Не по своей воле

      Первый рабочий день для Хёнджина начался с попыток мамы его разбудить. Успевшая отвыкнуть от уровня сложности этой задачи женщина по совету соседей воспользовалась пульверизатором, что оказалось реально эффективно. Из приличия побурчав, Хёнджин закинулся таблетками из списка "натощак", отстоял очередь в душ, с аппетитом съел приготовленный мамой завтрак (и когда только успела?), переоделся, выпил лекарства списка "с едой", попрощался с мамой, отбывающей на такси домой, раскидал по своим местам рассортированные накануне мамой вещи и отправился с трирачей и менеджером на микроавтобусе в офис.       На утро в расписании стояли танцы. Вот только у семерых была групповая практика, а у Хёнджина — персональная тренировка с тренером-реабилитологом, что вызвало в Хёнджине волну возмущения.       Спор с двумя тренерами разом занял минут пять. Закатив глаза, ему позволили остаться на тренировке со всеми, вот только организм не был согласен делать вид, что ничего не произошло, и Хёнджин ожидаемо выдохся уже на разминке, а на первом же прогоне у Хёнджина закружилась голова, так что его отправили на диван отдыхать, пока остальные совместно с хореографом адаптировали танец под вариант выступления без Хёнджина. Зрелище для парня оказалось ещё более болезненное, чем он ожидал, так что едва головокружение отпустило, Хёнджин покорно направился с реабилитологом в малый танцевальный зал работать над восстановлением потерянной за неделю формы.       Простейшие упражнения давались Хёнджину с трудом. Мужчина, с которым Хёнджин то чаще, то реже работал уже пять лет, поначалу постоянно хватал его то за руки, то за ноги, корректируя несложные движения, но заметив, что подопечный каждый раз вздрагивает как от удара, сократил контакт к минимуму. Усталость накатывала резко и часто. Собственное самочувствие выбешивало Хёнджина так сильно, что он почти не осознавал прикосновений, пока мужчина не отдёргивал руку. Хёнджин пытался не подавать виду, но за полтора часа тренировки его всё равно отправили отдыхать раз десять. Впрочем, когда перед глазами все резко побелело, и Хёнджин обнаружил себя сидящим на полу при поддержке обмахивающего ладонью тренера, пришлось признать, что в привычном темпе работать не получится. Хотелось надеяться, что только "пока не получится".       Ни твёрдое утверждение, ни заискивание, ни наглый гундёж не убедили тренера, что Хёнджин может продолжить тренировку после почти обморока, так что уже к полудню парень вернулся в общий танцевальный зал теперь в роли исключительно зрителя.       Наблюдать, как из хореографии вырезают все намёки на его присутствие было физически больно, но Хёнджин словно заправский мазохист внимательно следил за каждым прогоном. Парни порой косились на него, но Хёнджин поспешно отводил полный зависти взгляд.       К концу тренировки парни уже почти не путались в версиях, а Хёнджин выучил все моменты где его танцевальную партию отдали кому-то, а где просто сменили расстановку.       Обед заказали в тот же зал, рассевшись по полу. Хёнджину досталось ароматное поке, но невзирая на тянущий голодом желудок, аппетит был слабый. Зачерпывал еду редко, а жевал лениво, так что к моменту, когда Чонин съел всю свою порцию, у Хёнджина две трети все ещё лежали в тарелке. Менеджер спросил, не забыл ли Хёнджин про таблетки, и парень поспешил воспользоваться оставшейся в сумке таблетницей как предлогом бросить едва початый обед.       В танцевальный зал к парням Хёнджин так и не вернулся, СМСкой попросив менеджера отвезти его в больницу на процедуры немного заранее. Почти час он проиграл в змейку на телефоне, торча в коридоре в ожидании своего сеанса и, освободившись в четыре, попросил менеджера отвезти обратно в офис на стоявшее в расписании со знаком вопроса занятие с вокальным тренером. Усталость в теле была терпимой, а утро уже тыкнуло Хёнджина носом в скоропостижно сдохшую выносливость, а значит и дыхалку придётся воскрешать усилиями, достойными магистра некромантии.       Трижды за день успевший вздремнуть в машине Хёнджин на занятие прибыл совершенно потеряв ощущение времени суток. Тело ощущалось разом не выспавшимся и переспавшим, разбитым и ватным. Наверное, как-то так должен бы себя чувствовать плюшевый мишка, если бы его намочили, заморозили и стукнули кувалдой пару раз. Но из своей ассоциации с мишкой показать во вне Хёнджин позволил себе лишь лёгкую косолапость походки из-за затёкшей в дороге ноги.       