Не по своей воле

            Ложиться спать задолго до полуночи было очень непривычно, но все врачи единогласно зудели, что Хёнджину надо много спать для восстановления, и усталость за день накопилась сильная. Сидя на заднем сидении автомобиля, Хёнджин был уверен, что уснёт, едва коснувшись подушки, но на деле дома он попрощался с менеджером, принял душ, раскидал по местам вещи, лёг в кровать, и ничего. Сон не шёл. Впервые с похищения он остался один. Рядом не было ни папы, ни мамы, ни даже мемберов или менеджера.              Засыпать одному оказалось очень тревожно.              Хёнджин долго лежал в кровати, прокручивая в голове мечущиеся мысли об усталости, страхах, недовольстве, неудачах, планах и идеи, как можно получить желаемое.              Как уснул, Хёнджин так и не заметил, зато чётко уловил момент пробуждения.              Что в точности его разбудило, юноша не понял, но принялся судорожно считывать сигналы своего тела. Сердце билось учащённо, но это нормально после резкой вспышки адреналина. Внутри ощущалась смутная тревога неясного происхождения. Немного подташнивало. Хёнджина предупредили, что это, равно как головная боль, проблемы с памятью, концентрацией и ориентацией в пространстве — распространённый симптом черепно-мозговой травмы лёгкой степени. Тогда же его предупредили, что восстановление обычно занимает от трёх до шести месяцев, которых у Хёнджина не было, и рвущийся на сцену парень в глазах врачей как минимум дурак. В нормальных условиях, он, наверное, покорно лежал бы в больнице ровно по назначению врача и ни днём меньше, только бы быть уверенным, что произошедшее не повлияет на его трудоспособность в будущем. Но и без того перенесённый ради него камбек бесконечно ждать не может. Так что угрожающая история про ученика вскормила лишь тревогу, но не убедила щадяще отнестись к своему телу.              Анализируя чувства тела, Хёнджин решил, в целом можно запланировать компромисс: рассказать, что его тошнило, если к утру не пройдёт.                     Полежав ещё немного, Хёнджин тяжело вздохнул: хоть сердцебиение и успокоилось, сон так и не шёл. И хоть можно было дотерпеть до утра, парень пошёл в туалет. Скорее со скуки, чем по нужде. Но далеко не ушёл.              Едва встав с кровати, Хёнджин запнулся обо что-то большое, тяжёлое и тёплое.              Грохот его падения на следом рухнувший стул смешался с вскриком.              Когда разбуженные шумом Чан и Чанбин включили свет в спальне, Хёнджин все ещё лежал на полу, лениво соображая, что он мог с вечера раскидать по полу и не запомнить.              Однако напуганного Джисона, теперь молчаливо и виновато таращагося то на Хёнджина, то на замерших в двери старших, парень точно на прикроватном коврике не оставлял.              — Ты что тут делаешь? — Вопрос Чана прозвучал неожиданно агрессивно.              Джисон сжался, подгребая под себя придавленные Хёнджином ноги и натягивая одеяло до самого носа, словно оно могло служить щитом.              — Я спал.              — На коврике в чужой спальне?              — Мне снятся кошмары с Хёнджином, а тут я могу в любой момент проверить, что он в порядке.              Сам Хёнджин сначала нервно захихикал, а следом облегчённо расхохотался. Ситуация нелепая, дикая и немного кринжовая. Но хотя бы стал ясен источник тревоги. Хан во сне дышал почти бесшумно, но его присутствие всё равно подсознательно ощущалась.              Хёнджин сам боялся новых кошмаров с Ней, и оказаться чьей-то защитой от кошмаров оказалось неожиданно и приятно. Но недостаточно чтобы пригласить Хана остаться в его спальне на ночь. Ни в кровати, ни на коврике.              Продолжая смеяться, он встал, поднял стул, обошёл стоящих в смятении тучанов и скрылся в туалете.              Едва дверь закрылась, смех стих.              Хёнджин и раньше замечал на лицах парней следы стресса, он знал, что случившееся с ним принесло в той или иной степени вред всем. Но Хан не сказал "приснился кошмар". Он говорил о чем-то регулярном.              