Когда зацветет полынь

В родном селении Сакуры голову невесты принято было покрывать цунокакуши. За его плотной белой тканью не разглядишь волос, а иногда и добрую половину лица. Однако Учихи этой традиции не придерживались. Во время свадебной процессии Сакура подумала было, что причина проста — невесту им нравится демонстрировать миру, как некую драгоценность. Все должны видеть и знать: она — принадлежит этой семье и мужчине, что идет с ней рядом. Мысли о цунокакуши (а точнее, сожаления, что волосы им сейчас не покрыты) метались снова и снова: пока Сакура опускала голову вниз, чтобы Хару не успел как следует разглядеть ее лица; пока подходила к Итачи, вперившего в нее сосредоточенный взгляд; пока из последних сил пыталась унять пронесшуюся по всему телу дрожь. Она не имела ни малейшего понятия, что происходит и почему Хару здесь, но инстинктивно чувствовала: главное, не выдать ни себя, ни его. Традиционный макияж изменил лицо Сакуры почти до неузнаваемости, но Хару с легкостью признает ее по цвету волос. Ками-сама, только бы он не ринулся к ней, только бы не подвергал себя опасности… Значит, он один из них? Учиха… Хару? Догадался ли Итачи, кто он такой, услышав от Сакуры его имя?.. И, как сын главы клана, угрозами вынудил Хару явиться в храм, чтобы тот видел все своими глазами? Злость на Итачи обрушилась на Сакуру мгновенно. От чувств, что ее захлестнули, понемногу отступило даже волнение. Она знала, что поступает глупо и неразумно, но не вложила ладонь в протянутую им руку, а просто встала напротив алтаря и повернулась к Итачи лицом. Его кадык зашелся коротким движением вверх и вниз, он поджал губы и молча прижал руку к себе, сцепив кулак лишь на короткий миг. Глаза же его оставались беспристрастными, и Сакуре чудилось, что огонь от факелов отливается в них с особенной, красноватой яркостью. Теперь, когда Хару остался за ее спиной, она гордо расправила плечи. Грудь вздымалась от тяжелого дыхания — Сакуру всю потряхивало от злости. Итачи хотел, чтобы она страдала? Или чтобы страдал Хару? Не дождется! В такой момент, когда он уверен, что полностью контролирует ее, Сакура ни за что на свете не покажет ему слабости. Клятву она повторила без запинок. Обещала быть ему честной женой, поддерживать, принимать все слабости и прощать, что бы ни случалось, — Сакуру не волновали его предки, она могла обещать им все, что Итачи заблагорассудится. Но когда настал черед клясться перед Ками, сердце Сакуры сжалось. Хару уже должен был понять, чью спину видит перед собой в свадебном кимоно. Он наверняка узнал ее голос и сопоставил его с цветом волос. Неужели Сакура и вправду должна клясться перед богами, что навсегда вручит себя Учихе Итачи?.. Сейчас, когда Хару стоит в нескольких шагах от нее. Когда страдает от ловушки, в которую его загнал сын главы клана, чьему слову он наверняка не сумел воспротивиться. Сакура с такой силой закусила изнутри губу, что вскоре ощутила во рту привкус крови. Ей делалось горько на душе, а горло точно жгутами сжимали. Либо она поклянется и предаст Хару, либо снова сбежит — и уже с ним вместе, схватив его за руку, — но тогда убьют и их обоих, и родителей Сакуры. Должно быть, Итачи доберется и до семьи Хару — Сакура не раз слышала, как благородные кланы шиноби берегли свою честь и на какие ужасающие поступки они шли ради этого. Итачи и сам недвусмысленно дал ей это понять несколько часов назад, в саду. «Ожидания людей накладывают на меня определенное бремя», — сказал он тогда. А члены его клана ждали от него силы, беспрекословной защиты собственного имени. И пускай ему плевать на Сакуру, свое имя Итачи будет беречь, чего бы это ни стоило. — Пусть Ками-сама будет свидетелем, я обещаю до последнего своего вздоха быть