За час занятия Хёнджин успел закипеть от раздражения. Все получалось и близко не так хорошо, как он привык. Как он обязан был справляться.       При попытке набрать полную грудь воздуха, не то лёгкие, не то ребра посылали сигналы дискомфорта уже на семидесяти процентах привычного объёма. Связки то и дело давали петуха. Ещё и моментально кончались и воздух, и силы, и концентрация.       Но больше всего Хёнджина бесил преподаватель. На каждое короткое упражнение, на каждый куплет или просто отработанный элемент Ли Ёнхён хвалил Хёнджина. Бессовестно льстил, приговаривая лживые "молодец", "умница", "отлично", "замечательно" и прочие незаслуженные слова похвалы.       Однако на удивление взорвался первым именно преподаватель вокала.       — Прекрати.       Строгий окрик оборвал Хёнджина посреди заведомо обречённой попытки на одном дыхании три раза перейти от До до Ми и обратно.       — Я по твоему лицу вижу, как ты себя мысленно материшь и унижаешь, — пояснил мужчина. — Я такого отношения к занятию терпеть не намерен. Ты же бесишься, что за один урок не успеваешь вернуться к той форме, к которой привык, — Хёнджин хотел вклиниться, что не за урок, а за половину отведённого ему месяца, но накопившаяся за день усталость сделала его до одури ленивым. А тут на него за него и поорут, и поругают. — Но тебе придётся принять, что ты никогда не будешь таким же, как месяц назад. Ты сегодня — сумма того тебя и всего того, что произошло с тобой за этот месяц. — Мужчина говорил громко, яростно и быстро, слово давно заученный, на сотни раз в голове прокрученный текст. — Когда ты рисуешь, ты в миг безвозвратно пачкаешь красками белоснежный холст, но ты же не требуешь от него снова стать белым, ты рисуешь на нём дальше, — тут мужчина уже замедлился, иногда останавливаясь, чтобы подобрать слова, словно заученная нотация кончилась, и началась адаптированная под Хёнджина импровизация, — а если мажешь ошибочной краской, сначала стираешь её свежую или даёшь ей высохнуть и только потом закрашиваешь нужными цветами. А если ты на это пятно травмы и болезни начнёшь замешивать кучу тренировок, ты только размажешь все до непоправимых масштабов.       Хёнджин хотел выкинуть пару слов, поправить ошибки художественной терминологии, но в целом, он и так начал понимать аналогию, да и говорить все ещё было лень. Даже кивать и угукать сил особо не было. Парень явно переоценил свою новую выносливость.       — Хёнджин, у меня уже был ученик, который после серьёзного воспаления так стремился вернуться к работе, что, не долечившись, так загрузил себя тренировками, что когда пошли осложнения, врачи с трудом сохранили ему способность хотя бы говорить, — Ёнхён добавил паузу, серьёзно глядя в глаза Хёнджина, словно надеясь так лучше его вразумить, но не уловив во встречном взгляде ни намёка согласия, продолжил жёстче и суровее. — Насколько мне известно, в тот момент, когда ты планируешь выступать, если бы ты не нагундел себе разрешение, тебя бы только из больницы выписали. Так что имей в виду, если ты продолжишь измываться над Моим учеником в своём лице, я напишу сколько угодно жалоб и доносов, чтобы каждый, принимающий решения, знал, что ты неработоспособен и должен лежать в больнице, много кушать и бегать на лечебные процедуры, а не пахать как проклятый.       Хёнджин и Ёнхён сидели друг напротив друга, молча насупившись и словно агрессивно играли в гляделки.       Хёнджин судорожно просчитывал, какую реакцию от него ожидают, какая к чему может привести, и как себя вести будет выгоднее всего в сложившейся ситуации. Наконец он обмяк в кресле и захныкал.       — Сонсенним, я устал, можно мы лучше продолжим урок завтра?       Украдкой подглядывая за реакцией из-под опущенных ресниц, парень понял, что перестарался с гундежом. Убедительнее было бы отыграть покорность или безэмоциональную усталость. Но роль в разгар спектакля не меняют.       — Нет, на завтра у меня расписание забито, под тебя оставлено окно через день. Сейчас езжай домой и больше отдыхай. В идеале — пока от безделья тошно не станет.       Хёнджин поднялся, учтиво поклонился и вышел в коридор, где его уже ждал Чо Джунхан. Пришлось не прощаться вслух, чтобы удавить внутри комментарий, что ему и так от всего тошно: он еды, от себя, от своей беспомощности.       Но в одном Ёнхён был точно прав. И если Хёнджин сегодня являлся суммой себя месяц назад и событий этого месяца, чтобы вернуться к устраивающей Хёнджина версии себя, надо было всего-то вычесть все произошедшее за неделю. Хёнджин надеялся, сделать вид, словно ничего и не произошло, будет достаточно.