Хёнджин навредил им ещё сильнее, чем думал.              Хотелось искупить вину, откатить кошмары Хана назад. Пустить его в свою спальню? Кстати, какие у него кошмары? Хёнджин что-то делает с Джисоном? Или что-то происходит с Хёнджином?              Нет, он не сможет следить за своими и джисоновыми кошмарами разом. Хёнджин слишком боялся страха, способного парализовать его в чем бы то ни было, показать всем слабость, чтобы подпустить кого-то настолько близко.              Ногу свело. Кажется, Хёнджин засиделся, он даже с телефоном редко так надолго застревал в туалете. Вдруг парни решат, что ему ещё и с задницей что-то сделали? Порвали там или ещё что позорнее?              Сразу мелькнула мысль, а что вообще сейчас делают парни? Разошлись по спальням и спокойно спят дальше? Или так и торчат у него, обсуждая что-то? Или, хуже того, ждут Хёнджина чтобы обсудить произошедшее с ним?              Размяв пронзаемую тысячей иголочек ногу, восстановив в ней пережатое кровоснабжение, Хёнджин встал наконец с унитаза, умылся и вышел.              Свет в его спальне горел, но внутри никого не было. Хёнджин облегчённо выдохнул и юркнул в кровать. Вопреки скептическим ожиданиям сон пришёл быстро.                     

      ***

             Подъём по будильнику, таблетки по графику, завтрак со всеми, доставка в офис со всеми — расписание второго дня было похоже на вчерашнее, но урок Хёнджин усвоил.              Тише едешь - дальше будешь.              Как минимум потому что за излишние старания могут снять с дистанции.              Тренировка выносливости с реабилитологом прошла неприятно спокойно, без интенсивных упражнений, но Хёнджину это нисколько не помешало выдохнуться как двухлетке в шестикилометровой прогулке.              После занятия, как и вчера, выдохшийся Хёнджин пришёл на тренировку остальных. Зрелище танца без него было всё таким же отвратительным, но Хёнджин проглотил эмоции глубоко внутри. Сидя на диванчике позади остальных, он тренировал свои навыки держать мимику под контролем, пока парни заканчивали отработку танца. Наконец тренер всех отпустил, и парни рассыпались по полу, переводя дыхание.              Хёнджин смотрел на Чанбина, использующего живот Сынмина как подушку, пока его собственное предплечье аналогично использовал зпыхавшийся Феликс, на Минхо, примостившегося щекой на мягкую задницу Джисона, и размышлял о собственной тактильности. Сегодня тренер снова постоянно его касался, поправляя точность движений. Но Хёнджин не помнил в эти моменты какого-то страха или дискомфорта. Может, на самой тренировке и были вспышки дискомфорта от чужих прикосновений, сейчас, спустя всего полчаса, они стёрлись из памяти.              Но почему тогда, представляя, как заваливается в этот тёплый клубок тел, Хёнджин мигом одёргивал себя, ожидая паники, страха или агрессии со своей стороны? Сексуального подтекста они никогда не закладывали в свою возню. Разве что иногда дразнили друг друга на гей панику, пародируя то, на что подписались в рамках фансервиса, но никогда не пересекали черты действительно некомфортного.              Неужели, за те три дня он лишился самой структуры внутреннего понимания близости? Но ведь с родителями он спокойно обнимался, не дёргался?                            Принесли обед.              Менеджер отдал первую порцию Хёнджину, а остальное раздал парням по мере их переползания на диван.              Чувство голода плохо сочетается со сниженным аппетитом, но Хёнджин был профессионалом в сочетании несочетаемого. Так что, вяло сжевав выловленное из лапши мясо, Хёнджин ловко спрятал ополовиненную коробочку на столе в груде упаковок и прочего мусора. Кофе ему не рекомендовали (читай как “запретили”), так что чужое чавканье вперемешку с обсуждением свежих релизов коллег–конкурентов Хёнджин слушал, лениво потягивая химозно ароматизированную бурду с витаминчиками.              