялось Сакуре в шею. — Ты же знаешь, что это бесполезно, — гортанно проговорил он рядом с ее ухом, и тело Сакуры точно прошибло сметающей волной. Она и сама не ожидала от себя такой реакции. Никогда раньше ни один мужчина не оказывался настолько к ней близок. И ни один другой мужчина не хватал ее за живот, не притягивал к себе крепкой рукой, не дотрагивался губами до мочки уха. Чувства, окатившие Сакуру, были странными и пугающими. Что-то нарастало внутри нее, как разгоряченный кипяток, разлившийся по жилам. Она в растерянности выронила сумку, и та звонко повалилась о гальку. — Пожалуйста, пустите меня… — прошептала Сакура в бессилии. — Я сделаю все, что вы попросите, только отпустите меня… — Моя единственная к тебе просьба заключается как раз в том, чтобы ты оставалась здесь. Сакура вот уже несколько секунд как перестала вырываться, но Итачи объятия только усилил. Запястья его были тонкими, она видела выпирающие косточки и взбухшие вены. Не отпуская от себя, он развернул Сакуру лицом, подобно кукле. Его взгляд, вопреки ожиданиям, не пылал, а заливался вязким, отчуждённым холодом. Тонкие пряди волос, разметавшиеся по бледному лицу, казались неестественно мягкими — они заходились вбок вслед за порывом слабого ветра. — И как далеко ты рассчитывала уйти на этот раз? — Я не могу, Итачи-сама, — прошептала Сакура, вложив в голос и силу, и мольбу, на которые была только способна. — Не могу стать вашей женой. Прошу вас, вы должны понять… Есть множество женщин… — Только не говори мне, — перебил он, и его бесстрастие разорвалось лишь выступившими на миг желваками, — что он где-то ждёт тебя. Хару, кажется? Услышав до боли знакомое имя, Сакура сумела лишь в страхе сглотнуть вязкую слюну. Какая же она глупая! Прикуси Сакура вовремя язык, Итачи никогда не узнал бы имени Хару. Скольких человек зовут так в Конохе? А в Стране Огня?.. Кажется, что каждая беспокойная мысль отразилась у Сакуры на лице, потому что в следующее мгновение Итачи произнес: — Если будет нужно, я извлеку каждое воспоминание о нем прямиком из твоей головы, — голос его был спокойным и стальным, а крепкая ладонь упиралась Сакуре в лопатки; они находились так близко друг к другу, что она могла бы разглядеть в черной вязи глаз его зрачки. — Я узнаю, сколько ему лет, как он выглядит и где живет. И ему негде будет скрыться, — подавшись чуть вперёд, Итачи скомкал ткань кимоно в кулак. — Это то, чего ты ему желаешь? У Сакуры внутри все оборвалось. Глаза начало жечь предательскими слезами, и из-под ног словно уходила земля. Ей подумалось, что Итачи усмехнется ее растерянности. Но вместо того он спустил руку ниже, как будто силясь удержать Сакуру на месте, и его взгляд едва заметно… нет, не смягчился. А просто стал менее пугающим. И то, как Итачи легко переключался между состояниями, вызывало судорожную дрожь само по себе. — Останешься здесь, — проговорил он с осторожностью, которую в иных обстоятельствах легко было бы спутать с чуткостью, — и никто из тех, кто тебе важен, не пострадает. Мне нет дела ни до того мальчишки, ни до твоих родителей, но ожидания людей накладывают на меня определенное… — Итачи ненадолго запнулся, — бремя. И если ты сбежишь, я буду вынужден поступить с ними так, как должно. Его голос, как и его близость, вызывали у Сакуры смешанные чувства. Она терялась и не узнавала саму себя. Несмотря на неприкрытую угрозу, его последние слова подарили ей странное, растекающееся по всему естеству успокоение. Яркие картины с Хару и родителями, чьи сердца пронзили катаной, растворились, едва успев появиться. Сакура нервно облизала губы (и заметила, как скользнул вниз беглый взгляд Итачи), хотела было что-то сказать, как вдруг раздались чьи-то шаги по гальке. Она попыталась отстраниться и заглянуть Итачи за спину, но тот не давал сделать ни шага в сторону. — Итачи-сама! Итачи-сама, мне так жаль… Она оглушила Миору, мне… Простите меня, я отлучилась всего на минуту. Это была служанка, по просьбе Сакуры отправившаяся за водой. Она встала к ним спиной — очевидно, смутилась, увидев господ… такими. Со стороны казалось, что Итачи обнимает Сакуру. — Я не знаю, как Кадзуми не расслышал побега, — добавила девушка. — Он стоял за дверьми… — Оглушила, говорите? — переспросил Итачи, точно и не слыша последней фразы. Все это время он не сводил с Сакуры сосредоточенно-выискивающего взгляда, и его голос переменился и стал немного более радушным. — Достойный поступок для супруги благородного клана шиноби, не находишь, Мицу? — Разумеется, Итачи-сама, — тут же раздался безропотный ответ. — Сакура-сама захотела подышать свежим воздухом, и мы с ней случайно встретились. Вам осталось нанести макияж? — Да, Итачи-сама. — Родители ждут нас для поклона. Поторопитесь. С этими словами он наконец выпустил Сакуру и, теперь не глядя на нее, развернулся и стремительно зашагал в сторону дома. Его движения были легкими, полы черного свадебного кимоно, которое она заметила лишь сейчас, развевались с движениями. А красный цвет герба клана Учиха, что был вышит на спине, казался каплей засохшей крови.

