В краю несметного блаженства

I.

      В течение последующей недели Вех, помимо того что занимался работой, речь о которой пойдёт чуть далее, получал электронные письма на свою почту. В пятницу, когда появилась возможность отдохнуть и отвлечься на посиделки в Сети, он зашёл в аккаунт и насчитал пять писем: одно – от мамы, с кричащим заголовком «ВЕХ СРОЧНО», другое – от Органа Социальной Реабилитации, с пометкой «Донован – Веху» третье – от Элтона, без заголовка, четвёртое – от штаба Надзора по Перспективному району, а пятое, – наконец, последнее, – от Центра Изучения Послесмертия. Расположив это виртуальное нагромождение текста по степени значимости (мама – Надзор – Центр Послесмертия – Орган Реабилитации – Элтон), Вех начал открывать письма по очереди и читать.       Вот мамино письмо, чрезвычайно длинное, пришедшее ещё в понедельник:              «Здравствуй, мой дорогой сыночек, моя крошечка, мой Вех. Прости меня, дуру, за излишнюю эмоциональность в твой адрес: знаю, тебе это не нравится. Но сейчас меня распирает эмоционально. Причина всему изложена в этом письме, но, чтобы заранее тебя не беспокоить, она будет спрятана где-то в конце. Надеюсь, пальцы не отсохнут писать. И за заголовок прости, кстати, тоже. Это был мой душевный крик, и я должна была воззвать к тебе любым доступным способом.       Начну издалека: то самое кино, на которое ты меня приглашал. Признаться честно, я и сейчас сижу наполовину в слезах, ведь осознаю всей душой, что бросила тебя на произвол судьбы. Не тем бросила, что не пошла с тобой, а тем, что не бросилась всеми силами восстанавливать с тобой связь. Расскажу вкратце: когда промелькнула новость о трагедии в восьми городских кинотеатрах, я чуть в обморок не упала, подумав прежде всего о серии каких-нибудь террористических атак, но обошлось без них. Придя в себя, узнала, что дело в самом фильме, вернее в том, что вам, бедным, под обложкой этого фильма на самом деле показали. Это просто несусветная дерзость со стороны тех, кто дерзнул выставлять такое напоказ! Кстати, я верю, что к этому причастна какая-нибудь мелкая и совершенно незаметная шайка офисных клерков одного из министерств. Обиделись, мол, условия работы у них невыносимые, протолкнули незаметно взамен оригинального фильма эту кровавую шляпу и сидят теперь радостные, потому что народ никогда не узнает, кто виновник случившегося, потому что народ никогда на них не подумает! Этим омерзительным поступком они осквернили государственный строй, завлекли людей на бессмысленные столкновения с властью, обрекли граждан на недоверие к государственным органам, и всё ради какого-то там личного воздаяния. Ужасно.       Ну, как ты, Вех, пережил? Пережил-пережил. Вижу, периодически появляешься на почте. Главное – не потеряй ясность ума и сбереги своё собственное мнение. Не поддавайся на уловки большинства. Ничего, во времена Войны и не такое случалось. Психологические атаки были нередким явлением, мне бабушка с дедушкой рассказывали. А я продолжу свой рассказ.       После новостей я пыталась выйти с тобой на связь, но с Сетью были проблемы. У меня даже почта не грузилась, а если и загружалась, то наперекосяк и без возможности написать письмо. Я хотела бежать на улицу, но отказалась от этой идеи, как только увидела, что за хаос там творился. А потом и вовсе всё пространство вместе с бульварами заполнила собой толпа. Вот и провалились с треском всяческие попытки до тебя достучаться. Все ногти я на руках изгрызла, ожидая хоть какой-нибудь весточки, хоть какого-нибудь знака о том, что ты в безопасности. Провела два страшных дня в полном затворничестве, а тут ещё и прибавилось то страшное событие, о котором пойдёт речь чуточку далее. Я боялась малейшего шороха со стороны лестничной клетки. Когда Сеть наладилась, то есть когда я заметила её урегулирование, буквально двадцать минут назад, то сразу начала писать тебе… И какая же я мать после этого? Да я должна была супротив толпы пойти, раскидать всех налево и направо, лишь бы удостовериться в твоей сохранности! Стыдно, Вешик, очень мне стыдно.       Что ж, пора перейти к главной теме моего письма, которая, каюсь, взбудоражила меня в сто раз сильнее, чем ситуация с кинопремьерой. Не знаю, как ты отнесёшься к этому: сразу ли занесёшь ли меня в список сумасшедших или позволишь высказаться. Скажу напрямую. Мне написал Ролгад. Или тот, кто затеял какую-то подлость и представился его именем. Мне написал твой отец, Вех. Твой отец! Писал с неизвестной почты, состоявшей из набора бессвязных символов. Вот почему тогда меня не допустили к его телу! Потому что и тела никакого не было! Он жив.       Писал он очень странно, переходил на какие-то загадки, случайно или намеренно менял порядок слов, допускал множество ошибок. В своём коротком письме он сообщил, как я поняла, что он очень далеко от города и что он до смерти скучает и переживает за меня. Оставил предложение и о тебе: просил передать привет и пожелал удачи в «его научно-исследовательском центре». Под конец написал что-то типа: «Оставайся в сознании», я плохо запомнила. Я вообще в тот момент со страху убивалась. И, ты наверняка не поверишь: как только я дочитала последнюю строчку, письмо тут же удалилось без возможности восстановления.       Вех, ты веришь мне? Вех, ответь на это письмо, обязательно ответь, что веришь, даже если на самом деле не веришь, иначе я могу наложить на себя руки. Как мне теперь спать, ну ты скажи мне? Спать, зная, что где-то на другом конце Земли находится Ролгад, которого заведомо сожгли в памяти и даже праха не оставили? Это невозможно. Теперь все мои мысли направлены в его сторону. Я напишу с ним картины. Десяток картин. Сотню картин. Все по памяти. Я изображу его во всех образах, во всех позах, во всех местах. Я обязана. Это всё, что я хотела тебе рассказать, Вех. Прощай. Пиши, приезжай в гости.»              Прочитанный на мониторе текст вверг парня не в возбуждённость или задумчивость, а в состояние пустоты, разъедавшей душу изнутри. Он и без того за последние дни узнал больше, чем за всю свою жизнь, а теперь была нарушена и его непоколебимая вера в смерть отца. «Теперь и отец для меня жив!» – воскликнул он, покинул кресло и толкнул его ногой так, что оно уехало на другой край комнаты, а затем молниеносно вышел из квартиры, не закрыв за собой дверь, и примерно полчаса провёл в зоне отдыха на крыше. Он сидел на очищенной от снега лавке, дёргал ногами, пинал одной ногой другую и непрерывно думал, потрясываясь от какого-то отчаянного прилива удовольствия: «Ролгад жив! А Донован мёртв! Всё произошло наоборот! Живое приняло форму безвозвратно утерянного! Мёртвое восстало из-под земли и воспарило над человечеством! Рокси тоже мертва, и родители её давным-давно шагают вдоль времён! И ребёнку в животе Рокси тоже не суждено родиться! А кто тогда я? Я – мёртвый! Работаю я над послесмертием, а это значит, что я привожу умерших к новому состоянию души и тела!»       Очнулся Вех опять за компьютером. Позади него стояла Рокси и спрашивала беспокойно:       - Куда ты ходил?       - Я? На крышу, проветриться. А что?       - Посмотри на пол.       Пол от мокрой подошвы ботинок покрылся серыми следами, а под креслом натекла целая лужа.       - Принеси тряпку из ванной, пожалуйста, – попросил Вех слабым голосом. – Я уберу за собой.       - И ты не закрыл за собой дверь, – продолжала перечислять Рокси. – В буквальном смысле. Она была нараспашку. С тобой точно всё хорошо? Когда я проснулась от ледяного сквозняка, мне было очень страшно.       - Да, со мной всё хорошо! – выкрикнул он возмущённо, а сам думал: «Как она могла подумать, что со мной что-то плохо?» – Мне просто резко понадобился свежий воздух. А дверь я несильно потянул, вот она и не захлопнулась за мной.       Рокси принесла из ванной длинную полосатую тряпку и дала её Веху. Пока тот снимал свою грязную обувь, елозил по полу и водил тряпкой по мокрым следам, она терпеливо наблюдала за активными движениями его подвижной спины. Когда с грязью было покончено, а ботинки стояли на входе и сушились, Рокси попросилась пойти и полежать ещё, на что Вех безоговорочно согласился, даже не дослушав её до конца. Он снова уткнулся в экран.       Следующее письмо – от Надзора, со следующим содержанием:       «Штаб Надзора по Перспективному району. Дата написания: 7 ноября.       Официальный аккаунт Надзора, с которого я пишу тебе, Вех, требует соблюдать в общении с гражданами формальность и никому не грубить. Поэтому я обращусь к тебе лаконично и уважительно, но знай, что за этими ласковыми словами такой заряд негодования и ярости, что я готов сиюминутно выслать к тебе весь свой персонал и арестовать.       Почему ты ослушался меня, почему не следовал моему совету оставаться дома, а? Где находился? Тем не менее это будет не так важно, когда ты узнаёшь, что твой лучший друг Донован был пойман в результате спецоперации в каком-то жутком притоне, весь накуренный и в компании подобных ему мерзавцев, не так ли, Вех? Очень жаль, что тот район, где его поймали, не подчинён моей юрисдикции. Хотелось бы посмотреть на него. Теперь ты год его не увидишь. Я узнал, что был посажен в Орган Социальной Реабилитации где-то за чертой города. По своему опыту скажу, что, отбыв наказание в один год, преступники обычно не исправляются. Оставь это существо, Вех. Неужели ты не замечаешь, что он всё время доставляет тебе проблемы? Повторюсь в очередной раз: мне очень не хотелось бы видеть тебя в реабилитационной камере.        В тот раз, когда я посещал тебя вживую, я ошибся по поводу масштабов беспорядков. Они перешли все границы. Всё стремится к упадку. Придётся пожить в таком нездоровом порядке. У меня в Надзоре тоже несладко. Смотри не вляпайся в проблемы. Желаю тебе благополучия. Келли. Я слежу за тобой.»              Совокупность грозных слов и предложений мимолётно проскользнула через Веха, не оставив в нём ни хороших, ни плохих впечатлений. Ему определённо было всё равно на то, что изложил Келли, и даже последние четыре слова о слежке, которые, по задумке старика, должны были хотя бы косвенно повлиять на него, встряхнуть, выбить из колеи, он прочитал через силу и по итогу остался с пустой головой.       Кликнув по третьему письму, от места работы, Вех очутился не в океане чёрных строчек с буквами на белом фоне, а на страницах настоящей презентации, оформленной, впрочем, в грустных бледных цветах. То и дело мелькали фотографии Центра Послесмертия, его убранства, стоек администрации и парочки неизвестных кабинетов. Вех опустил декоративную часть письма и приступил к письменной.              Первый слайд:       «Спасибо за прочтение нашего рассылочного письма, уважаемый сотрудник – Вех Молди. По мере дальнейшего изучения нашей презентации вы ознакомитесь с грядущими нововведениями, вводимыми по причине полного расформирования старого начальства и его замены новыми людьми».       Второй слайд:       «Первое нововведение коснётся продолжительности рабочего дня. Несмотря на всеобщую тенденцию к уменьшению рабочего времени, мы, как передовой научный центр страны и как официальный первооткрыватель послесмертия, не можем позволить себе сокращать темпы работы и вынуждены преуспевать в исследованиях, а посему со следующей недели, то есть с 13 ноября, Научно-исследовательский Центр Изучения Послесмертия увеличивает продолжительность рабочего дня с шести до восьми полноценных часов. Мы надеемся, что данная новость не будет воспринята сотрудниками в штыки, а будет в полной мере понята и проанализирована со всех сторон. Особо недовольных спешим обрадовать: на данный момент проводятся переговоры с Правительством, и при их успешности сотрудники за свой сверхурочный труд получат возможность иметь определённый набор бонусов, таких как увеличенный еженедельный паёк, помощь с улучшением жилищных условий или предоставление особого гражданского статуса».       Третий слайд:       «Второе нововведение затронет принципы безопасности при выполнении исследований. Теперь в каждом кабинете будет установлено несколько камер видеонаблюдения для отслеживания и предварительного предотвращения потенциальных опасностей. Бывшее руководство передало нам информацию о том, что имели место быть случаи, когда халатные сотрудники, с целью приблизиться к послесмертию и прикоснуться к нему своими руками, вводили друг другу шприцы с экситантином и в итоге доводили друг друга до паралича, а кто-то и находил свою смерть. Не повторяйте их печального глупого опыта, соблюдайте технику безопасности и вовремя одумывайтесь, если чувствуете, что что-то делаете неверно, а пара следящих с потолка глаз поможет вам сконцентрироваться на своей работе и будет мысленно направлять вас на правильный путь».       