женой Учиха Итачи. Произнеся это, Сакура поняла, что плачет, — щеки въедливо взмокли, губы наполнились солоноватым вкусом. Но Итачи даже до этого не было никакого дела: стоило ей сказать последние слова, его лицо едва заметно расслабилось. Он раздражился из-за ее заминки, но, получив то, что хотел, ощутил триумфальную радость, скрытую в глубине бесстрастия. Сакура с легкостью могла представить, как с таким же выражением лица он вонзает на поле боя кунай в сердце врага. Затем последовал обряд трехкратного обмена отёко, наполненных саке. Распространен он был по всей Стране Огня, и Сакура, уже бывавшая на чужих свадьбах, неоднократно наблюдала за процессом и знала, что делать. Саке показался горьким, от него ее ненадолго замутило, но к реальности легко возвратили мерзлые касания. Пальцы Итачи были холодными, они словно царапали Сакуре кожу. Он надел на ее безымянный палец золотое кольцо с небольшим розоватым камнем посередине. О традиции обмена кольцами, распространившейся в столице, Сакура слышала от девушек ее возраста. Те грезили выйти замуж за зажиточного шиноби или самурая, и судить их она не смела: в желании вырваться из нищеты нет ничего плохого, пускай сама Сакура и предпочитала иной путь для достижения счастья. Глядя на родителей, она всегда думала, что искренняя взаимная любовь способна побороть все беды. Когда Итачи протянул второе кольцо, без камня и больше по размеру, Сакура без труда сообразила, что нужно делать. Дрожащими пальцами она забрала кольцо и надела на безымянный палец Итачи, а после уронила руку к себе и опустила голову. Слезы заслоняли собой весь мир. И весь мир и правда перестал для нее существовать, пока она на ватных ногах, стуча своими гэта в такт стуку гэта Итачи, миновала зал и оставила Хару за спиной, как оставила и свое истинное счастье. Традиции велели, чтобы Сакура оперлась на локоть Итачи, — и она им повиновалась. И только когда рядом не оказалось чужих глаз и ушей, она со всей злобой и обидой, что копились внутри, прошептала ему: — Я тебя ненавижу. Пусть знает. Пусть знает, что она не испугалась того представления, которое он устроил! Она даже имени Хару не будет перед ним называть, чтобы не разрыдаться и не показать, что его хитроумный план сработал. — Это пройдет, — только и ответил Итачи. — Останутся лишь безразличие и знание своего долга друг перед другом. Его голос не дрогнул, но Сакуре показалось, что ее руку он схватил с еще большей силой, как бы говоря: «Тебе никуда от меня не деться». Дневной воздух опалил взмокшие от слез щеки. Утопая в подступающих сумерках, небо зарделось лилово-синим, и звуки в квартале Учиха стали объемнее: свист детского смеха, очередные поздравления и перешептывания. Сакуре казалось, что каждый из собравшихся всматривается во все детали на ее лице, следит за тем, как она шагает, как держит руку Итачи и как держится сама. — Лучше опусти голову, — тихо проговорил он, когда они проходили через небольшой каменный мост. — Твои слезы мало похожи на слезы радости. Сакура повиновалась, но только потому, что по собственному желанию скользнула взглядом к реке, журчащей под мостом. Запах весны, переливы мелких камней под водной гладью, ожившая трель цикад — все это мысленно возвращало домой. Так она могла идти дальше и не страшиться цепких пальцев Итачи, сжимающих ее руку. Когда они достигли особняка, Итачи повел ее к другому входу — не тому, через который Сакуру заводили внутрь вместе с четырьмя другими девушками. Казалось, с того дня миновала вечность, а не несколько дней. Вишневые деревья обступали Сакуру и Итачи с разных сторон, опавшие розоватые лепестки вздымались кверху вместе с порывами стылого ветра. Здесь красиво, подумалось Сакуре в затуманенном сознании: по