До приёма у врача оставалось два часа, так что можно было ехать сейчас и оставить себе час про запас, или посидеть ещё.              Хёнджин не мог выбрать. Вроде хотелось быть причастным ко всему, происходящему в группе хотя бы вне подготовки к выступлению, но как воткнуться, он не знал. Песни, которые обсуждали парни, вышли как раз, пока Хёнджин лежал, привязанный к кровати, а потом в больнице было как-то не до изучения новинок. Попытаться сменить тему? А на что? Как здорово он сегодня облился потом и выдохся за двадцать минут? Припомнить Джисону его ночёвку на коврике? Выклянчить у Феликса, чьё расписание забито вдвое плотнее, приготовить брауни для поднятия настроения и боевого духа? Придумать шутку, как он шугается всякий раз, краем глаза уловив силуэт женщины чуть выше среднего ростом?              Хёнджин скривился, всосав через изжёванную трубочку кислый осадок, встал с дивана и спрятал опустевшую бутылку в сумку. Надо будет не забыть навести ещё этой гадости перед выходом. На вкус такое себе, зато полезно и неплохо помогает от укачивания, оказавшегося для Хёнджина ещё одним нежданным сюрпризом-последствием.              Непреодолимое желание заскулить от несправедливости зародилось молниеносно и было реализовано прежде, чем Хёнджин его осознал, но парень молниеносно скривился, шмыгнул носом и потёр лицо, почти убедительно делая вид, что просто хотел чихнуть, но не смог. Если бы Хёнджин сумел заставить себя не следить за реакцией окружающих, могло бы получиться правдоподобнее.              Напиток кончился, еда не впихивалась, беседа не клеилась, собеседники косились. В целом, поводов посидеть подольше в офисе, а не в коридоре больницы, больше не было, так что, пожелав хорошей тренировки, Хёнджин поспешно слинял.              От массажа и физиотерапии каким-то током и ультразвуком Хёнджина разморило. Лениво он слушал своего лечащего врача, не особо успешно пытающегося объяснить парню, что о его здоровье думают другие специалисты, но хоть необходимость завтра утром приехать натощак для сдачи анализов Хёнджин осознал нормально. Про тошноту Хёнджин так и не вспомнил до самой загрузки в машину, а потом утешил свою совесть тем, что его, в общем-то, и не спрашивали.              Джунхан, заметивший явную сонливость подопечного, предложил ехать в общежитие, но, обнаружив на часах пять с копейками, юноша хотел настоять на возвращении в офис. Вот только делать там было категорически нечего. Ли Ёнхён не согласился провести урок раньше назначенного, более того, он был прав по части восстановления, и Хёнджин был вынужден от затеи с офисом отказаться. Даже мысль позаниматься чем угодно самостоятельно была отринута, едва юноша вспомнил, как может отсрочить момент восстановления, если будет тренироваться без знаний правил реабилитации.              Хёнджин постарался прислушаться к себе, понять, чем бы он хотел заняться прямо сейчас, всё же до отбоя оставалось часов семь.              Хёнджин ничего не придумал и попросил отвезти домой, но через десять минут, заскучав в пробке, вспомнил про парк, до давно запланированного похода в который не доходило дело с самой прошлой весны.              Чо Джунхан довёз парня до парка за рекордные для пробок полчаса, но ещё десять минут потратил на поиск места для парковки. Джунхан перекинул через плечо сумку Хёнджина с лекарствами, водой и прочим, что могло пригодиться, проверил, что подопечный выглядит не слишком приметно, включил сигнализацию и за десяток размашистых шагов догнал медленно побредшего по переулку Хёнджина.              