Четвёртый слайд:       «Третье нововведение наверняка понравится сотрудникам младшего учёного состава, вернее, уже бывшим сотрудникам младшего учёного состава. Отныне деление на степени квалификации сотрудников полностью сворачивается, ибо оно создавало противную для бесклассового общества иерархию и монополизировало некоторые отрасли знания о послесмертии. Для непонятливых: данное изменение вовсе не означает, что теперь вы имеете право браниться, ссориться и не соблюдать рабочие требования, так как находитесь на общих правах. Наоборот, оно прибавляет каждому сотруднику ответственности и за свои поступки, и за поступки своего напарника. В этом плане мы развязываем руки, но делаем это с целью повысить самостоятельность и наладить коммуникацию, если та была прежде нарушена. Начальник у вас один, и это ваш будущий директор, о котором вы всё узнаете на общем собрании во вторник».       Пятый, последний слайд:       «Благодарим за внимание, Вех Молди! Мы ценим ваше любопытство и стремление узнать о месте своей работы новую информацию. По любым вопросам, равно как и до этого, обращаться следует на данный официальный почтовый ящик».              «М-да, – думал Вех по прочтении, – работа в Центре Послесмертия превращается в какой-то трудовой лагерь. Забавнее всего читать их жалкие попытки обрисовать эти нововведения в положительном ключе. Увеличение рабочего дня? Так мы вас за дополнительные часы бонусами наделим! Видеокамеры по кабинетам? Так это мы за вас прежде всего волнуемся! Слышали ведь, что какие-то придурки обкололись экситантином? Вот как бывает! Лично я вообще об этой новости слышу впервые. Есть, конечно, шанс, что она была скрыта от посторонних глаз, но мне всё равно не верится в её правдоподобность. В Центре Послесмертия же не совсем отбитые самоубийцы работают. А третье нововведение – настоящий шок. Кто за меня решил, что мне понравится отмена деления на младших и старших сотрудников? Мне было приятно работать с доктором Брайаном как с наставником и трудиться под его профессиональным крылом! А теперь что? Мы с ним на равных? Чушь! Полная чушь!»              Весточку Донована из Органа Реабилитации Вех долго не хотел открывать. Он напряжённо водил курсором по иконке письма и всё пытался предположить, что же такое ему написал новоявленный заключённый. В принципе, догадаться было нетрудно, и существовали две крайности, в русле которых это письмо могло быть написано: или Донован пришёл в себя, а теперь раскаивается в своих многочисленных грехах, или, совершенно противоположно, он не на шутку разозлился и решил жалким образом, посредством написания гадостей, хоть как-то привлечь внимание бывшего друга.       Правдивым оказался первый вариант. Нажав на иконку и бегло пробежавшись глазами по строчкам, Вех не обнаружил ни одного упрёка, ни одной гадости в свой адрес, зато сумел лицезреть пару приятных слов. Он вернулся к началу и взялся читать с полным погружением:       «Здравствуй, Вех. До невозможности тяжело в психологическом плане писать тебе это, но мне банально больше не к кому обратиться: от меня отвернулись все, с кем я когда-либо пересекался. Я надеюсь, что, несмотря на нашу звериную ссору, ты, по крайней мере, прочтёшь мою исповедь, и у тебя останется место для старика Донни в своей голове.       Стоит признаться сразу: я искренне и сердечно раскаиваюсь в том, что успел натворить на протяжении столь непродолжительного времени. Я заливаюсь слезами от каждой ситуации, в которой я так или иначе подставил тебя и нарушил твою репутацию. Я виноват перед своими родителями за то, что довёл их до такого состояния, что они не нашли другого выхода, кроме как избавиться от осточертевшего сына, и бросили меня тонуть в глубоком океане жизни. Я готов расцеловать каждого, кто был когда-либо мной обижен.       Теперь о Рокси. Я долго поверить не мог в то, что ты мне тогда наговорил в той многострадальной квартире, но эпизод с нашим разговором помню фрагментарно: сильно был накурен. Если, – поверь, я не сомневаюсь в правдивости твоих слов, я действительно плохо запомнил! – если Рокси в самом деле беременна от меня, то по выходе из этого места, ровно через год, я клянусь вернуться к ней, клянусь любить её и нашего малыша, клянусь создать счастливую семью, клянусь обустроить своё гнёздышко и жить по-человечески, клянусь и прошу забыть о дурном прошлом и позаботиться о светлом будущем. Не бросай её, Вех. Поддержи её. Я умоляю тебя только об этом, и это предел того, о чём я могу тебя просить. Когда я выйду, то отслужу всё потраченное тобой время, каждую лишнюю секунду выплачу своими силами! Побереги её, приободри, пожалуйста.       Ты, наверное, интересуешься, как поживают мои наркоманские друзья? Если не интересуешься, то правильно делаешь: нечего тебе волноваться за всякое подзаборное отребье. Кого-то посадили, например, Элтона. Он попал туда же, куда и я. Его хотели подселить ко мне в корпус, но я видеть больше не мог эту рожу, что пустила меня под откос, познакомив с кругом своего неблагополучного общения, и поэтому попросил начальство не делать этого… До сих пор подходит ко мне на улице, на колени встаёт, пытается в контакт войти, но я непреклонен. Не хочу с ним иметь ничего общего. У него ещё и культи вместо ног, ты знал об этом? Он опустился до такой степени, что в порыве ненависти к самому себе отправился к каким-то нелегальным хирургам, которые отпилили ему ноги и заменили их протезами. Пару дней назад у него начались фантомные боли: крик его по ночам раздавался на весь Орган Реабилитации. Рассказывали, мол, просыпался посреди ночи с воем, падал на пол и трогал свои железяки до самого рассвета, пытаясь успокоиться… Но не будем о нём. Те, кто остались на свободе, быстренько слиняли, и достучаться до них теперь невозможно ни по почте, ни через знакомых. Даже та, с которой я возился и флиртовал, не ответила. Будет мне урок на оставшуюся жизнь – не иметь дел со всякой сволотой. И самому сволотой не быть. Я официально завязал с сигарами, но время от времени так и тянет ощутить в сжатых губах круглые очертания толстой бумаги и вдохнуть в себя сладко-ядовитый дым… Здесь, в заключении, распространены какие-то обычные сигареты, тонкие, как мой мизинец, и достаточно длинные. Признаюсь, не удержался от соблазна, выклянчил одну такую у мужика и скурил по-быстрому. Фу! Самое мерзкое, что я когда-либо держал в зубах! От неё несёт горечью и мочой, а смрадное послевкусие сохраняется несколько часов. Никогда отныне не притронусь.       Слышал про беспорядки в городе. Досюда, в пригородную местность, это мракобесие, к счастью, не дошло: только тишина да природа вокруг. Не могу сказать с уверенностью, что послужило причиной беспорядков: думаю, ты более сведущ в этой теме. В нашей социально-реабилитационной среде говорят о каком-то фильме, дескать, показали людям вместо него чернуху и этим самым напугали всех до предела, что и вызвало впоследствии ответную реакцию со стороны граждан. Что тут можно сказать? Самый натуральный бардак! Я, конечно, порочный человек, но таких масштабов безнравственности не приемлю и не могу оправдать. Тебе желаю справиться с тяготами нынешней жизни и выбраться из них без единой царапинки. А ещё позаботься о Рокси, пожалуйста.       Тут установлено ограничение по размерам письма. Прости, не могу дальше разбрасываться словами. Надеюсь, я ничего не забыл. Береги Рокси! Прости меня. Я исчерпал свой набор писем. Следующее письмо через месяц. Всего тебе хорошего!»              Не мог, невзирая на очевидную доброжелательность, откровенность и душевную пронзительность написанного, не мог Вех принять слов Донована. Не мог он позабыть тех авантюр с курением, после каждой из которых Донован в унизительном тоне перед ним извинялся и твердил, что больше такого не повторится, не мог позабыть того потока грязной лжи и хитрых улыбок, не мог понять, как можно было оставить свою беременную девушку в одиночестве, пойти веселиться налево-направо и даже успеть познакомиться с новой девчонкой. Избегая дальнейших многочисленных описаний того, чего ещё Вех не мог понять в своём бывшем друге, можно сказать кратко: он не простил Донована, но тем не менее он прокручивал в голове вероятность его прощения: «Я порядком наслушался вранья от этого лицемерного рыжеволосого беса. Теперь, чтобы вернуть моё доверие и подтвердить всё написанное им в этом письме, ему придётся из кожи вон вылезти и сперва выполнить все изложенные пункты. Пускай потом и кровью зарабатывает потерянный на моих глазах авторитет. Как только он покинет Орган Социальной Реабилитации, вернётся к Рокси с тысячей извинений, возьмёт на руки к тому времени родившегося своего ребёнка и наконец заживёт по-семейному, тогда и поговорим. А сейчас я не хочу и не могу вешать на уши очередную его болтовню. И точка!»       Последнее письмо, письмо Элтона, Вех вообще хотел пропустить и не читать, но в итоге кликнул по нему лишь по той причине, чтобы не горело дурацкое уведомление. Увидев несколько коротеньких (при сравнении с остальными письмами) строчек, он наигранно хохотнул и решил прочитать, чтобы отправителю не было обидно:       «Это я, Элтон, если помнишь меня. Сидя в компьютерном зале, я увидел, что Донован строчит тебе какое-то извинение, и тоже захотел извиниться. Я плохо помню все эпизоды, связанные с тобой. Помню, например, что мы с Донованом оккупировали твою квартиру и надымили там. Прости за это. И в целом прости за то, что я испортил твоего лучшего друга. Это из-за меня он стал таким циничным, из-за меня попал сюда, в конце концов… Поэтому он не общается со мной, делает вид, что меня не существует. Так мне и надо.       Раз уж ты на свободе, то прошу кое-что для меня узнать, если ты, конечно, не против. Я не останусь в долгу, отблагодарю, если что. Сидеть мне тут целых два года. Рецидив. В общем, сгоняй по следующему адресу (далее шёл длиннющий адрес с кучей цифр), спустись в подвальное помещение, назови охраннику моё имя, и тебя пропустят в хирургический центр. Спроси у его обитателей, выполняют ли они операции по обратной замене протезов на нормальные человеческие ноги, и уходи с ответом. Это всё, что меня интересует. Знаешь ли ты или нет, но я по собственной глупости избавился от ног, и вместо них у меня – протезы. Невыносимо. Я больше так не могу. У меня всё ниже пояса постоянно болит невыносимой болью. Заранее тебе спасибо. Пока, Вех».       Ни о каком намеренном походе в подпольный хирургический центр для получения ответов на вопросы Элтона не могло быть и речи. Вех сразу же отверг эту по-детски наивную просьбу и занялся написанием ответа маме. Только она, по его мнению, заслуживала получения взаимной весточки. Писать Доновану было слишком рано: пускай сперва помучается, поразмыслит над собой, а уж потом можно и задуматься над тем, чтобы порадовать его ответом. Келли нечего было писать. Отвечать на рассылку от Центра Послесмертия – глупость. Отвечать на письмо Элтона – глупость ещё большая.       За пятнадцать минут Вех настрочил маме письмо, в котором изложил, что всё с ним хорошо, что случай с кинопремьерой он достойно пережил, что он вышел на работу, и сам задал ей несколько встречных вопросов. Про Ролгада он отвечал неохотно и боязливо, ибо сам не до конца понимал, как такое могло произойти и что с полученной про своего отца информацией делать. К тому же, к своему удивлению, он усомнился в самой достоверности маминых слов. Он сохранил в памяти тот дикий эпизод с кучей картин в её квартире и понимал, что Элла перенесла разлуку с Ролгадом не без психических потерь, но всё-таки сумасшедшей он её не считал. В итоге он написал ей: «Даже не знаю, как отреагировать на это отцовское письмо. Советую не делать поспешных выводов. Быть может, правда вскроется лишь со временем. Ежели тебе действительно написал настоящий Ролгад, то это в корне меняет нашу семейную историю. Подожди чуть-чуть, всё узнается. Я верю тебе».

II.