левую сторону тянулась высокая ограда, исписанная красно-белыми веерами, справа — высилось поле, уходящее к лесу. Там, где оборвалась линия с вишневыми деревьями, стало словно бы темнее — Итачи и Сакуру обступили пышные криптомерии, ведущие через арку к особняку. Только сейчас Сакура поняла, что звуки сопровождавшей их процессии стихли. Она оглянулась через плечо и, увидев пустынную дорогу, вся подобралась. — Если ты ищешь родителей и Саске — они уже зашли через задний вход, — заметив ее озадаченность, сказал Итачи. — Там внутри гости. По традиции мы должны пройти мимо них. Это дань уважения. — Саске? — переспросила Сакура. Во рту оказалось ужасно сухо, и она через силу сглотнула. — Мой младший брат. Точно, родители Итачи говорили про Саске, который явится прямиком в храм. Увидев Хару, Сакура и думать забыла обо всем остальном. Младший брат Итачи стоял где-то там? Но ведь он наверняка должен был находиться рядом с семьей… Внезапная догадка, посетившая Сакуру, острием вонзилась ей в грудь. Нет, этого просто не может быть… Да, Хару не сказал, что он Учиха, — должно быть, боялся напугать Сакуру, обычную девушку не из семьи шиноби, — но назваться чужим именем? Он бы не стал так с ней поступать. Сакура всем сердцем чувствовала, что она для него особенная — как и он для нее. Она могла бы спросить у Итачи, стоял ли Саске рядом с Микото-сама и Фугаку-сама в храме. Но если ее первоначальная догадка верна, и Итачи приволок Хару — не Саске — силой, чтобы заставить его и Сакуру уяснить свое положение? Тогда самой заговорить о Хару — значит признать, какую власть Итачи имеет над ней. — Потерпи, — бесцветно произнес он. Сочувствие в его голосе отсутствовало. — Скоро все закончится. И потянул ее за собой, к арке, ведущей внутрь двора, к нарастающему гвалту голосов. Сакура успела подумать лишь об одном: надо найти в толпе Хару. Она молилась, чтобы он не сидел рядом с родителями Итачи. Чтобы не оказался Учиха Саске. Снова сад — в этот раз карэсансуй; сколько их еще, в этих владениях? Снова железная хватка Итачи, стук их шагов, скованных свадебными кимоно. И его, Итачи, запах, окутавший Сакуру с головы до ног, — горькие травы, дерущие и без того сухое горло. Фусума были раздвинуты, и десятки лиц взирали на них из огромной залы. Гости сидели на дзабутонах, у низких столиков, и далеко не все принадлежали к клану Учиха — Сакура отрешенно подметила это, увидев ярко-голубые глаза и светло-пшеничные волосы двоих мужчин. Тот, что постарше, мягко улыбался, и Сакура признала в нем хокаге — Минато Намикадзе, чье лицо высечено на монументе. Молодой парень — судя по всему, сын хокаге — скучающе подпирал щеку ладонью, и женщина с огненно-красными волосами о чем-то зло шептала ему на ухо. Гэта стукнулись и остались под выступом энгавы, Итачи подал Сакуре руку, и в этот раз она переплела свои пальцы с его без возражений. Непривычная тяжесть ироутикакэ точно придавливала ее к земле, лишая сил. Ладонь Итачи полоснула сухостью. Едва войдя, он согнулся в одзиги, и Сакура мигом последовала его примеру. Она уже успела заметить, что за столом, где сидели Микото-сама и Фугаку-сама, красноречиво пустовал один дзабутон. Хару нигде не было видно. Смутные сомнения обволокли Сакуру с такой силой, что она отрешилась от всего происходящего. Казалось, это единственный способ со всем справиться. Они с Итачи заняли стол у изголовья, и Сакуре показалось, что ее вот-вот стошнит саке, выпитым в храме. — Спасибо всем, кто пришел, — произнес Итачи. Стоило ему заговорить, как все замолчали. В его негромком голосе проступала сила, словно бы притягивающая к нему всех присутствующих. — Пожалуйста, наслаждайтесь трапезой. Из-за стен зазвучала едва различимая мелодия сямисэна, и шум