От машины до входа в парк пришлось идти минуты три и ещё одну ждать светофор. Сразу за забором тротуар сменился грунтовыми тропинками, покрытыми толстыми джутовыми коврами. Хёнджин успел посетить много стран, но такого оформления тропинок в парках нигде за пределами Кореи не встречал. Такие привычные переплетения натуральных канатов очень скоро полюбились Хёнджину даже больше обычного. Плоскостью в парке были от силы двадцать квадратных метров на самом входе, а далее шли тропы среди кустов и деревьев, покрывающих серию высоких холмов, которые возвышались над домами вокруг наверняка не без помощи людей, срезавших края этих холмов ради более прямых улиц. Без джутовых ковров ноги на спусках и подъёмах соскальзывали бы даже в сухую погоду, а переплетения шероховатых канатов давали отличное сцепление обуви и земли.              С каждым шагом вглубь парка звуки улиц и машин сменялись тишиной, пением птиц и тяжёлым дыханием Хёнжина. Остановиться отдохнуть пришлось уже через пять минут, а потом ещё через три.              Прелесть таких парков была ещё и в малой наполненности при больших площадях, так что можно было бродить на природе в уединении, изредка пересекаясь с другими посетителями. Однако, на семидесятилетнего дедульку, бодрым шагом обогнавшего хрипящего от сбитой дыхалки Хёнджина, юноша зыркнул не совсем добрым взглядом. А стоило на соседнем холме оказаться обогнанным бабусей лет девяноста от роду, задорно машущей палками для скандинавской ходьбы, Хёнджин совсем скис и отправился на поиски ближайшей лавочки. Хёнджин буквально рухнул на деревянную сидушку, даже не проверив, чистая ли она. Менеджер спокойно сел рядом и принялся что-то искать в сумке.              — Хён, можно мне сделать фото для баббл? — Хёнджин благодарно кивнул на протянутую бутылку воды и жадно присосался к горлышку, не отводя просящего взгляда.              — Стратегию твоего возвращения в медиа пространство ещё не продумали, но если мы сделаем фотографии и отправим на согласование, хуже не станет, как мне кажется, — Джунхан как бы и не запретил, но разрешения не дал. Хотя обычно именно его цензуры было достаточно на эфирах и почти всех публикациях.              — Отлично, — вполне искренне улыбнулся Хёнджин. Пока отказа нет, обижаться бессмысленно. — Тогда я сейчас поставлю что-нибудь подходящее себе на заставку телефона. Будет лучше, если в кадре невзначай будет видна дата — тогда любителям теорий будет сложнее раздувать слухи, что мне очень плохо, и компания публикует старое фото, — Хёнджин уткнулся в телефон, внимательно анализируя свою галерею. — Как думаешь, лучше нашу совместную фотографию или что-то из моих рисунков?              — Я бы поставил фото Кками. Ему всегда умиляются, и под ним сложнее рыть глубокие философские мысли и мотивы, — честно ответил Джунхан, откинувшийся на спинку, запрокинувший голову и с закрытыми глазами наслаждающийся природой. И идея с датой мне нравится. Только надо хорошо подумать над кадром, чтобы телефон с горящим экраном не выглядел постановкой.              —И фото с телефоном должно быть в середине серии снимков, — подхватил Хёнджин, найдя, наконец, подходящую фотографию своей собаки и завершив подготовку.              Солнце клонилось к закату, так что времени для фотосессии оставалось не так уж много в лишённом искусственного освещения парке. Джунхан сделал по десятку снимков сидящего на лавочке Хёнджина с кучи ракурсов, то убирая, то возвращая на лавочку сумку и телефон Хёнджина. Так потом можно будет сделать вид, что сумку, мешающую в кадре, заметили и убрали не сразу, но кадры уже были сделаны, и среди них оказались и понравившиеся. Хёнджин был доволен проделанной работой, Джунхан тоже. Мужчины растеклись по лавочке. Менеджер достал из сумки пару бананов, кожура от которых вернулась в сумку всего через пару минут.              Садящееся солнце окрасило кроны деревьев алым, сквозь щебет птиц почти не слышен был ставший неотъемлемой частью жизни шум машин. Мысли, роившиеся в голове круглосуточно, словно были выбиты из организма свежим чистым воздухом. Хёнджин завозился на сидении, наклонился, а потом и вовсе лёг головой на крупные бёдра менеджера. Набранный за годы стрессовой работы жирок мужчины служил отличной подушкой, которой Хёнджин не брезговал вот уже года четыре. В вопросах, где бы вздремнуть, Хёнджин вообще не отличался разборчивостью.              