      Теперь и о работе Веха, о его первой рабочей неделе. В преддверии новой недели, 5 ноября, на форуме Центра Послесмертия, за изменениями которого парень наблюдал с особым пристрастием (потому что ему было важно знать, продолжит ли он работать или останется дома), появился баннер о том, что Центр работает в том же графике и что сотрудникам, несмотря на сложную обстановку в городе, всё же необходимо выйти на работу. О случаях невозможности выхода кого-либо на работу предлагалось сообщать заранее.       Тем временем город стал поспокойнее. Массовые волнения прекратились, но их очаги порой давали о себе знать и снова вспыхивали. Демонстранты, наполненные желанием узнать, кто стоит за созданием жуткой кинопремьеры, собирались в кучу и начинали свои шествия, но шествия эти рассасывались сами по себе либо же их разгоняли (но уже без крайнего ожесточения) надзорщики. Несмотря на это, центр города был перекрыт чуть более чем полностью. Любое скопление людей более десяти человек немедленно пресекалось. По улицам разъезжали броневики, вдоль улиц были расставлены высокие ограждения и посты Надзора. На некоторых остановках рельсобусов была установлена усиленная охрана, которая проверяла пассажиров на наличие запрещённых предметов. Некоторые центральные станции флайтеров пришлось закрыть, а те, что продолжали работать, были окружены тоннами сотрудников всех званий, подразделений и штабов.       Никто не собирался давать объяснений произошедшему в кинотеатрах. Средства массовой информации как бы обитали в своём собственном розовом мире и потому преподносили информацию о случившемся в крайне поверхностном виде, не углубляясь в суть дела. Мол, случилось и случилось, а всему виной был объявлен взлом кинотеатров некой группой хакеров-заговорщиков, о которых, тем не менее, ничего не было известно и только предстояло узнавать. На вопрос: «Как хакеры, даже если они знатоки своего дела и исключительные профессионалы, смогли организовать съёмку подобного материала в стране, ведь на производство подобного непременно было затрачено много сил и ресурсов?» отвечали со спокойствием, что никаких съёмок-то и не было и что весь фильм – это блестящая компьютерная графика, поскольку лица актёров, успевшие засветиться в фильме, не присутствуют ни в одной государственной базе данных.       В Центре Послесмертия, когда Вех пришёл на работу в понедельник, ещё до официального извещения о нововведениях царила атмосфера приближавшихся перемен. Популярный фонтан в вестибюле куда-то подевался, что озадачило Веха и привело его к вопросу с нотками ностальгии: где же теперь собираться людям? Самих же людей было на порядок меньше: Центр фактически пустовал. Обычно спустя пять минут с момента входа в Центр от людского шума начинало закладывать уши, сейчас же уши закладывало от непредвиденного затишья. Изредка раздавалось раздражительное шуршание подошв или лошадиный цокот каблуков. Никто ни с кем не разговаривал. Белые халаты, как призраки, носились по кабинетам и своим безмолвием вводили в состояние безвыходного отчаяния.       На третьем этаже всё было куда хуже: досюда звуки вообще не доносились. Даже собственные шаги приглушались и переставали звучать. «Будто в звукоизоляционную камеру попал», – мрачно подметил Вех.       Он увидел единственного живого человека – Кейт. Кейт пересекала коридор по диагонали и вроде бы возвращалась к стойке администрации. Она не была одета в нарядный синий костюм, как ранее, а была укутана в бесцветные тряпки, плотно прилегавшие к её телу. Создавалось впечатление, что ей было не во что одеться и по неволе пришлось напялить на себя всё, что хоть как-то можно было использовать в качестве одеяния. Кейт увидела выходившего из лифта Веха, но проигнорировала его и продолжила идти, куда ей было надо. Зато Вех обратил на неё внимание, подбежал к ней, повернул лицом к себе и спросил, поздоровавшись:       - Это точно вы? Вас прямо-таки не узнать.       - Здравствуйте, мистер Молди, – хрипло поздоровалась она в ответ. – Признаться честно, я увидела вас, но прошла мимо. Я… приболела слегка. Думаю, это и так понятно по моему сиплому голосу. А почему не узнали меня? Из-за одежды?       - Да, из-за неё. Вы как будто собирались в спешке и надели на себя всё, что находилось под рукой. Я не привык видеть вас в таком виде. Вы обычно наряженная, красивая… Ой, чего это я болтаю! Никакая одежда не испортит вашей красоты.       - Спасибо большое. Обстоятельства не позволяют наряжаться, как раньше. Сами знаете, что происходит в городе. Боюсь быть украденной, ограбленной, хи-хи. А ещё меня иногда знобит, поэтому и оделась, как капуста, во все тридцать слоёв!       Вех не стал задерживать приболевшую Кейт и отпустил её, сказав пару слов на прощание, а сам направился в 314-й кабинет.       Тёмно-голубым освещением и не пахло: лампы испускали добротный яркий свет. Доктор Брайан сидел, притихший, за столом и бессмысленно елозил пальцами по его поверхности, оставляя на ней длинные червеобразные следы. Он обменялся с Вехом быстрыми рукопожатиями и заговорил с выражением:       - Живой? Здоровый? Не ожидал увидеть тебя на рабочем месте. Исходя из последних событий, молодым людям куда интереснее участвовать в шествиях и громить заведения, нежели работать.       - Я не из их числа, доктор Брайан, – недовольно сказал Вех, до глубины души тронутый тем фактом, что Хемельсон сгрёб его под одну гребёнку вместе с мятежниками. – У меня была куча дел, а заниматься деятельностью, ставящей под угрозу мою жизнь и здоровье моих близких, не входило в мои планы никогда. Почти никогда… – замялся он, вспомнив былые гулянки с Донованом.       - Тише-тише, – угомонил его Брайан. – Ты уж извини, если я задел тебя. Сам понимаешь: когда начинает происходить такое, то ненароком начинаешь подозревать каждого. Хочешь посмотреть, что со мной сделали?       Он подвернул брючину, потянул за неё наверх и продемонстрировал Веху свою правую ногу. Она вся была в гематомах и ссадинах.       - Боже мой! – воскликнул Вех. – Кто посмел сотворить такое? Неужто избили?       - Избили – не то слово. Ещё бы поднажали капельку – и я бы уже лежал, бездыханный, на каталке в качестве испытуемого для изучения послесмертия. Чуть не убили. Ублюдки, реальные малолетние ублюдки… Это произошло в субботу, в тот роковой день, когда показывали это чёртово кино. Я решил потратить выходной на отдых на свежем воздухе, приоделся и вышел гулять. Я не знал и догадываться не мог о том, что произойдёт в кинотеатрах. В общем, довелось мне оказаться в самом эпицентре, в двух кварталах от кинотеатра. Слышу – крики, чей-то топот, начинаю волноваться и ухожу с улицы в закоулок. Спустя две минуты ко мне со спины забегает шайка каких-то слетевших с катушек детей. Наверное, насмотрелись этого дерьма, извини за брань, и началась у них ответная реакция организма. Они решили выплеснуть накопившуюся боль на одиноком, мирно прогуливавшемся старике, то есть на мне. Сбили с ног, начали лупить по всему телу. Ногой, которую я тебе показал, они не ограничились: я буквально весь в синяках. Как хорошо, что на помощь подбежали люди. Мне помогли встать, а детей прогнали.       - Это просто невыносимо, доктор Брайан. У меня тоже за выходные вышла целая эпопея. Не буду рассказывать, это муторно и неинтересно, но, слава богу, меня никто не побил, хотя пытались и не раз…       - Вот и правильно, – воодушевился Хемельсон, – что не будешь. Пора приниматься за работу. Мы в прошлый раз так и не опробовали новые пластины…              Новые пластины совместно с новой версией экситантина под названием «экситантин-F», привезённой за полчаса до прихода Веха в Центр, значительно ускорили время исследования. Теперь оно занимало пятнадцать-двадцать минут вместо привычных тридцати-сорока пяти. За день Хемельсоном и Молди было проведено восемнадцать исследований, а это значит, что эффективность работы повысилась вдвое. Эффективность самих исследований повысилась с тем же замечательным успехом благодаря пластинам: в четырнадцати из восемнадцати случаев проявилось послесмертие.       Замечтавшись, Вех разглядывал розовое изображение на экране с несомненным удовольствием. Он видел, как всё в потустороннем мире хорошо, как жизнь бесконечно долго протекает сама по себе, с какой безмятежностью пошевеливаются кончики фиолетовой травы, он наблюдал за этим и вспоминал другой мир – свой мир, мир, полный насилия и недопонимания, мир, в котором людей пугают шокирующими сценами в кинотеатрах, мир, в котором люди падают головами на арматуры, пробивая себе черепа, мир, в котором бросают беременных на произвол судьбы и в состоянии экстаза намеренно лишаются конечностей…       Так и прошёл рабочий день, ничем не насыщенный и быстро пролетевший сквозь время. Вех с доктором Брайаном попрощались и разошлись. На улице было относительно тихо. Дома Рокси из ингредиентов, которые находились в доставленном только сегодня еженедельном пайке, приготовила большую порцию жареных овощей и по пришествии Веха накормила его ими.       Вечером вдвоём поехали гулять в Центральный Городской Парк. Они шаркали по клетчатой брусчатке и мило держались за руки, согревая друг друга от холодного ненастья. Кое на каких деревьях уже не висели, а трепались одиночные коричневые листья. Опавшая листва гнила, и эта бесцветная сырая гниль постепенно впитывалась в землю. Вех и Рокси прошлись по спиральной тропинке, подустали и присели на скамейку, предварительно протерев её частью пуховика Веха.       - Ты не хочешь есть? – поинтересовался парень. – Я как ни посмотрю – ты в рот ни куска не берёшь, а всё мне предлагаешь. Нужно кушать.       - Нет, сейчас не хочу. Когда вернёмся домой, я положу себе овощей.       - Брр, ну и мерзкая же погода. Ненавижу позднюю осень. Появляется ощущение какого-то конца света. Всё вокруг погибает, разлагается, а мокрый снег только придаёт атмосферы покинутости.       - Вех, – будто не слушая его, резко начала Рокси, – я должна тебе кое-что сказать.       Вех насторожился и ответил, что готов выслушать.       - Я связалась со своими родителями и узнала: они желают посетить Донована. Ты же понимаешь, что я ничего им не рассказала о произошедших с ним событиях? Они не знают, что он попал в Центр Социальной Реабилитации, они не знают, что я живу с тобой, они ничего не знают! В итоге я от безысходности пригласила их в твою квартиру.       - Когда они собираются нагрянуть? – спросил Вех совершенно спокойно. Рокси удивилась, ожидая иной реакции.       - Ты… точно всё правильно понял? – переспросила она. – Какой-то ты слишком умиротворённый. Неужели тебе всё равно?       - Нет, мне не всё равно, поэтому я и интересуюсь, когда они приедут. И чего тут волноваться? Ну встрется они со мной, ну расскажу я им всю правду о том, с кем встречалась их дочь, а далее всё зависит от них. Далее я бессилен.       - Что это значит – «всё зависит от них»? Что значит – «я бессилен»? О чём идёт речь?       - Не валяй из себя дурочку, Рокси, ты сама прекрасно понимаешь, о чём речь идёт. Твои родители имеют законное право забрать тебя к себе, так как я, по сути, тебе вообще никто. И я на сто процентов уверен, что они изъявят желание это сделать. Какие нормальные родители позволяет беременной дочери оставаться жить с неизвестным человеком, пусть и добрым человеком, который приютил их дочь в тяжёлые времена?       - Не имеют они такого права! – закатившись слезами, провопила Рокси и головой упала Веху на колени. – Мне с тобой хорошо живётся! Я уже два года как совершеннолетняя!       - Ладно. Может, они и не имеют права забрать тебя насильно, но они могут сделать это под угрозой вызова Надзора. Надзор сейчас бешеный, он не будет разбираться, добровольно ли ты проживаешь со мной или я захватил тебя в заложники. Серьёзно. А я не хочу отправиться к Доновану за третье нарушение! Твои родители многое могут наболтать, лишь бы вернуть тебя обратно в семью. Мне самому страшно.       - И что же нам делать, чтобы остаться вместе? – Рокси подняла заплаканное лицо на Веха. Она продолжила шёпотом: – Я не хочу к ним… они желали смерти моему ребёнку! Они смотрят на меня, как на проститутку! Они заставят меня пойти на плодовую очистку! Помоги мне, Вех…       - Я помогу тебе, чем смогу, Ро. Просто скажи, к какому часу мне стоит их ждать.       - Завтра в шесть вечера.       - Пойдём ещё немного прогуляемся, а потом поедем домой. Я пока всё обдумаю в своей голове. Мы справимся.       Вечером, уже лёжа в постели и неспешно погружаясь в сон, Вех впервые ощутил в груди непривычное тепло, которое вдруг возникло от продолжительной близости к Рокси. Она заснула почти сразу же, как только легла в постель, аккуратно расположившись на боку, чтобы не придавить живот. Вех случайно коснулся её худой спины и покрылся мурашками от приятного ощущения и осознания, что рядом с ним спит живой человек, успевший стать ему близким, даже чересчур близким, и что у этого человека, как и у него самого, в жизни не всё гладко. До этого момента Вех воспринимал себя одиноким атлантом, на плечи которого водрузили все общественные проблемы вместе взятые, но теперь пришёл к выводу: страдают все. А двоим страдальцам справляться с трудностями куда легче, чем в одиночку. Страдальцы искренне любят друг друга, ибо видят друг в друге зеркальные отражения жизненных мучений, а потому готовы на любые подвиги, только бы их любовь горела дальше и никогда не угасла. Воодушевившись этими героическими мыслями, Вех обхватил Рокси и нежно обнял её так, чтобы не разбудить, но она зашевелилась и зашипела во сне. Пришлось убрать руки и самому начать засыпать: завтра вставать на работу, завтра встречаться с родителями.              