Не по своей воле

      Следователь Мин Соджон прибыл в больницу через пятьдесят минут после обнаружения пропавшего Хван Хёнджина. Юношу к тому моменту успели осмотреть, где надо, обработать антисептиком, обмотать бинтами и лейкопластырем и подключить к капельнице. Результаты анализов ожидались к утру, но по записям в найденном в квартире блокноте введённых за минувшие дни препаратов и дозировок врачи уже ожидали проблемы с печенью и почками и всячески пытались их предотвратить.       Не особо охотно, но врач разрешил пройти в палату, предупредив, что получить показания у потерпевшего может и не получиться.       В палате был включён приглушённый свет, с улицы сквозь незанавешенное окно пробивался световой шум города, создавая в сумме не самую уютную атмосферу. Платная одиночная палата не отличалась изысками: навороченная больничная койка, тумбочка, пара кресел, вешалка и капельница.       Юноша на кровати вздрогнул, когда открылась дверь, и заторможено перевёл взгляд с потолка на вошедшего, перекатив для этого по подушке всю голову. На сероватом лице с сухими отдающими фиолетовым губами резко выделялись красные припухшие глаза.       — Здравствуйте, моё имя Мин Соджон, я следователь по вашему делу, — он поклонился в приветствии, дождался, когда Хван заторможено кивнёт в ответ, чтобы убедиться, что его реально слушают, и продолжил. — Я бы хотел задать Вам несколько вопросов о случившемся.       В ответ ни явного согласия, ни явного отказа не последовало. Детектив Мин прошёл вглубь палаты, переставил одно из кресел вплотную к койке и сел в него. Хёнджин все эти движения отслеживал вяло, как сонный, не особо заинтересованный в происходящем водитель в пробке следит за голубем на тротуаре.       — Вы — Хван Хёнджин, дата рождения двадцать первое марта двухтысячного года?       Едва слышное хриплое "Да" стало ответом.       — Вы помните, что произошло? Почему Вы здесь?       Юноша напротив бросил на него долгий осмысленный взгляд. Мышцы на его лице подрагивали одна за другой, словно он хотел состроить гримасу, но никак не мог решить, какую именно.       — Помню, — Хёнджин ответил едва слышно и сразу отвернулся от следователя, вперив взгляд в изножье своей койки. — Кто-то знает?       Мужчина около минуты подбирал удачный ответ.       — Вы были объявлены в розыск без указания подробностей, — он сделал небольшую паузу чтобы дать юноше время осознавать ответ. — Расскажите, пожалуйста, что Вы помните про вечер двадцатого апреля.       Бледные пальцы сжали одеяло. Юноша сглотнул ком и хрипло, но чётко ответил.       — Нет.       — Но мне необходимо получить ваши показания, чтобы предъявить обвинения… — следователь не успел договорить, прерванный криком.       — Я сказал, нет! — хриплые сипящие слова вырывались из Хёнджина, вместе со сдерживаемыми ранее слезами. Он резко сел на кровати, выгибая спину дугой и прикрывая живот, словно загнанный сворой собак кот, свистящим, хрипящим, почти переходящим в рык голосом отбиваясь от угрозы словесно. — Я не буду! — Он подтянул к груди колени, коротко мазнул взглядом по мужчине, уловил, что тот готовится что-то сказать, и спрятал голову между колен, тут же прикрывая затылок руками. Трубка капельницы от активных движений запрыгала в воздухе. — Не хочу, — тихо и плаксиво. Пара резких глубоких вдохов. — Уйдите! — Громкий рык во все лёгкие, оборвавшийся сорвавшимся голосом. И следом едва слышное. — Пожалуйста.       Мужчина устало окинул взглядом сжавшуюся в комок подрагивающую фигуру парня. Внутри шевельнулся лишь слабый намёк на жалость — слишком много таких он видел ежедневно. Было очевидно, что свою работу сейчас он выполнить не сможет. Значит, сейчас можно вернуться в постель, откуда его вырвали ради этого самого допроса, а утром придётся пробовать опять.       — Хорошо, я вернусь утром. Отдыхайте, — следователь Мин встал с кресла, вернул его к окну, коротко поклонился и вышел за дверь, оставляя в палате приглушённые всхлипывания. Радовало одно — этот выезд ему все равно оплатят.       