голосов возрос. До Сакуры доносились разговоры о миссиях, о государственной казне и каких-то делах феодала. Кто-то обсуждал поставку оружия из Страны Железа и пошлину, которую установили самураи. Так, значит, вот как проходят в Конохе свадьбы? В родной деревне Сакуры гости бы веселились, подходили к молодоженам и желали бы им счастья и долгих лет жизни. — Поешь, — вдруг сказал Итачи, едва разлепляя губы. Со стороны никто бы и не заметил, что он вообще говорит. — Ты слишком бледна. — Они посчитают, что это от свадебного макияжа, — решительно прошептала Сакура. От вида разложенных на столе блюд — жареные овощи и мясо, сладости с пастой адзуки — ее снова замутило, и последние слова она проговорила почти со злобой: — Тебе не о чем беспокоиться. — Можешь обращаться ко мне без формальностей. Но когда рядом будут посторонние, говори со мной так, как говорит с мужем жена. Сакура и вправду опустила кэйго и почтительные суффиксы. Сама она об этом не задумывалась, а Итачи, должно быть, не привык, что к нему обращаются без должного самоуничижения. — Твоего брата опять здесь нет? — Сакура спросила прежде, чем успела подумать, но Итачи нисколько не озадачился: — Думаю, он скоро вернется. На секунду показалось, что его голос изменился. Говоря о брате, Итачи звучал как… человек. Он и сам, судя по всему, выискивал среди гостей Саске, а потому не удивился вопросу Сакуры. За раздвинутыми фусума ночь заволокла сад, и трель цикад смешалась с музыкой сямисэна. Никто новый в зале так и не появился — ни Хару, ни Саске, ни кто-либо еще. От стянутой позы и мечущихся мыслей у Сакуры заболела голова. Она понимала, что голодна, но из-за выпитого саке не могла притронуться к еде. Внутреннее волнение раздирало ее на части. — Могу я выйти на воздух? — наконец спросила она, не выдержав. Итачи отчего-то взглянул на нее — как будто что-то мысленно взвешивал. Сакуре и притворяться не надо было, чтобы изобразить болезненность. Она чувствовала, как по лбу стекает холодный пот. — Я никуда не сбегу, — показалось, что нужно сказать и это тоже. — Тебя сопроводят слуги. Я попрошу. — Пожалуйста, — Сакура на миг зажмурилась, словно закрываясь от реальности, — я лишь хочу побыть одна. Ненадолго. Итачи все еще колебался. Она не могла взять в толк, что именно его беспокоит. Понятное дело, что сбежать ей не удастся — стражники наверняка окружают весь дом. Или он считает, что гости могут придать лишний смысл ее временному отлучению?.. Голова от таких мыслей разболелась сильнее прежнего. — Хорошо, — сказал наконец Итачи. Заботы в его голосе не было, он словно просчитал дальнейший ход, необходимый ему самому. Но даже если так, Сакура машинально его поблагодарила: — Спасибо. Может, и неважно, что им движет, пока это не касается ее лично. Поднявшись на месте, она поклонилась гостям, и разговоры неожиданно прекратились. Итачи тут же поднялся за ней следом, но вместо того, чтобы как-либо обратиться к Сакуре, он направился в сторону стола, где сидел хокаге. Стоило Итачи привлечь к себе внимание, как музыка сямисэна снова смешалась с голосами. Сакуре необходимо было как можно скорее покинуть это место. Она чувствовала, как задыхается от нехватки воздуха; древесный вкус саке все еще стоял во рту. Стук палочек, вялая музыка, разговор Итачи с хокаге — Сакура все оставила позади, и, когда стылый воздух окутал ее, она наконец задышала полной грудью. Лишь миновав сад камней, она обнаружила, что не надела гэта и прошагала по земле прямо так, в белоснежных таби. Возвращаться за обувью Сакура не стала. Здание особняка, вдоль которого она шла, увело ее к еще одному саду. Папоротники здесь почти полностью закрывали дорожки, посередине же были водружены беседки с наклонными крышами. В качестве