Вторник прошёл с той же незначительностью и скукой, и рассказывать про него абсолютно нечего, разве что людей в Центре незначительно прибавилось. Наверное, они стали жертвами кинопремьеры и были вынуждены отказаться от похода на работу в понедельник. А ещё Вех заметил перемены в настроении доктора Брайана. Если вчера, несмотря на свою помятость после избиения, он источал положительную энергию и в целом выглядел одухотворённо, то сегодня над его головой как будто нависла стая дождливых туч.       - Кризис средних лет, – скрепя сердце ответил доктор Брайан, когда Вех спросил о его угнетённом состоянии. – Я долго скрывал мучительную потребность копания в самом себе, но с недавних пор у меня не осталось сил, чтобы улыбаться сквозь боль, пафосно ораторствовать во время исследований и не замечать того, что со мной творится. Сперва ушла Ренда, теперь меня избивают безумные дети-садисты, а что будет далее? Меня убьют? Посадят на цепь? Что-нибудь сделают с моими родителями? Так жить невозможно, Вех. Я не нахожу себе места в этом мире. Я работаю в Центре Изучения Послесмертия и не понимаю, над чем работаю, не понимаю, какова наша цель. Мы давным-давно выявили основные характеристики послесмертия, как оно проявляется и как устроен мир, в который попадают умершие. Дальше ничего не развивается, за исключением экситантина и пластин. Чего от нас хотят? К чему эти многочисленные исследования? Для галочки?       Вех принялся успокаивать доктора, тем не менее согласившись с некоторыми его умозаключениями:       - Тише-тише, нас могут услышать. Не стоит устраивать паники.       - И пускай услышат! Начальство должно знать, что персонал находится в замешательстве и не имеет былой тяги к работе! Я устал терпеть…       - Доктор Брайан, на самом деле я, как и вы, также задавался вопросом о целесообразности экспериментов с послесмертием, вернее, меня к этому вопросу подтолкнули… Мы можем действовать умнее, гораздо умнее, чем нытьё и недовольство. Почему бы нам не наладить контакт с начальством и не спросить лично о дальнейших перспективах по поводу послесмертия? Они не откажут нам в ответе, не смогут ускользнуть, ибо это выйдет слишком дорого для их кристально чистой репутации. Когда у нас следующее собрание, совещание, вы не знаете?       - Не знаю, ничего не знаю. Всё начальство сейчас перевёрнуто вверх тормашками и собирается сменяться. Я слышал об этом маленькими кусочками.       - Сменяться? Чёрт, что же происходит?.. Значит, обратиться пока не к кому. Остаётся только ждать.       - Не знаю, насколько хватит моего ожидания. Я уже не выдерживаю… – мрачно заключил Хемельсон и продолжил работу.       День сменился вечером. Вех перед приходом гостей не стал менять своего спортивного костюма, а помог Рокси накрыть небольшой и небогатый на кушанья стол (так как ожидал, что гости не задержатся надолго) и подготовился прежде всего морально. Ему не хотелось отпускать Рокси, потому что они вместе прижились и стали как бы привлекательным друг для друга дополнением, благодаря чему важно было накидать в голове набор нужных фраз и не опозориться. Этим Вех и занимался.       - Ты готов? – спросила Рокси, подойдя к нему со спины и без всяких стеснений поцеловав его в приоткрытую шею.       - Ты тоже не подведи, – серьёзно ответил он. – Выгляди естественно.       Гости постучали. Парочка обомлела и побежала открывать. Вех прикрывался за спиной девушки, не желая спугнуть родителей в первые же секунды.       В дверь вошла очень высокая женщина в очках, а за ней – очень высокий мужчина, да ещё и крепкого телосложения. Он поприветствовал Веха.       - Дон как-то странно выглядит, – опрометчиво высказалась женщина, не успев осмотреть парня и занимаясь развязыванием шнурков на высоких ботинках. Когда она сняла обувь и уже по-настоящему вгляделась в лицо, перед ней стоявшее, то побледнела и ахнула: – Так это не Донован!       - Наверное, дружок его, – басистым голосом предположил папаша, сам не понимая, кто же перед ним стоит.       Вех ощущал: ситуация почти достигла своего предела, и сейчас на него посыплется шквал вопросов. Ни секунды не медля, он включился в разговор и развеял смуту:       - Да, вы правы, никакой я не Донован. И больше ему не друг. Хотите всё узнать – проходите в ванную комнату, мойте руки и присаживайтесь за стол.       Гости послушно выполнили все действия и уселись за тарелками. Вех сел прямо напротив них. Рокси села посередине обеих сторон. Можно было подумать, что она – обвиняемый, сидящий за решёткой, слева от неё – судья и его секретарь, а справа – адвокат, неуклюжий и переживающий за исход дела Вех. Кстати, по поводу суда: отец Рокси признался, чтобы прервать молчание и начать какой-никакой диалог, что работает в районном суде; свою же профессию он не назвал.       - Подожди, – прервала его женщина. – Я до сих пор ничего не поняла. Почему мы беседуем с каким-то незнакомым мальчиком, почему мы сидим в неизвестной квартире, и где Донован, ухажёр нашей дочери? Что происходит?       Веху пришлось начать говорить:       - Я хочу объявить, что Донована сегодня нет и не будет. Стойте! Не перебивайте меня! Я всё сейчас вам изложу. Хотите знать правду, хотите? Слушайте: любовник вашей дочери и мой некогда лучший друг – Донован – недавно отчалил в Орган Социальной Реабилитации на целый год! Вы представляете себе? Нет? Чего это вы скорчили такие лица?       Его план по подбору необходимых для разговора слов мигом оказался выброшен на свалку памяти. Он разнервничался, покраснел и принялся городить то, что считал нужным, без всяких прикрас и поблажек. Отец Рокси тоже сменил цвет лица и превратился в бледную статую. Треснув кулаком по столу, он остановил монологическую болтовню Веха и вскричал разъярённо:       - Это просто свинское поведение, юноша! Как вы смеете так грубо разговаривать в присутствии всей нашей семьи? Какие такие лица мы скорчили?       - Остынь, старик, – бесцеремонно ответил Вех, – и выпей водички. Я не собираюсь распинаться перед тобой или отчитываться, как ты привык в своём долбаном суде. Не хочешь такого отношения к себе – бери свою мадам за талию и проваливай вон, вас тут никто не держит, вы сами ко мне нагрянуть решили.       - Мы хотели нагрянуть к Доновану, а не к тебе, мерзавец… – прошипел отец.       - По поводу Донована не ко мне, а в Орган Реабилитации. Он сидит где-то за городом. Поезжайте к нему на здоровье, угощайте его гостинцами, а главное – сигар к нему побольше завезите, он ведь так их любит смаковать у себя во рту. Такие вот дела, папаша. Готов слушать? Дальше – интереснее. Давай ты оставишь свои дурацкие принципы где-нибудь за пределами моей квартиры и выслушаешь меня? Возьми себе салатика и супруге тоже, мы же с Рокси не зря его нарезали.       Отец с матерью весь недолгий вечер просидели во мраке, как на поминках, жуя салатные листы и тихо ими похрустывая, пока Вех расхаживал по кухне, страстно жестикулировал и услаждал их уши долгим рассказом про немыслимые похождения Донована. Каждое его слово потихоньку проливало свет на то, кем же на самом деле являлся, по их мнению, «простой рыжеволосый скромный мальчик». Он выдавал им правду с заметным удовольствием, неотрывно наблюдая за подёргиваниями их унылых лиц, когда произносилось что-то совсем из ряда вон выходящее, например, новость про то, что Рокси забеременела, будучи изнасилованной в наркотическом угаре от сигары, которую «рыжеволосый скромный мальчик» ей любезно предложил покурить. В тот момент мать подавилась чаем и дохала настолько долго и сильно, что расплакалась, но скорее всего не от чая, а от отчаяния. Она встала из-за стола и со всхлипами ушла в ванную. Отец не переставал жевать салат, стремясь как можно сильнее набить свой рот, чтобы не разразиться отборной бранью на весь этот мир, и съел один почти всё содержимое большой миски. Рокси же горела от стыда с понуро опущенной вниз головой.       - …Вот так он и оказался в Органе Реабилитации, а я сумел сбежать из этого притона. Недавно он написал мне письмо по электронной почте. Извиняется. Говорит, что завяжет со всем дерьмом, что замолит передо мной и перед Рокси все грехи, что вновь станет человеком, как только отсидит свой срок. На этом его история окончена.       Отец, не дослушав до конца, с влажными глазами бросился к Веху, приподнял его над полом и заключил в крепкие объятия. Его совсем было не узнать.       - Ты открыл нам глаза, сынок! – восклицал он и в неистовой радости, и в неистовом разочаровании. – Прости, прости меня за то, что я не давал излить тебе свою душу. Мы, оказывается, совершенно ничего не знали о Доноване. Да я его!.. Да я этого сукиного сына засужу ещё сто раз! Я добьюсь этого от судьи! Он из Социальной Реабилитации никогда в жизни не выйдет! Боже мой, моя дочь, моя бедная дочурка, моя Рокси! – Он бросил Веха и пошёл нежно обнимать девушку. – Что же этот монстр сотворил с тобой, солнышко? Он растлил тебя, он растлил мою девочку!       - Я так понимаю, наш конфликт улажен? – с ухмылкой на лице убедился Вех.       - Безусловно. Улажен. Ты заручился моим полным доверием. Спасибо тебе за то, что помог Рокси в этой страшной ситуации, что не оставил её одну. Отныне ты – наш полноценный семейный друг.       - Стойте. Нужно обговорить два кое-каких момента.       - И какие же это моменты? Я внимательно тебя слушаю.       - Момент первый: вы позволяете мне жить совместно с Рокси, ухаживать за ней и защищать, пока её законный кавалер отбывает срок?       - Поначалу я хотел забрать Рокси обратно к нам, но теперь понял: ты станешь для неё надёжной опорой. Только обещай, что никому её не дашь в обиду и будешь информировать нас о состоянии её здоровья и здоровья будущего малыша.       - Этим я и занимаюсь.       - Второй момент?       - На второй момент вы уже косвенно дали ответ. Могу ли я убедиться в том, что вы выбросили из головы все мечты о плодовой очистке Рокси? Когда я впервые услышал об этом, у меня волосы всему по телу встали дыбом. Как вы вообще могли о таком заявлять своей дочери?       - Мы… мы всё тогда неправильно поняли. Разумеется, об этом – ни слова. Если она хочет ребёнка, пусть и от этого рыжего дьяволёнка, то мы только поможем ей и поддержим её.       - Я рад это слышать. Спасибо за вечер.       Отец отправился вызволять супругу, на тот момент продолжавшую прятаться в ванной. Они поговорили через закрытую дверь и вскоре соединились. Он наговорил ей столько любезностей насчёт Веха и Рокси, что она как будто бы прозрела, и её доселе набитые слезами глаза в один миг стали сухими. Затем, в некотором отдалении от парня, они руками подозвали к себе дочь, краснощёкую и взволнованную, и принялись переговариваться уже с ней. Вех не подглядывал, не подслушивал и терпеливо, как статуя, ожидал в коридоре, когда гости придут прощаться и одеваться на улицу. Под конец их разговора он увидел, как они, выходя из-за угла, по очереди обнимаются друг с другом, и от этого искреннего зрелища внутри у него появилось успокаивающее ощущение, словно с души свалился тяжёлый груз, словно петля сорвалась со связанной шеи.       Родители пришли в квартиру Веха мрачными, сидели в ней подавленными, а покидали её в весёлом опьянении и с далёкими мыслями о будущем. Наверняка их исцелила правда из уст парня. Наполненные ложью и предубеждениями, они поначалу обожглись этой правдой, заревели, зашипели от неё, как поражённые бесы, но правда начала делать своё дело, пересилила зло и наконец избавила их от душевных ран.       - Что они сказали тебе? – невзначай задался вопросом Вех уже перед сном, когда родители Рокси давным-давно ушли, стол с едой был убран и в квартире был наведён порядок.       - Когда именно? – недопоняла Рокси.       - Перед уходом.       - Совершенно ничего особенного. Говоря проще, пересказали мне все твои слова. Заявили, что наш семейный конфликт прекращён и мы снова живём в мире. Ещё добавили, что если у меня или у тебя возникнет желание встретиться, то они всегда готовы организовать вечер и в целом ждут нас обоих в гости двадцать четыре часа в сутки.       - Это хорошо. Устала?       - От чего?       - От всего. От суматохи. Сумасшедший дом.       - Нет, не устала. Я не работаю и не ношусь по всему городу, как ты. Мне, наоборот, скучно. С бы удовольствием вышла на какую-нибудь работу, лишь бы дома дни не просиживать. Я с Центра Социальной Адаптации так никуда и не устраивалась, на попечении родителей жила.       - Успеешь наработаться, Ро. Теперь тебе нескоро выпадет возможность поработать, и это я не только про твою беременность говорю. В городе продолжается нестабильность и по-прежнему бушуют беспорядки.       - Вот бы побыстрее это всё прекратилось… Не хочу, чтобы он провёл первые месяцы жизни в хаосе. – Она указала на свой живот, который успел стать чуть более бугристым.       - Не успеет, – судорожно усмехнулся Вех. – К тому времени всё поправится.