***

Миору и Мицу — так звали служанок, и Сакура теперь это знала — не сказали ни слова, пока наносили традиционный макияж, подправляли прическу и сбившийся на кимоно оби. Несмотря на примененную Сакурой силу, Миору выглядела вполне здоровой, на ее лице не было даже и тени осуждения. Должно быть, к ее излечению приложил руку ирьенин. Когда с приготовлениями было покончено, Сакура прошептала Миору «извини». Та в ответ почтительно поклонилась, прежде чем скрыться за раздвинутыми седзи. На душе Сакуры сделалось горько. Стражника — Кадзуми — нигде не было видно. В сторону покоев Фугаку-сама и Микото-сама, родителей Итачи, Сакуру сопроводили двое других шиноби, которых она видела впервые. Каждый шаг приближал ее к неизбежному, и, проходя мимо распахнутых половинчатых окон, Сакура воображала, как сбежит на волю, оставив кошмары позади. Отдергивали ее слова Итачи, сказанные в саду, про Хару и родителей. Ей было невыносимо, до зубного скрежета плохо, но она не могла позволить пострадать другим. Хотя Сакура и знала, на что идет в это самое мгновение, она предпочла забыться и не представлять, что впереди — свадьба и брачная ночь с тем ужасным человеком. Потому что любая осознанная мысль об этом могла сорвать ее с места, заставив забыть о близких. Итачи ждал у задвинутых фусума. Его руки были сцеплены перед собой, волосы уложены в аккуратный хвост, плечи — расправлены. Взглянув на него, Сакура ощутила горечь между ребер — ей вспомнилось, как он прижимал ее к себе в саду, и она опустила голову вниз. — Просто поклонимся, — тихо проговорил Итачи, когда Сакура с ним поравнялась. Шиноби, сопровождавшие ее, скрылись беззвучно, как тени. — Церемония по нашим традициям проходит в храме Учиха. Надо дать клятву Ками и предкам. Звучало это как военный инструктаж, и Сакура зачем-то кивнула. Итачи, очевидно, полагал, что она волнуется сделать что-то не так, но он заблуждался. В комнате, где их ожидали его родители, было пусто, если не считать двух дзабутонов и ниши в углу, с раскинутой по стене картиной ивы. Фугаку-сама и Микото-сама оказались людьми неразговорчивыми, они встретили Сакуру простым приветствием, молча приняли ее глубокий поклон и поблагодарили за то, что она оказала им честь войти в их дом и стать его частью. Микото-сама — Сакура это видела — разглядывала ее с особым интересом. Сакура же только и могла, что мысленно отметить поразительное сходство сына и матери. Ее удивляло, правда, как мало они друг с другом разговаривают. Отношения Сакуры с родителями были совсем иными — более теплыми и близкими. — Саске прибудет прямо в храм, — провозгласил между тем Фугаку сыну. — Хорошо. — Можете идти. Мы опередим процессию. Сакура не могла знать наверняка, но ей казалось, что в воздухе витает напряжение. И когда они с Итачи покинули комнату, он молчал, крепко сомкнув в тонкую линию губы. Она предпочла ни о чем его не спрашивать. Ей нет нужды проявлять участие к такому человеку, как он. Процессию до храма Сакура не запомнила совсем. Был солнцепек, улицы заполнились любопытными зеваками, особенно смелые присвистывали и выкрикивал поздравления. Радовало одно то, что Хару вряд ли оказался бы здесь, в квартале Учиха. Он не увидит ее унизительного, подчиненного положения. При мысли о нем что-то внутри Сакуры обрывалось, как растянутая до скрежета нить. Она закрыла глаза, чтобы не заплакать, и шагала вперед и дальше — навстречу своему оскорбительному позору и предательству. Храм Учиха встретил их прохладой древних стен и треском зажженных факелов. Итачи шел рядом, Сакура слышала, как стучат его гэта по мрамору пола, и ей отчего-то казалось, что он напряжен. Когда они дошли до главного зала, стены которого были исписаны символами клана Учиха, Итачи сказал: — Тебе нужно повторить все слова клятвы за мной. В том зале были люди. Сначала Сакура увидела Фугаку-сама, рядом с ним — осторожно улыбающуюся Микото-сама, и ей снова подумалось, до чего она похожа на Итачи, а рядом… Тень от огня, зажженного в факеле, встрепенулась на бледном лице того, кто стоял рядом — и Сакура замерла на месте, не в силах сделать более ни шага. Рядом с родителями Итачи стоял Хару. На его одежде, у самого сердца, был вышит герб клана Учиха.