временного убежища Сакура выбрала одну из них. Она скинула с себя ироутикакэ, уложила аккуратно на широкий стул и села сама рядом. В полной тишине мысли понемногу прояснялись. Звуки природы, если закрыть глаза, дарили ей воспоминания о доме. Интересно, как там мама? Справляется ли без Сакуры с хозяйством?.. Сердце болезненно сжалось. Захотелось оказаться дома, на своем футоне. Хибачи Сакура придвинула бы вплотную к себе, чтобы не замерзнуть ночью. Утром обнаружила бы, что отец накрыл ее еще одним одеялом. Сдавшись своей слабости, Сакура покатилась вбок и прилегла тут же, на стуле. Может, если она здесь спрячется, то никто ее и не заметит?.. О Хару — или Саске — Сакура думать боялась, а потому рисовала в мыслях лес, где собирала травы для знахарства. Звуки ручья, запахи цветов… — Тише, Неджи-нии-сан, иди сюда. Раздавшийся женский голос заставил в страхе распахнуть глаза. Дымка из воспоминаний испарилась, вместо нее — крыша старой беседки и глухая ночь в сотнях ри от дома. Сакура вся застыла, уже заранее предчувствуя, что станет свидетельницей разговора, который слышать не должна. Не зря эти люди пробрались так далеко в сад. Она могла бы попробовать ускользнуть прямо сейчас, пока не поздно, но тело не слушалось. Сегодня был самый ужасный день в ее жизни, и теперь у нее не получилось даже на несколько минут остаться одной, чтобы перевести дух и попытаться хотя бы немного уложить в голове тяжелые мысли. — Это несправедливо, — внезапно всхлипнула девушка где-то прямо над ухом Сакуры. Ей почудилось, что кто-то озвучил и услышал ее собственные мысли — так они были похожи. Сакуре тоже хотелось плакать и кричать о происходящей несправедливости на весь мир, но она не могла позволить себе ничего — только принять все как данность и прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не сломаться на глазах у всех. — Никто не стоит ваших слез, Хината-сама, — отозвался мужской голос. В нем сквозила нежность и одновременно горечь. Сакура услышала шелест одежд, тяжелое глухое дыхание плачущей девушки и поняла — этот Неджи обнял ее. Хинате повезло. Что у нее случилось, Сакура не знала, но рядом с ней хотя бы был человек, который мог поддержать. Прижать к своей груди, мягко гладить по спине, приговаривая, что все наладится... — На ее месте должна быть я, — вдруг прошипела Хината, слегка шмыгнув носом. Судя по звукам, она немного отстранилась от Неджи. — Я наследница благороднейшего клана, во всей Стране Огня нет никого достойнее меня на роль жены Учиха Итачи! Сакура вновь ощутила, что ее вот-вот стошнит. Она с радостью отдала бы свое место любой, кто пожелал бы его занять. О Ками, кто бы знал, как страстно она этого хочет! А эта девушка говорит так, будто быть заложницей в этом богатом доме нужно почитать за счастье... — Чем она его привлекла? — голос у Хинаты был чистый, звонкий, и, когда она говорила вот так — слегка капризно, — ее невольно становилось жаль. — Ты же ее видел? Без роду без племени, выглядит так, словно не живой человек, а кукла какая-то... Розовые волосы — как вызывающе для женщины такого круга! И она даже не владеет чакрой! Несмотря на страх себя обнаружить, Сакура дернулась, сжав кулаки. Ее судили так, будто она сама стремилась попасть в общество аристократов, выдать себя за якобы достойную их круга. У женщин из благородных семей не было и толики той свободы, которой обладали простые девушки. Знала бы Сакура, как все обернется, больше ценила бы возможность выбирать любовь, а не долг; ни перед кем не отчитываясь, гулять по лесу, когда вздумается; ходить в удобной одежде, а не сковывающей все движения, тяжелой и вычурной... Она знала, что с этим плотным, будто бы театральным, макияжем выглядела сегодня подобно кукле — но как