III.

      Ничего не поправлялось. Вернёмся из прошлого в настоящее. Прошла ровно неделя с момента кинопремьеры. Суббота. Субботняя Уборка была восстановлена, что в умах жителей посеяло картину окончательного наведения порядка. За две недели грязи собралось очень много, и роботам приходилось отдуваться вдвойне, дабы вернуть город к прежнему чистому облику.       Но не тут-то было. Сразу после Субботней Уборки, перед полуднем, произошло то, что по своей мощи и вседозволенности переплюнуло любые беспорядки и митинги вместе взятые. В общем, все информационные ресурсы Сети оказались полностью взломаны, равно как и все средства массовой информации. По радио верещал, с интервалом в две минуты, заранее записанный и искажённый до неузнаваемости голос, агитируя следующее: «Семь суток мы, простые граждане, пострадавшие от неслыханного происшествия в день объявленной кинопремьеры, пытаемся выяснить правду и достучаться до высших эшелонов власти, до Правительства и Министерств. Семь суток мы, безоружные, но волевые люди, выходим на улицы и площади, требуя отыскать виновников и применить в отношении них заслуженное наказание. И уже семь суток на нас никто, кроме Надзора и иных вооружённых сил, не обращает никакого внимания и не оставляет нам никакого выбора. Также имели место быть неоднократные случаи самого настоящего обстрела мирных протестующих. Исходя из этого мы можем сделать вывод, что органы государственной власти либо пытаются замять это дело, а потому игнорируют и подавляют любое сопротивление, либо вовсе являются инициаторами страшного фильма и имеют на народ свои собственные корыстные планы. Несмотря на истинность того или иного варианта, терпение граждан давным-давно лопнуло, а доверие к Правительству – утеряно, вследствие чего мы объявляем полномасштабный штурм здания Министерства Культуры сегодня в семь вечера и приглашаем всех людей, глубоко оскорблённых властью, к нему присоединиться. Кажись, Правительство позабыло, на ком и на чьей поддержке оно зиждется, и поэтому пора нам ему напомнить, как следует напомнить. У Правительства было семь суток. Теперь у него – семь часов».       По телевизору показали примерно то же самое, только немного подсократив убедительную речь. В Сети при заходе на любой сайт соединение висло и обрывалось, и на весь экран всплывало окошко с призывом штурмовать Министерство Культуры. Устранить взлом смогли лишь через полтора часа.       Вех, когда на собственной шкуре познакомился со всеми «прелестями» тотального взлома, не имея возможности банально воспользоваться Сетью, вскочил с кресла и отправился на кухню, весь взъерошенный. Там он с Рокси (она давно проснулась) обменялся скорыми поцелуями и сел завтракать маленьким подстывшим омлетом.       - М-да, уживаться вдвоём на одном еженедельном пайке – сложновато, – пожаловалась Рокси, не придав, впрочем, своим словам никакого интонационного окраса. – Эти яйца – практически единственное, что у нас осталось до понедельника.       Парень связал жалобу девушки с её недоеданием и желанием получить полноценную норму еды. Он немедленно отстранился от своей тарелки и поставил её на другую половину стола, предложив Рокси наесться, так как при беременности необходимо достаточно питаться.       - Я уже поела. – Тарелка вновь оказалась перед носом Веха.       - Ты точно не хочешь? – продолжал волноваться Вех. – Ах, прости, что я втянул тебя в такую жизнь. Хренов Донован…       Вилкой он отрезал себе очередной маленький кусочек омлета и бросил в рот. Прожевав, он кое-что вспомнил и принялся рассказывать:       - Да, кстати, хотел сказать тебе, Ро. С понедельника я перехожу на восьмичасовой режим работы, вернее, весь Центр Послесмертия переходит. Я вчера прочитал официальное письмо от них. Там написано, что в этой связи сотрудники смогут получить некоторые бонусы, и одним из них как раз выступает увеличенный паёк. Если всё удастся, то нам не придётся голодать и как-то себя ограничивать. Ты рада?       - Я очень рада, Вех, но мы и без того не голодаем. Ты преувеличиваешь. Просто так получилось именно на этой неделе, потому что к нам приезжали мои родители, и мы на ужин угробили еды гораздо больше необходимого. Всё хорошо.       - Всё хорошо… – непроизвольно промычал Вех, и оставшийся омлет он доедал уже молча, вспоминая ещё один момент, терзавший его голову с момента прочтения агитационного материала. Это было каким-то образом связано с мамой и со зданием Министерства Культуры. Сопоставив эти два на первый взгляд несопоставимых понятия и придя к нужным мыслям, он, как Архимед нашего времени, воскликнул про себя: «Эврика!» и озвучил их Рокси: – Вот что! Вспомнил! Мне срочно нужно к маме. Я сейчас же пойду одеваться.       - Куда? – спросила Рокси с изумлением. – Зачем?       - Короче, её квартира находится в непосредственной близости к Министерству Культуры, буквально через две улицы от здания. Слышала, видела новости? На штурм Министерства Культуры собрались. Очень умело склоняют на свою сторону людей. Взломали сеть, радио и телевидение. Я уверен, что сегодня в семь вечера там начнётся кромешный ад. Не хочу, чтобы моя мама оказалась в эпицентре, не хочу, чтобы к ней в квартиру ворвались хулиганы, которые под шумок решат заняться грабежом, ничего из этого не хочу! Поэтому надо на время забрать её к себе, тут ей безопаснее будет.       - Это правильное решение, безусловно правильное. Я ценю, что ты заботишься о ней. Как раз успеем познакомиться. Мы же незнакомы? Она вообще знает обо мне?       - Нет, не знает, и о ситуации с Донованом не знает. Я писал ей письмо, но тебя в нём не упоминал, иначе она начала бы мучиться от волнения. Ничего, я предупрежу её, чтобы ваша встреча не была столь неожиданной.       - Хорошо… Вех, кстати, я хотела съездить в библиотеку, а уже там – в фильмотеку. Ты не будешь против? За эту длинную неделю я пересмотрела и перечитала всё, что только можно было.       - Поезжай, но будь предельно аккуратна. Тебе дать мою флешку? Она у меня пустая. И ещё: работает ли библиотека в наши тяжёлые дни?       - Да, будь добр поделиться своей флешкой. Библиотека закрывалась, но заработала ещё в середине недели: я заходила на её сайт в Сети и прочитала об этом.       В итоге и Вех, и Рокси стали собираться. Они вышли вместе, дошли до остановки рельсобуса, но сели на разные маршруты: Вех поехал через Центральный Городской Парк, а Рокси – в центр, по прямой. На «Победной» станции флайтера Веха, как и всех остальных пассажиров, тщательно осмотрели надзорщики, поинтересовались после осмотра, куда он направляется, и, услышав в ответ: «Северная-7», насторожились. Позвали кое-кого. Подошёл какой-то важный дядя с фуражкой на голове, отвёл Веха в сторону и начал допрашивать, не отрывая глаз:       - Кто такой? Зачем едешь на «Северную-7»?       - Вех Молди, сотрудник младшего учёного состава Центра Изучения Послесмертия. Еду к своей матери, хочу забрать её к себе домой, так как боюсь, что она может пострадать в результате… Вы слышали про сегодняшний штурм Министерства Культуры?       - Слышал, – безразлично ответил дядя и вытащил планшет. – Мать как зовут?       - Элла. Элла Молди. Художница, работает в Городском Центре Документации, – непонятно с какой целью принялся добавлять Вех. Он немного нервничал.       - Да, действительно проживает возле Министерства Культуры. – Дядя снял фуражку с головы, наклонился к левому уху Веха и принялся громко шептать: – По сути я не имею права пропускать тебя: нам запретили позволять людям проезд на «Северную-7» и ещё на несколько близких к ней станций. Но из-за того, что ты не соврал и что твоя мать действительно может оказаться в опасности, я предоставлю тебе возможность поехать. Подожди секундочку, отправляю записку ответственному за ту станцию. – Для Веха эта секундочка словно протянулась на целый час. – Угу, готово, теперь все уведомлены, проходи. И помни: не дай бог ты обманул меня.       Заняв место в прибывшем флайтере, Вех отправился в путь. За всю непродолжительную пятиминутную поездку флайтер принудительно останавливали на двух станциях, пассажиров выгоняли из кабины, ощупывали, проверяли и только после этих процедур позволяли вернуться обратно на свои места. Чувствовалось, что государство сначала собрало все силы воедино, а затем распределило их по городу, чтобы не допустить серьёзных неприятностей, коими мог обернуться назначенный на сегодняшний вечер штурм Министерства Культуры.       «Северная-7» пустовала, и даже основной свет на ней был отключён: горели единичные круглые лампы, окутывая станцию в мистическую атмосферу. Эскалатор тоже не работал, Вех был вынужден самостоятельно подниматься наверх по бесконечным высоким ступеням. Очутившись, наконец, на улице, он с удачей для себя поймал рельсобус, шедший прямиком до маминого дома, прыгнул в него и благодаря ему намного быстрее оказался в квартире.       Они обнялись отнюдь не тепло, а трагически, как бы боясь потерять друг друга и больше никогда не обняться. Мама трогала через одежду его спину, касалась лопаток и медленно проводила по ним тёплой ладонью. На её лице горела вторая, совсем свежая морщина, и теперь не одна, а две неприятные змеи ползали по её лбу. Парень заметил это изменение, но проигнорировал его.       - Я так боялась потерять тебя… – призналась она в объятиях. – Ты приехал просто погостить?       - Нет, не просто погостить, мамочка. – Вех даже раздеваться не стал, рассчитывая на то, что они вдвоём сейчас же уедут. – Да и не погостить вовсе. Я приехал…       - О Ролгад, наш любимый Ролгад! – неожиданно взмолилась мама, чем перебила сына. – Где же он в реальности? Куда запропастился? Что с ним сделали?       - Перестань, мам.       - Хочешь кое-что увидеть? То, что с недавних пор и навсегда является смыслом моей жизни?       - Опять куча картин в твоей спальне?       - Да, Вешик, пойдём сюда.       В спальне, как и в предыдущий раз, были развешаны, бережно оставлены в углу или сброшены в одну кучу десятки картин, помещённые в рамки. Но если тогда на них было изображено что-то страшное и непонятное, то сейчас на каждой без исключения картине виднелось родное лицо Ролгада. Он то улыбался, изображённый сидящим в глубоком кресле, то стоял, оперевшись на древнюю крючкообразную трость, с каменным неэмоциональным лицом, то лежал на травянистом лугу и созерцал беспроглядную небесную синь. Но одно объединяло эти разносортные портреты – взгляд, мужественный, прищуренный и словно недоверчивый, но в то же время фантастический и до глубины души пронзительный.       У Веха онемела челюсть. Он многое хотел сказать, но не мог. Инициативу перехватила мама:       - Теперь никакого страха в моих картинах нет, а есть искренняя страдальческая любовь. Я назвала эту серию работ «Эпопеей Ролгада». Помнишь, я писала тебе в письме? Я сдержала своё обещание, вернее не обещание, а внутренний порыв, зов собственного сердца. «Эпопея Ролгада» – это многолетняя история человека, с которым я была неразлучно связана, но который разлучился, как древний миф, и мне только и остаётся, что сохранить всё с ним связанное и так же, как и он, раствориться в вечности.       - Сколько ещё картин ты планируешь написать?       - Когда я в последний раз в жизни увидела Ролгада, ему было 40 лет. Следовательно, я должна написать в два раза больше картин, чтобы они заполнили и затмили собой ту беспросветную дыру его истории. Восемьдесят. Осталось написать всего три. Одну я тайно завершаю в студии дизайна, две на подходе.       - И что – потом? – спросил бледный Вех.       Ответа не последовало. Мама обречённо понурила голову. Поняв, к чему она клонит и на какое «растворение в вечности» намекает, Вех с животной грубостью схватил её за шею, но тут же отпустил, оставив на коже едкие покраснения, прислонился руками к одной её щеке и ко второй, начал насильно качать её голову влево-вправо, как неуклюжую неваляшку, и приговаривать:       - Ты что же такое задумала? Умереть вознамерилась? Пойдём, отведу тебя прямо в морг, посмотришь, на что похожи эти безжизненные тела! Как ты… как ты вообще додумалась говорить такое собственному сыну!       Колени матери согнулись, и она упала ему в ноги, зарыдав.       - У меня больше нет стимула продолжать существовать без него. Я целое десятилетие подавляла в себе любые деструктивные мысли и идеи. Будучи уверенной в том, что он там, на небе, смотрит на меня откуда-то свысока и ждёт, я могла жить и верить, жить и мечтать, жить и наслаждаться его призрачным наблюдением за мной, жить и знать, что перед ним вся наша жизнь как на ладони и что он в случае чего укажет мне истинный путь. С получением того письма моя, казалось бы, нерушимая уверенность в его нематериальном присутствии раскололась вдребезги. Я нахожусь на грани двух миров, жизни и смерти, потому что не знаю, что стряслось с Ролгадом, но по истечении десяти лет я сблизилась со смертью, ибо перестала верить…       - Вставай, вставай, мама. Произносимые тобой слова ужасны. Ещё ужаснее мне видеть тебя в таком состоянии. Мы сейчас же отправимся ко мне на квартиру. Вот зачем я приехал – вытащить тебя из клоповника безнадёжности и вернуть в твою голову светлые мысли. Бери всё самое ценное и поехали. Я твои отговорки выслушивать не собираюсь. Собирайся, ты на время переезжаешь жить ко мне.       Элла беспрекословно принялась собираться. Она перенесла в коридор длинную складную палку – свой небольшой складной мольберт, – взяла рюкзак, сбегала в комнату, напихала в него всякой всячины, тепло оделась и вышла к Веху готовой.       - Хорошенько запри дверь, – порекомендовал её Вех и, не дожидаясь её, спустился на этаж ниже, а затем и вовсе вышел из дома.       Она едва поспевала за сыном, который, схватив её сложенный мольберт, не стал дожидаться никакого рельсобуса и шёл напрямую к флайтеру. Мерзкий ветер обдувал их лица. Под конец пути, через двадцать минут, когда на горизонте проявились наружные очертания входа на станцию, они всё же сошлись вместе (Вех устал шагать изо всех сил).       - Я раздобуду тебе успокоительных таблеток, – сказал парень. – Пропьёшь весь курс, и, с большой вероятностью, твоё беспокойство насчёт Ролгада пройдёт. Не могу видеть твоих страданий. Будешь ходить гулять. Я тебя растрясу.       - Ты увозишь меня по причине намеченного штурма здания Министерства Культуры или потому что боишься оставить меня наедине со своими проблемами? – простодушно спросила мама.       - По обеим этим причинам.       - Ну, не перевелись ещё достойные мужчины! – Она заулыбалась и обхватила Веха. – И, хотя Ролгад сейчас не со мной, мне вполне хватает одного тебя, мой сыночек!       - Твои частые перемены настроения меня и радуют, и пугают.       На станции флайтера их попытались развернуть, но Вех подозвал начальника станции, попросил его проверить свой планшет на предмет наличия в нём разрешения и вскоре вместе с мамой был допущен к проезду. Вернувшись на «Победную», Вех взглядом пересёкся с добродушным дядей, который, обнаружив парня в компании матери, подмигнул ему и как бы слегка поклонился.       По прибытии в Перспективный район Вех первым делом повёл маму в столовую, где они плотно, насколько позволяли желудки, отобедали. Своё решение парень аргументировал тем, что дома у него и так не совсем хватает еды, а с дополнительной нагрузкой в виде мамы (плюс прибавить к этому её любовь готовить много и сразу из всего, что только имеется под рукой) это могло вылиться в настоящий для них голод. Разумеется, прямо так он маме не сказал, но зато вспомнил о Рокси и начал рассказывать за столом:       - Нужно признаться тебе. Я живу не один.       Мама порозовела и сложила брови дугой.       - Ух ты! – нетерпеливо вторглась она в разговор. – И кто же эта счастливица? Не могу поверить: Вешик наконец-то нашёл свою любовь! У тебя после той подружки в шестнадцать лет никого так и не было. Я вся во внимании! Слушай, а я не буду вам мешать, точно? Дела семейные – дела интимные, как говорится.       - Мам, не перебивай! – нахмурился Вех. – Так вот. Ты Донована помнишь?       - Конечно помню. Истинная гадина, которая всё детство портила тебе жизнь. И как ты только мог с ним водиться? Я постоянно напоминала тебе, чтобы ты с ним был поаккуратнее, но ты как будто специально меня игнорировал.        - Тут ты не прогадала. – Вех удивился от того, насколько точное определение Доновану дала мама. Он продолжил: – Так вот, самое интересное: хочешь знать, где он находится сейчас?       - Неужто у тебя дома? Неужто я прогадала с твоей любовью?       - Ни в коем случае. Достаточно он находился по моей квартире… В Органе Реабилитации, мама, в Органе Социальной Реабилитации!       - Что же он такого натворил? – перепугалась мама и перешла на еле слышный голос: – Самое главное: не убил ли кого? Я его насквозь знаю. Постоянно попадал в передряги и заодно тебя на дно тянул. Обещаешь, никого он не убил?       - Обещаю, никого не убил, но совершил ещё более редкостный и аморальный поступок. В общем, была у него девушка, зовут её Рокси. Он однажды вторгся в мою квартиру, воспользовался моим беспомощным положением (я тогда спал), накурился своих сигар, накурил Рокси и… того с ней сделал! Фактически изнасиловал! В моей квартире, в моей комнате, на моей второй кровати! Ты можешь себе представить?       - Не могу представить… Боже. Я, конечно, многого от него ожидала, но явно не такого. Скотина отмороженная.       - Это ещё не всё. Он продолжил свои приключения и начал шляться со своими друзьями-наркоманами по всяким квартирам-притонам. Про Рокси забыл совершенно. Так и прихлопнули его на одной из квартир… Целое письмо мне на днях отгрохал из Органа Реабилитации, раскаивается, обещает по возвращении вернуться в нормальную жизнь.       - Не верь ему, Вех, и даже не отвечай на письмо. Всё врёт он. Ни единому слову не верь.       - Правильно, мама, я так и поступил. Для начала пусть отсидит, затем пусть вернётся и докажет свою преданность. А Рокси я взял под своё крыло. У неё были проблемы с родителями, и она, беременная, осталась практически в одиночестве. Я не мог не помочь ей. Теперь всё налажено. Живём вместе. Я с недавних пор полюбил её как родную, но особо с ней не сближаюсь. Держусь на небольшом расстоянии, так сказать, не хочу принимать на себя грех. Каким бы Донован ни был идиотом, но Рокси – по-прежнему его девушка, и в ней растёт ребёнок Донована, а не мой. Если она не примет Донована, если в дальнейшем она захочет остаться со мной – тогда и разговор пойдёт иначе.       Отобедав, они пошли домой в приподнятом настроении. Рокси успела вернуться домой раньше Веха и теперь сидела за кухонным столом, перебирая пальцами по кнопочкам на флешке и видимо наслаждаясь тем, что она себе на неё скачала. С приходом Веха и его мамы она замялась, заёрзала ногами, оставила флешку на столе, встала и направилась встречать их в коридор.       - Сидела бы, – с улыбкой подметила мама, намекая на беременность Рокси. – Меня зовут Элла. Вех рассказал мне про твою тяжёлую ситуацию. Что ж, ничего иного от этого засранца Донована я ожидать не собиралась. От него только беды и жди… Как ты, моя хорошенькая? И зачем только тебя жизнь связала с этим рыжим бесёнком?..       Они оккупировали кухню и заговорили о чём-то своём. Дабы не быть случайным слушателем их первой, но уже дружелюбной беседы, Вех занял противоположную часть квартиры, перенёс в мамину (отныне – мамину) комнату мольберт, а рюкзак оставил лежать на углу кровати.

IV.

      - Прорвались… – одновременно выскочило из уст Эллы и Рокси, когда они, располагаясь во второй спальне в семь часов вечера и проминая под собой тонкий матрас кровати, сидели за экраном большого телевизора и наблюдали неблагоприятное шоу возле Министерства Культуры через единственный работавший на месте событий канал. Остальные каналы или вовсе не освещали эту тему, предпочитая продолжать трансляцию своей основной деятельности – музыки, фильмов или развлекательных программ, или всё же пытались её осветить, но потерпели сущие неприятности. Так, например, вертокоптер одной популярной медиакомпании, лавировавший между зданиями и проводивший прямой эфир с высоты птичьего полёта, снимая толпу кинувшихся на здание Министерства Культуры людей, остался без управления и разбился ввиду того, что кто-то снизу (надзорщик или военный) застрелил пилота через округлое лобовое стекло. Разбегаться было некуда, людская масса давила со всех четырёх сторон, и вертокоптер с грохотом упал на не имевших возможности спастись людей. Лопасти работали на всех мощностях, но, к счастью, они врезались перпендикулярно земле и потому не устроили жутчайшей резни. Подобная участь ожидала и другой новостной вертокоптер, который летал слишком низко над людьми и бесил всех своим ярким прожектором. В его сторону выкрикивались многочисленные ругательства. На сей раз пилота не пытались застрелить, но зато попытались, посредством швыряния непонятно откуда взявшихся камешков и булыжников, сбить сам вертокоптер. Боясь повторить судьбу предыдущего сбитого вертокоптера, пилот в срочном порядке ретировался с места штурма.       - Апокалипсис… – благоговейно произнесла Элла. – И ради этого мы живём? Ты только посмотри, Рокси. Настоящая гражданская война. Люди бросаются друг на друга, каждый изничтожает и себя, и ближнего за компанию. А сколько жизней было унесено под завалами этой летающей махины?       - Кошмар, тётя Элла. – Рокси нравилось называть так маму Веха, да и сама Элла была не против этого.       Вообще Рокси в тот момент сильно тряслась по поводу жизни своего будущего малыша. Штурм Министерства Культуры и все вытекавшие из него последствия она воспринимала как конец государства, как самый настоящий государственный кризис, как почву для перемен и перемен не самых лучших. Ей думалось, что точка невозврата давно оставлена позади и с тех пор только и остаётся, что наблюдать за медленной (а то и вполне быстрой) всеобщей аннигиляцией десятилетиями, столетиями создаваемого мира. Она переживала: в новом мире, очевидно, не найдётся места слабым, хрупким женщинам, да ещё и пузатым. Новый мир – это всегда восстановление разрушений мира старого, освобождение от метрового слоя пыли, которая навалилась на тебя в один несчастный миг. Соответственно этому новый мир никогда не может стать счастливым и развитым по щелчку пальца. Это многолетняя работа, изнурительная и беспощадная работа всего народа, и беременные тут либо не нужны вовсе, и от них со временем избавляются, либо они оказываются на дне жизни. Рокси создавала воображением причудливые узоры, пыталась повторить их руками, гладила свой живот, словно стремясь загипнотизировать плод.       - А нельзя ли куда переехать? – задалась она интересным вопросом.       - Переехать-то можно всегда, – отвечала Элла, – да вот принесёт ли это какие-нибудь изменения? Мы и так в столице проживаем, у нас тут вся государственная инфраструктура. В других городах тоже неразбериха творится. Все свихнулись одновременно, как по велению природы. Зимнее обострение у всех началось, видимо…       - А если – не в город? Если – туда, где нас не заденет этот переворот?       - Таких мест очень мало, и располагаются они далеко. Вдобавок к этому, как не заденет переворот? Это тебе не райские островки, на них тоже жизнь движется так, как государство назначит, может быть, дышится немного легче, но общей ситуации это не исправляет. От переворота в столице перевернётся с ног на голову и вся страна, такова инерция.       - А если – за территорию страны? Куда-нибудь прочь?       - Ой, не выдумывай, деточка… Ты со своей беременностью тяжела на подъём. Давай с тобой забудем про это… Нужно здесь сперва разобраться. Жизнь ещё может вернуться в строй, а пока что следим за событиями и никуда не рыпаемся.              Вертокоптер продолжал транслировать на телевизор штурм бежевого высокого здания Министерства Культуры. Оно было выполнено в архитектуре величественного ампира, сопровождалось монументальными колоннами с капителями на их высоких вершинах, а завершалось недостижимой купольной серебристой башней. Горела на нём многочисленная подсветка, горели также мощным белым светом многочисленные фонари вокруг. Единственное, что огорчало и умаляло его торжество – это отсутствие (по причине глубокой осени) пышного, переливавшегося всеми оттенками зелёного изумрудного сада на просторной площади перед входом, который очень радовал глаз случайного прохожего или сотрудника и дополнял трепетную насыщенность этого места. Обычно вместо сада осенью здесь организовывали выставку культурных достижений, привлекавшую к себе внимание творческих личностей всех сортов, но по понятным всем причинам организовать её в этом году не удалось, да и не слишком власти, в общем-то, рвались её организовывать.       