Мужчина, предупреждённый о распространённых изменениях в поведении жертв насилия, удивлённо замер. Парень, вздрагивавший и уклонившийся от малейших движений в его сторону даже со стороны мемберов, так спокойно улёгся спать у него на коленях. Хотя Джунхана из всех менеджеров группы прикрепили лично к Хёнджину на время реабилитации именно, руководствуясь степенью личной привязанности, такого уровня доверия мужчина всё же не ожидал. Сначала он замер, не зная, куда деть руки, но вскоре одну просто опустил Хёнджину на плечо, а второй начал ненавязчиво гладить парня по растрёпанным волосам. Тот отключился буквально за пять вдохов, как всегда это делал в гримёрках в перерывах между записями.              Солнце скрылось за кронами деревьев и крышами домов, температура начала падать.              Тихо бубня себе под нос, возле лавочки появился мужчина лет пятидесяти. Судя по явно европейской наружности и совершенно не корейскому бубнежу, он был туристом, а по тому, что постоянно сверялся с телефоном — заблудившимся туристом. Мужчина хотел было подойти к Джунхану спросить что-то (явно направление), но заметив спящего юношу, умолк и пошёл мимо.              — If you are looking for exit, you should go there and next to the right, — шёпотом подсказал Джунхан мужчине, рукой показывая направление.              — Aaah, thank you, — расплылся в счастливой улыбке мужчина, поклонился и скривил серьёзную моську, что-то вспоминая. — 감사합니다, — добавил мужчина, светясь как начищенная монета, явно довольный, что смог использовать хоть что-то в чужом языке по назначению.              Когда турист скрылся за деревьями, Джунхан поёжился. После заката стало прохладно, а куртки лежали в сумке под лавочкой, и дотянуться до неё, не потревожив Хёнджина, было нереально. Сам парень тоже явно замёрз, свернувшись в более плотный клубок.              Чан делился беспокойством, что вряд ли Хёнджин хорошо спит по ночам, так что будить сладко спящего юношу не хотелось, но и допустить в добавок ко всему простуду хотелось ещё меньше.              От решения тяжёлой дилеммы Джунхана спасли три школьницы, прошедшие мимо. От их звонких голосов, обсуждавших контрольную по географии, Хёнджин вздрогнул и проснулся, испуганно оглядываясь по сторонам. Убедившись, что в укрытых сумерками кустах угрозы нет, Хёнджин потянулся, не слезая с колен Джунхана, смачно зевнул и, кряхтя, сел, опираясь костлявыми локтями и ладонями о бёдра мужчины. Джунхан был не шибко знаком с повадками хорьков, ласок и прочих куньих, но из нет-нет, да попадающихся в соцсетях нарезок с этими животными, подозревал, что какая-то родственная непосредственность и беспардонность у Хёнджина на автопилоте с этими животными таки присутствовала в повадках.              — Всё, пора домой? — Безуспешно давя очередной зевок, провыл Хёнджин, ёжась от холода.              — Да, уже почти восемь, — ответил Джунхан. — Пока доедем, пока поужинаешь, помоешься, уже и спать можно идти.              — Ммм, как второклашка ложиться спать в десять, как вкусно, — протянул Хёнджин. — Вот уж не думал, что буду беситься от заботы компании о достаточном времени моего сна, — горечь в его голосе была очевидна, но Джунхан не нашёл слов, которыми смог бы подбодрить Хёнджина, а не усугубить его самоуничижение. Правило “не навреди” оказалось столь же актуально в работе с творческими детьми, как и с пациентами.              Вместо ответа Джунхан протянул Хёнджину выуженные из сумки куртку и питьевой йогурт. Парень, утеплившись и подкрепившись, заметно оживился. До машины в медленном темпе дошли почти за двадцать минут, зато не пришлось останавливаться, чтобы передохнуть. Не пытаясь никого перегнать, Хёнджин куда лучше соотносил свои темп и дыхание. Джунхан шёл следом и улыбался: сегодня можно было ожидать крепкого сна подопечного.