***

      Не выспавшийся, а оттого раздражительный, следователь Мин вернулся в больницу к девяти утра. Поспать удалось всего часов пять, зато он успел позавтракать дома и даже заварил себе кофе в огромную термокружку с фотографией любимого кота и надписью: "Ты работаешь, чтобы я мог сладко спать и вкусно жрать". Настроение кружка поднимала чисто символически, но фото кота помогало не сорваться в особо напряжённые моменты. Сам кот напомнил о себе лишь пахучей кучей в лотке и громкими криками, напоминающими наполнить миску. Даже проводить не вышел засранец.       Следователь Мин подозревал, что сегодня не поможет даже фото Пельменя. Парень едва ли успокоился за ночь, а значит, полезного ничего не скажет. Выдвигать обвинения без содействия жертвы редкостный геморрой, и даже показания свидетельницы, госпожи Со, отпустившей бравшего у неё показания следователя только через добрых два часа, и непосредственно обнаруживших парня полицейских хоть и позволят предъявить обвинения, добиться сколь-нибудь сурового приговора будет тяжело. А парень скорее предпочтёт молчать, словно это он обвиняемый, чем скажет хоть слово, способное испортить ему карьеру.       В коридоре он пересёкся с выходившей из палаты медсестрой.       — Да, Вы можете попробовать с ним поговорить, — ответила медсестра на вопросительный жест следователя. — Но у него сейчас родители, и я не думаю, что получится уговорить их покинуть палату. Так что говорить придётся при них.       "Ещё лучше! Работать не с одной истерикой, а с тремя," — мелькнула мысль, пока следователь Мин стучал и открывал дверь.       На кровати первой бросалась в глаза спина по всей видимости отца пострадавшего. Тот словно мать—кошка свернулся вокруг сжавшегося клубком сына. Следователь Мин помнил, что парень весьма рослый, однако он сумел очень компактно умоститься, только вялолюбопытная моська заторможено высунулась в промежутке между родительскими подмышкой и заброшенной на ребёнка коленкой.       Мать на кровать не полезла, только приставила стул вплотную к койке и успокаивающе похлопывала сына по спине.       — Здравствуйте, я следователь Мин, я заходил ночью, — мужчина поклонился и представился, достал папку с документами и включил диктофон. — Мне необходимо взять показания, чтобы коллеги могли выдвинуть обвинения.       С ним вразнобой поздоровались, никто не поклонился, только кивнули, насколько это было возможно в их позах. Мужчина задал вопрос и приготовился записывать ответы в форму.       — Господин Хван, Вы помните, что было перед похищением?       Мать замерла, следя за дыханием сына. Рука её скользнула со спины юноши на живот, а там поймала и сжала влажную холодную ладонь ребёнка. Отец же просто передвинул свою руку так, чтобы Хёнджину было удобнее самому решить, показать лицо следователю или спрятаться.       — Я выгуливал Кками на пляже. Людей было мало, поэтому я расслабился, — говорил юноша мерно и подозрительно спокойно, скорее даже безэмоционально. Смотрел при этом куда-то в пространство. — Сначала Кками справил малую нужду под столбом на входе, потом мы с ним успели поваляться на песке. Я оглядывался несколько раз, на нас никто не смотрел. После Кками сходил по большому в западной части пляжа. Там прошлым летом ещё батут ставили, а в остальное время там ни кафешек, ни даже урн. Ну я говно собрал и пошёл в сторону дома, надеясь найти по пути мусорку. Очнулся голый, связанный, с повязкой на глазах и кляпом с трубкой во рту, — на последних словах Хёнджин резко перекатил голову и впился взглядом в следователя. По мутному взгляду мужчина догадался, ночью парня только отпускало от ядрёной смеси транквилизаторов, введённых похитительницей, а сейчас ему успели ввести новых, уже назначенных врачом и более стабильных. Возможно, что-то полезное удастся вытянуть.       — Вы запомнили какие-то приметы человека, похитившего Вас?       — Как много человек узнает, что случилось? —Встречный вопрос был озвучен тихим, почти слабым голосом, но от чего-то не оставалось сомнений, если ответ Хёнджину не понравится, показаний следователю Мину ждать не стоит.       — Полиция не имеет привычки все дела транслировать в соц. сети, — господин Мин не тешил бы никого иллюзией, что столь громкое дело удастся замять, но ответ требовался совершенно другой. — Над делом работает один отдел, это пять человек, включая меня. Ваши представители настаивают, чтобы слушание было закрытым и никакие подробности не просачивались в массы. Со своей стороны, обещаю сделать все, от меня зависящее, чтобы информация не попала в чужие руки.       Хёнджин хмыкнул.       —Это была женщина. Крупная, рослая сильная, кровать вместе со мной несколько раз передвигала, — Хёнджин прикрыл глаза и зарылся носом в футболку на груди отца. Голос стало слышно хуже, но диктофон должен всё записать. — Ладонь точно больше чем у Феликса или Минхо. Может, даже с чонинову. Ногти короткие, тонкие, лаком не пахли. Длины волос не знаю. Изо рта пахло гноем. Или простыла с гнойными пробками, или не лечит зубы. Кашля или сморканий не слышал, так что второе вероятнее. Мылась часто, гель для душа с ароматом хлопка. Парфюм со смесью цветочно-яблочных ароматов. От рук запах медикаментов. Собственный запах кисловатый. Похоже пахла тётя Хэ Ин незадолго до климакса, — Хёнджин умолк, но словно не закончил мысль, а решал, говорить дальше или не стоит. Наконец, почувствовав, как пальцы отца гладят его за ухом, продолжил. — Промежность не брила. Голос громкий, командный, довольно глубокий. Но взрослый. Не думаю, что ей меньше тридцати лет. Вроде я должен был её видеть, когда меня развязали, но кроме Бабули Со я никого не помню.       Хотелось взвыть. Настолько подробного, но бесполезного описания нападавшего он давно не получал. Прикажете подозреваемой в трусы лезть? Обнюхивать? Ладошку с неким Чонином сравнивать? Следователь мысленно постарался себя утешить. Возможно, потерпевший сможет опознать свою похитительницу по голосу или даже запаху, хотя такого в своей практике он не встречал.       — Спасибо за подробное описание. Расскажите, пожалуйста, что происходило, пока Вы были у этой женщины?       — Кажется, я был для неё вроде кота. Я спал, лежал и слушал нашу музыку. Круглосуточно. Раньше мне казалось, мы выпустили много треков, но оказалось, они очень быстро начинают повторяться. Время от времени она меняла мне подгузники, протирала влажным полотенцем. Засыпала комплиментами. И очень много гладила, — юноша снова высунул лицо из-под подмышки отца. Слёзы текли по распухшим векам, по щекам и даже немного по раскрасневшемуся носу. А по голосу и не заметишь, что расплакался. Но на следующей фразе голос всё же сорвался. — И раз шесть воспользовалась как самотыком. Во всяком случае, пока я был в сознании. Может, и больше. Голова редко была ясной. В основном заторможенная муть.       Следователь быстро пролистал лист с показаниями. Заметок было немного. Но основная информация отражена. Потерпевший упомянул и нападение, и удерживание против воли, и действия сексуального характера. Даже смог дать удивительно подробное описания человека, которого никогда не видел. Обонятельный фоторобот никто, конечно, составлять не будет, но сверить описание с задержанной Чхве Суа будет надёжным дополнением к её задержанию на месте преступления и признательным показаниям. Особенно, если она вдруг решит поменять свои показания в дальнейшем. Анализы на следы биологических жидкостей взяли у обоих, факт коитуса это должно подтвердить. Следы препаратов в крови, дневник введения этих самых препаратов, заполненный почерком Чхве Суа, и слова Хвана о помутнённом сознании подтвердят факт отравления. Парень уже на грани. По опыту Соджона за редким исключением самые стойкие девушки держались ещё один-два вопроса, а потом были готовы хоть отозвать заявление, лишь бы их перестали мучать вопросами. Обычно это было бы Соджону на руку, но не в этот раз. Просто доведя мальца до истерики, целую страну и пару миллионов иностранцев не убедишь, что им померещились многодневные поиски крашенного певуна. А мельчайшие подробности его всё равно заставят вспомнить во время проведения многочисленных следственных процедур.       — Что ж, спасибо за ваши ответы. На этом мы можем закончить, пожалуйста, распишитесь тут и тут, — Соджон поставил галочки в нужных местах формы и протянул папку потерпевшему. Но госпожа Хван молча перехватила папку и принялась бегло читать записи, проверяя, не извратил ли следователь слов её сына. Мужчина попытался скрыть, как его задело это недоверие, а потом понял, что потерпевший всё равно не смог бы сейчас расписаться. Пока Соджон размышлял, парень совсем съёжился. Он спрятал лицо в собственных коленях, подрагивал от сдавленных рыданий и тихо всхлипывал, пока отец обхватил получившийся клубок руками, тихо не то утешая, не то убаюкивая, нежно поглаживая по спине, целуя в макушку и торчащие уши. Такая нежность отцов, тем более публичная, была для Соджона в новинку. Понемногу юноша успокаивался, спина его почти перестала трястись.       — Малыш, подпиши, пожалуйста, бумаги, — госпожа Хван выждала момент, когда сын достаточно успокоился. В ответ Хёнджин вытащил наружу обвитую капельницей руку. Он неловко сжал вложенную матерью ручку и, не глядя, оставил на документах подписи там, куда госпожа Хван поставила его руку. Женщина проверила подписи, закрыла папку и протянула следователю Мину.        Мужчина поблагодарил, попрощался, поклонившись, и пошёл на выход, оставляя позади странных родителей, вьющих из собственных тел уютный, безопасный для сына кокон.