Огороженная красивым тёмным забором территория была превращена в поле боя, вот только сражаться было уже не с кем. Те надзорщики и военные, которые до последнего, окружив Министерство Культуры, отстреливались по неисчислимым бунтарям, отстреляли все свои патроны и убежали в здание или бросили оружие и примкнули к рядам протестующих. Да, перебежчиков оказалось много, очень много, потому что понимали они: не сдержат две с чем-то тысячи бойцов полумиллионную толпу людей. И это только по новостным данным – полмиллиона: все подходы к Министерству Культуры были заняты людьми на несколько улиц. Поэтому и вставали за народ, отказываясь стрелять по хоть и безоружной, но многократно превышавшей их числом толпе.       Тяжёлые двери в здание Министерства оказались забаррикадированы изнутри, но под изнурительным натиском извне баррикады проломились и превратились в жалкий ворох деревянного праха. Внутрь вошли не все, а лишь привилегированные, которые первыми приняли на себя удар, с достоинством отстояли его и теперь были награждены правом штурмовать здание, прорубаясь по его неживой строительной плоти. Того, что происходило внутри, вертокоптер не мог запечатлеть, но вместо этого он воспроизвёл моментально посыпавшиеся звуки ожесточённой перестрелки. Видимо, сотрудники Министерства и оставшиеся в живых военные вперемешку с надзорщиками запаслись нехилым запасом огнестрельного оружия и теперь могли дать более концентрированный и объединённый отпор, заняв выгодные для себя позиции. Штурмовавшие не собирались сдаваться: у них накопилось в таком же достаточном количестве различных винтовок и патронов к ним. Многие, конечно, полегли на входе. Их тела быстро хватали за ноги и отволакивали в сторону, чтобы не мешались…       Полумиллионная толпа начала рассасываться и расходиться по разным сторонам, так как цель их – непосредственно помощь с вторжением в Министерство Культуры и демонстрация своей народной силы – была выполнена. Остальное дело было за малым количеством людей, за теми, кто оказывал передовое влияние на штурм. Расчистить здание от вооружённых противников, в случае чего взять в заложники министерских клерков, а затем ждать переговоров с Правительством и Председателем, предсказывая их самостоятельную отставку – вот какова была их дальнейшая цель. Не выйдут на переговоры, струсят? – тогда придётся снова организовывать штурм, но уже иного министерства (власти уже продемонстрировали свою полную невозможность противостоять массам – чего бояться?) или вовсе Здания Правительства.              Стрельба в здании прекратилась, не успело пройти и получаса. Одна сторона, по всей видимости, перестреляла вторую сторону, но кто именно и кого именно?.. Вот они, выходят к колоннам, занимают ступеньки, дюжины бравых ребят, некоторые из них –надзорщики и военные, и у каждого на лице розовый отпечаток нестерпимой радости. Выходят с оружием наперевес. Кто-то от возбуждения даже прицелился в небо и выстрелил два раза, чтобы оно не хмурилось и открыло своё ярко-синее вечернее градиентное нутро. Его обругали, потрепав по шее и пообещав забрать ствол.       Выделялся на фоне ребят некто постарше, без оружия и без того самого розового отпечатка на лице, но при этом с отпечатком загадочности и пугающим отторжением в серых глазах. Он не был ни сотрудником Надзора, ни представителем военного формирования, одет был в тёмно-зелёный незастёгнутый пиджак и чёрную упругую водолазку под ним. Недлинные волосы на голове – уже седые, и аккуратная, но густая белая борода. Тем не менее, несмотря на простой внешний вид, он пользовался серьёзным авторитетом и потому был окружён людьми, которые закрывали его своими телами и в целом не позволяли ему достаточно сильно открываться на публику.       - Ну что вы! – буркнул он актёрским звучным голосом, когда «телохранители» настолько перестарались с защитой, что чуть не отдавили ему ногу. – Дайте мне уже пройти! Я должен выступить с речью, никто по мне палить не будет.       - Разумеется, мистер Крауди, проходите, – ответили ему с удовольствием. – Чего вы сразу не сказали?       - Лучше бы нашли для меня звуковое оборудование. Вы все залы прошарили? Не может такого быть, просто не может! Как же эти клерки из Министерства Культуры проводили собрания, устраивали шоу – кто кого перекричит?       - Несут, несут! – донеслось сзади, и мистеру Крауди наконец предоставили большой микрофон на стойке, провода от кого тянулись в самую глубь здания.       - Большое спасибо. Стоп, а звук куда распространяться будет? – озадачился он, поправив волосы.       - Сэр, мы подключили этот микрофон к устройству речевого оповещения, что находилось в комнате безопасности. Вас услышит вся округа. Динамики у них – по всей территории.       - Всё, не время бесполезно трясти языком, пора обратиться к людям с выступлением.       Мистер Крауди вытянулся во весь рост, приблизил ко рту микрофон, вышел из окружения «телохранителей», чем ещё больше выделился на фоне общей массы, взглянул на новостной вертокоптер, по-прежнему паривший в небе, вздохнул, набрался свежего воздуха, нажал кнопку на микрофоне и начал говорить с гордостью, после того как провёл небольшую проверку звука:       - Уважаемые граждане! Дорогие друзья! Сегодня нас всех объединила одна большая проблема, и мы все вместе, в единодушном народном порыве, с этой проблемой справились. Штурм Министерства Культуры – это, как ни печально, ещё не выигранная война. Мы осадили улей тех, под чьим контролем неделю назад была проведена сатанинская и разрушительная кинопремьера, которая раздробила нас и попыталась ослабить. Мы до сих пор не знаем, по какой причине государство плюнуло нам в лицо, по какой причине оно всадило нож в нашу спину, ибо оно предпочитает отмалчиваться и сидеть якобы не при делах. Но мы не позволим продолжать это делать! Однако открывать рот государству уже поздно: штурмом Министерства Культуры был запущен необратимый процесс смены власти на ту, что не будет бросать граждан на произвол судьбы, издеваться над ними и создавать острые социальные конфликты! Вы согласны со мной, люди? Вы согласны со мной?       - Да! – послышалось со всех сторон.       - Вы согласны с тем, что человеконенавистническое Правительство должно быть сметено с нашего пути?       - Да! Да! Да! Должно!       - И вы готовы сражаться за то, чтобы установить новое, миролюбивое Правительство? Установить светлую власть?       - Да! Да!       - Тогда слушайте внимательно. С этого самого момента мы каждый день будем штурмовать и захватывать министерства и службы, которые были или могли быть причастными к акту государственного террора! Мы – не террористы, и мы обещаем оставить в покое органы, являющиеся безопасными и не имеющие отношения к показу фильма, а также дать сотрудникам этих органов право на жизнь и безобидное существование. Завтра нас ждёт Министерство Безопасности, послезавтра – Служба Чрезвычайной Сохранности, и так постепенно мы дойдём до Здания Правительства. Готовы устроить этим свиньям возмездие?       - Готовы! Готовы!       - А с чего нам быть уверенными, что ты, зелёный пиджачок – не один из них? – закричал неизвестный мужик, прислонившись к заборчику неподалёку. – Заслонился тут непонятными людьми и вещаешь нам, как агитатор с трибуны! Где доказательства?       Остальные люди, срезонировав, начали колебаться и задаваться тем же вопросом.       - Есть у меня одно железное доказательство того, что я – с вами, – железно ответил мистер Крауди и наклонился в сторону своих. Отстранившись от микрофона, он шепнул: – Тащите их сюда. И пистолет несите.       На ступени из здания Министерства Культуры вышвырнули двух связанных по рукам взрослых мужчин. Все ахнули, когда в одном из них, в этом круглом и вечно улыбавшемся лице, узнали самого министра культуры, а в другом – его заместителя, наоборот, человека очень стройного и подтянутого, с прекрасным овалом лица. Заместитель выглядел подавленным, будто в его теле остановилось всякое движение, и бесшумно ожидал своей суровой участи. Министр же был ещё живым, растянув губы в едва заметной ухмылке и сузив глаза, постоянно куда-то поворачивался головой и часто смотрел в сторону мистера Крауди.       - Гляди, народ! – как раз воскликнул мистер Крауди, снова очутившись перед микрофоном. Держась за микрофон одной рукой, вторую руку он вытянул для получения пистолета. – Мы поймали их, этих подлых предателей наших интересов, уничтожителей нашей культуры и извратителей умов тысяч пострадавших на кинопремьере! Они были загнаны в угол, как жалкие крысы, и даже не предпринимали попыток сбежать. Наверное, надеялись на то, что нам не хватит сил от них избавиться, что мы всё замнём и забудем. Но мы не забудем этого! Вы точно не забудете, люди?       - Не забудем! – прозвенела толпа.       - Хорошо. Я бы с превеликой радостью отдал эти бренные, бездушные тела вам на растерзание, но посчитал, что они не стоят ни одного из вас, здесь находящихся! Посему, чтобы доказать свою вам приверженность, я лично расквитаюсь с ними, как с грязными животными. На колени, гадины!       По команде министр и его товарищ упали на покрытые сотнями грязных следов ступени. Заместитель тихонько рыдал.       - Прощай, Крауди, – сказал министр настолько неслышно, что сам мистер Крауди едва услышал его слова.       Пистолет был надёжно зажат между руками и готовился к выстрелу. Мистер Крауди поднял его чуть выше и навёл коротенькую мушку на голову. Хлоп – и министр культуры с отверстием в голове кубарем покатился со ступеней, извергая из себя фонтанирующие потоки мутной крови. Его быстро подняли военные и отнесли к горе тел, где и бросили валяться.       Вторым выстрелом был убит и заместитель. Убийца сдувал дымок, который кружился возле дула пистолета, и держал глаза на месте, никуда не глядя. Подготовившись и отдышавшись, он передал пистолет и завершил свою речь:       - Всё, преступников больше нет! Подобным образом мы будем разбираться со всеми, кто успел навредить нашей счастливой общественной жизни. Вы все – свидетели моих искренних и правдивых слов! Да будет восстановлен мир! Да восторжествует справедливость!       Поражённая масса людей взорвалась криками и аплодисментами. Этим людям, уставшим от недопонимания, пришёлся по нраву агрессивный, но оправданный поступок мистера Крауди. Они различили в нём авторитета, сильного авторитета, жёсткого, но в то же время и праведного, что только играло на руку самому обладателю зелёного пиджака. В то время как толпа не унималась от эмоций, прыгала, обнималась и радовалась компании друг друга, мистер Крауди сделал пару шагов вперёд, открылся перед вертокоптером, бросил на него упрекающий свой взгляд и проронил деликатно:       - Думаю, нам стоит нанести визит нашим назойливым представителям СМИ.       - Этого не требуется. – Позади него образовалась фигура в чёрном костюме и очках с толстыми линзами. – Пускай себе летают. Всё равно это их последние деньки. Как только Правительство окажется в наших руках, им самим придётся подчиниться нам, и никакого лишнего насилия не произойдёт. Мы уже подстрелили пилота одного вертокоптера. Припугнули. Дальнейшее давление создаст в вас образ отнюдь не благодетеля, а бандита. Нам это ни к чему.       - А-а, мой любезный советник объявился! – возрадовался мистер Крауди и ласково похлопал джентльмена в костюме по плечу. – Не хотите ли провести остаток вечера в более непринуждённой обстановке? Я как раз закончил. Народ начинает расходиться. Мне приготовили замечательный кабинет в этом здании.       - Пожалуй, можно. Нам с вами многое необходимо обсудить.       - Тогда пойдёмте прямо сейчас. Эй, – мистер Крауди растормошил своих помощников и прошёл за советником, – я буду в кабинете, если что. Меня не беспокоить! Проследите за тем, чтобы люди освободили площадь перед Министерством Культуры и не предпринимали попыток зайти внутрь.

V.