иначе? А еще и бессонная ночь, ненавистная церемония и, главное, — Хару! Сегодня Сакура, словно тряпичная игрушка, не принадлежала сама себе. И слышать эти слова из уст чужого человека было неожиданно больно. Кто знает, может, остальные гости тоже судачат о ней и ненавидят просто так, за одно только существование. Много ли девушек в Конохе, которые хотели бы оказаться на ее месте? Наверняка немало: только завидев эти шелка и драгоценные камни, они могли забыть о своей свободе. Лишь бы больше никогда не думать, как заработать себе на кусок хлеба. Но эта девушка, Хината, не была обычной жительницей столицы. Она находилась сегодня среди приглашенных, а еще упомянула, что происходит из благородного клана. Кто же она такая? Гадать было бессмысленно, да и вряд ли ответ на этот вопрос чему-нибудь помог бы. — Никто не может сравниться с вами, Хината-сама. Но даже если Итачи не выбрал вас, обязательно найдется не менее достойный кандидат... Который никогда не станет даже смотреть на других. Хината всхлипнула еще раз. Сакура почувствовала, как страшно, почти болезненно затекло все тело, как онемели кисти рук, сжатые в кулаки. — Ты знаешь, как я отношусь к тебе, Неджи. Кто бы ни стал моим мужем, ты всегда будешь в моем сердце... Сначала Сакура подумала, что ослышалась, но ошибки быть не могло. Буквально в метре от нее эти двое жадно целовались, и Хината своим мягким голосом шептала что-то о том, что только он, Неджи, понимает ее. Холодный воздух обдал горячие щеки, хотелось провалиться сквозь землю. Сакура не только невольно подслушала разговор о себе, но и стала свидетельницей чужой страсти. Но разве Хината не звала его, Неджи, «нии-сан»? В который раз за этот день в мыслях пронеслась мольба о том, чтобы все поскорее закончилось. Наконец звуки поцелуев стихли, и Хината снова заговорила — вкрадчиво, с придыханием. — Я не могу стерпеть такого унижения, понимаешь, Неджи? Ты сам видишь, в каком ужасном положении я оказалась. Теперь все думают, что мне предпочли эту деревенщину... Только ты можешь помочь отстоять мою честь! Мы должны найти способ наказать Сакуру... Услышав свое имя, Сакура чуть не охнула. Хотя она, конечно, и так понимала, о ком идет речь, сейчас слова звенели неприкрытой угрозой. — Я сделаю все, что ты пожелаешь. Для меня нет ничего дороже твоей чести и счастья, Хината. Сакура услышала, как они вновь поцеловались, и поняла, что больше не выдержит. Сегодня произошло слишком многое, чтобы у нее осталась хоть капля сил. Если осторожно сползти на пол, а потом скользнуть в тень аллеи, они наверняка ее не заметят — слишком уж увлечены друг другом. Нужно лишь очень осторожно двигаться... Сакуре показалось было, что все получилось — она почти вздохнула с облегчением, как вдруг ее подвело треклятое кимоно. Подол неловко зацепился за доску (а ведь они казались такими гладкими!), и ткань с громким треском порвалась. Среди трелей цикад, легкого шума листвы и стыдных, влажных звуков поцелуев этот треск казался разверзшейся грозой. Полсекунды Сакура надеялась, что ее не расслышали, но эти надежды оказались тщетными. — Кажется, мы здесь не одни, — голос Хинаты переменился настолько, что Сакура подумала бы, будто теперь говорит другой человек. — Неужели ты не проверил это место Бьякуганом? Звук шел оттуда! Сакура не видела, но знала, что эта девушка указывает пальцем прямо на нее. Она смежила веки так сильно, что перед глазами заплясали точки. Распластавшейся на деревянном полу, в порванном кимоно, задыхающейся от боли и непонимания — такой ее сейчас увидят эти люди... Когда Сакура подняла голову, перед ней стоял статный парень ее возраста. Его длинные волосы шелком струились по плечам, а пугающий ледяной взгляд был устремлен прямо на нее.