      Миновал целый час. Мятежники разошлись окончательно. Округа Министерства Культуры пустовала за исключением тех, кто, находясь непонятно в каком состоянии, наматывал круги по периметру района и выкрикивал непристойности. Прибывали и уезжали медицинские фургоны, загружая и отвозя тела тех, кто был растоптан, расстрелян или был жив, но находился в тяжёлом состоянии. От трупов с трудом, но избавились. Забор во многих местах был вырван вместе с фундаментом и валялся на земле.       Советник следил за состоянием окрестностей через прямоугольное окно.       - Этого явно недостаточно, – обобщил он с тоской. – Нужны были огромные масштабы, а это… так, локальная войнушка! Люди пришли и ушли, ничего не закрепив в своих головах.       Мистер Крауди расположился на кушетке, которую ему неизвестно откуда доставили, и пялился в телевизор, по которому как раз показывали недавние события из Министерства Культуры. Тем не менее он очень внимательно слушал советника и потому, когда тот заговорил, резво ответил ему:       - Пятьсот тысяч разъярённых активных граждан – недостаточно?       - Вам напомнить население столицы?       - Тридцать два миллиона жителей. Я знаю прекрасно. Но куда они бы уместились? Тут пятистам тысячам некуда деться было, а вы бы хотели видеть ещё большее число людей.       - Да не сюда же!.. – прорычал советник и снял очки, чтобы протереть уставшие глаза. Он отстранился от окна. – Штурм Министерства Культуры должен был вызвать цепную реакцию по всему городу. Нам бы даже не пришлось координировать дальнейшие действия. Люди бы сами захватили все государственные учреждения одной массированной волной!       - Всё ещё будет, – оптимистично сказал мистер Крауди. – У нас такая цепная реакция пойдёт по всей стране, когда наконец все поймут серьёзность наших намерений. Сегодняшний штурм – отправная точка в наше длинное и невероятное… тотальное путешествие.       - Хочется в это верить… Что там по новостям про тебя говорят? Я устал уже любезничать. Давай на «ты».       - Давай. Вот, послушай, я повышу громкость.       - Ты всё это время смотрел без звука?       - За этот день и без этого наслушался всяческих звуков. Уши болят. Тут субтитры присутствуют, я по ним читаю.       Мистер Крауди дотянулся до пульта и сделал погромче.       «…об акции объявили с утра, после Субботней Уборки. Для трансляции сообщений были взломаны Сеть, радио и телевидение. Спустя час с лишним взлом был устранён.       По нашим данным, на штурм Министерства Культуры явилось чуть более пятисот десяти тысяч человек, активное участие в штурме принимала малая их часть. Сотрудники Надзора, призванные защищать Министерство Культуры, оказались моментально окружены толпой и либо перешли на сторону штурмовавших, либо были вынуждены защищаться непосредственно из самого здания. После проникновения в Министерство Культуры внутри началась перестрелка, которая в скором времени прекратилась и завершилась полным захватом здания.       Сам министр культуры, сэр Глейн Борг, и его заместитель Сандр Грун были прилюдно расстреляны неким мистером Крауди, предположительно одним из организаторов штурма и выразителем интересов толпы. Мистер Крауди произнёс речь, в которой обозначил, что штурмом Министерства Культуры дело не заканчивается и что запланированы подобного типа акции штурма зданий Министерства Безопасности, Службы Чрезвычайной Сохранности, а также Здания Правительства. Пообщаться с ним не удалось: по окончании своей речи он удалился в захваченное здание и более не появлялся.       На данную минуту окрестности Министерства Культуры остались практически безлюдными, но продолжают охраняться теми, кто не собирается покидать здание. Электромобили медицинской службы, постоянно прибывающие сюда, скорее не спасают людей, а занимаются сбором и вывозом мёртвых тел. Погибших насчитывается две с половиной тысячи, из них около сотни погибло по причине падения вертокоптера новостной компании «ИнтерНьюз», пилот которого был застрелен со стороны здания.       На этом наш оперативный репортаж в прямом эфире подходит к концу. Это были все актуальные новости по поводу главного сегодняшнего события – штурма Министерства Культуры. Если вы располагаете свежими данными и готовы поделиться ими с нами, то изложите их, отправив письмо на наш официальный электронный ящик. Адрес вы видите в новостной строке. Мы рекомендуем по возможности оставаться дома, воздержаться от посещений людных мест и ждать официальных заявлений. Мы сохраняем нейтралитет и стремимся максимально объективно передать суть происходящего, так что ни к чему не призываем. Спасибо, далее – небольшая пауза».       - Отлично, – удовлетворился советник. – Никто ничего не понимает, даже СМИ. Так ведь, «выразитель интересов толпы»? Ха-ха!       - Да, ничего не понимают. До сих пор надеются, что Правительство им поможет, что оно даст им ответы… Глупые.       - Вашей группе удалось договориться с Председателем? Он готов?..       - Пришлось засыпать его обещаниями. Он упорно сопротивлялся и не был готов пойти на такой шаг, пока мы не убедили его в том, что его семья получит гарантии безопасности. Он был отстранён от управления и свезён в поместье далеко отсюда. Когда нам понадобится – тогда мы с ним и закончим…       - А министры? Подговорены?       - Безопасности, Экономики, Науки, Медицины, Информационного развития. Убирать остальных не нужно: сами сдадут полномочия или подстроятся под новый порядок. Ну и, разумеется, для главы Надзора и Службы Чрезвычайной Сохранности уже заготовлены места в крематориях. Далее – по мелочам, перечислять не буду, на более локальных точечных уровнях. Основа – Научно-исследовательский Центр Изучения Послесмертия – претерпела многочисленные изменения, которые совсем скоро, прямо со следующей недели, начнут реализовываться в жизнь.       - Правильно. Послесмертие – это наша база, разрушительная и умаляющая ценность человеческой жизни идеология. Нельзя, чтобы Центром Послесмертия рулил проходимец.       - О-о, ты не разочаруешься, если получишь возможность с ним увидеться. Барн Вигель, агитатор, оратор с деспотическими замашками, на которого, несмотря на все перечисленные качества, подготовили сокрушительный компромат и вместе с этим сделали из него ручного пёсика. Он своё дело хорошо знает и сделает всё как надо, он устаканит работу в Центре.       - На тебя тоже тонна компромата имеется. Да и на меня, пожалуй. На всех нас.       - Ты бы пошёл на это дело, не будь на тебя материала? – уточняюще спросил мистер Крауди.       - А у меня была возможность выбора? Дружище, мы с тобой вышли из одной организации, но из разных её подразделений. И я, – начал зловеще шептать советник, – и я шёл изначально работать не по причине какого-то там компромата, а по причине патриотической, с целью помочь своей стране не умереть! Компромат на меня повесили лишь спустя год, как бы сковав цепями, чтобы я не дёргался и шёл до победного конца.       - В чём он заключался, этот твой компромат? Что за обвинение?       - Завёл роман с тамошней красоткой, потрахался с ней пару раз, и все чувства сами собой остыли. Только потом узнал, что она была подослана с целью проверить меня… Я не справился, «не преодолел свою похоть», как мне потом скажут, и был назначен простым советником, наблюдателем. У них есть видеозаписи, записи прослушки и прочее.       - И всё? – Мистер Крауди поражённо ахнул и встал с кушетки. Он подошёл к вешалке, на которой ровно висел его пиджак, расстегнул пуговичку кармана и вынул металлический портсигар с гравировкой. – Ты куришь? Будешь сигаретку?       - Не курю. И вообще, по законам страны курение запрещено. – С этими словами советник нарочито наигранно записклявил непродолжительным хохотом.       - Уж лучше стресс снимать курением, чем гулянками с девушками. Не правда ли, господин советник?       Мистер Крауди отстранил своего друга от окна, открыл окно и закурил наружу. Выдыхая ароматный дым в холодную пустоту, он попутно рассказывал:       - Я думал, они набирают к себе самых отъявленных ублюдков, а ты взял и в мгновение ока разрушил мои иллюзии. «Потрахался пару раз» – умора! Неужели за это действительно можно трястись?       - Лучше о себе расскажи, а не языком мели, раз такой крутой.       - Рассказать? Хорошо, рассказываю. Как ты знаешь, последствия Войны разгребались на протяжении десятилетий, и только недавно жизнь, за исключением своих особенных проблем, пришла в относительную норму. Я родился в руинах. Я никогда не видел своих родителей. У меня не было и нет имени. В архивах откопали какое-то семейное древо и нарекли меня Крауди, безымянным мистером Крауди.       Я жил по заваленным домам, обитал с уцелевшими членами раздробленных семей и занимался мелкой помощью. Пока всё общество довольствовалось тем, что избавлялось от Войны в своих искалеченных головах, я настолько привык к её смертоносному влиянию, что начал проводить кровавую параллель между собой и ней.       Первая проверка на прочность не заставила себя долго ждать. Я тогда покинул хижину, в которой прожил не больше недели, ибо стал тяжким бременем для её обитателей – матери и совсем ещё маленькой девочки. Нашёл приют в компании молодого вдовца, проживавшего в сохранившемся добротном домике на окраине. За два дня, которые мы провели не вставая из-за стола, за бутылкой пахучего спиртного, он поделился, что знает: его любимую жену на тот свет забрал не враг, а свой, причём знакомый человек, солдат. «Я узнал это по следам от его подошвы, – рассказывал он мне, находясь в изнурённом и сильно пьяном состоянии. Я тоже много выпил, но был в сознании. – Когда меня демобилизовали в связи с победой, я вернулся к себе домой и обнаружил на полу сухие чёрные следы со знакомым на них волнистым узором. Узор на классических военных сапогах имел кардинально другой рисунок, и я насторожился, а потом вспомнил, как мой давний приятель Виктор ещё вдали от дома кичился своими новенькими блестящими остроносыми сапожками. И их подошва, я вспомнил, идеально подходила под тот самый волнистый узор, что я обнаружил у себя дома. Все детали соединились в одну мозаику».       В общем, как выяснилось, этот Виктор, демобилизовавшись на несколько дней ранее, ворвался к моему тогдашнему знакомому, избил его жену и жестоко надругался над ней, а когда та оказалась мертва – небрежно сбросил её тело в погреб и сбежал. Причину такого подлого и крайне омерзительного поступка мы не знали, но знакомый поделился, что любовь Виктора погибла в первые дни Войны, что Виктор всё время страдал без женщины и что его переполняла дикая зависть, когда он слышал рассказы других мужиков о своих преданных хранительницах очага, ожидавших в смятении их возвращения. «Наверное, бес его, ублюдка, попутал…» – с болью во взгляде заключило покрасневшее от спирта лицо.       На следующий день, протрезвев, я пришёл к неутешительному выводу: Виктора необходимо грохнуть. Этот мерзавец был настолько уверен в том, что на него не подумают, что даже места жительства своего не сменил и по сути жил бок о бок к тем, беззащитную жену кого он убил с каким-то больным пристрастием. Вдовец выступил против моего плана. «Послушай, Крауди, – протянул он доброжелательно, – с момента окончания Войны прошло пятнадцать лет. Я в какой-то степени понимаю Виктора. Он был болен. Он не виноват. Виновата война. Я уверен, на глубине души он сожалеет о содеянном и сам желает себе смерти. Отпусти его, Крауди. Я уже смирился, я уже отпустил. Пятнадцать лет…»       Увидев, как бывший боец, прошедший все круги беспощадного военного ада, теперь извивался передо мной, умоляя пощадить убийцу собственной жены, я лично оскорбился этим и с ещё большим рвением стал готовить свой план мести. Да и видно было, что знакомому до жути стыдно за свою мягкотелость и что он, будь у него возможность, своими руками вытряс бы из Виктора его жалкую душонку: в процессе разговора он обидчиво, до покраснения натирал свои ладони, как бы не имея понятия, куда их применить.       Мистер Крауди выбросил давно переставший дымиться окурок, который весь разговор он продержал в зубах, и остановился на время, сказав, что сходит попить. Вернувшись с наполовину опустошённой бутылкой витаминизина, он вернулся на кушетку, поправил подушечку под головой и лёг, как на приёме у психолога, вытянув руки по всей длине тела. К тому времени советник подготовил вопрос:       - И что? Ты убил Виктора?       - А как же… Две ночи не спал, следил. У него так никого и не появилось за послевоенные годы, он был одинок. Совесть, должно быть, замучила. Дома убивать его я не рискнул: район был оживлённым, мог бы подняться крик, могло бы начать разлагаться тело, что немедленно привело бы к его нахождению и серьёзному расследованию. А от тела никак не избавиться: даже воды, куда можно было бы его сбросить, поблизости не имелось. На третий вечер Виктор был в баре, выпивал, а когда допьяна напился, поплёлся через тёмные закоулки к себе домой. В одном из таких безлюдных закоулков я нагнал его, сбил с ног, повалил на землю и вонзил заранее заготовленное лезвие прямо в шею. Нанёс ещё несколько ударов для уверенности и смылся. Убил…       - Всё? На этом всё закончилось? Слушай, так себе история. Истыкал до смерти какого-то гнилого доходягу в переулке…       - Не-ет, не беги вперёд паровоза. – Мистер Крауди демонстративно пошевелил указательным пальцем, успокаивая советника и вовлекая его в новую, ещё не раскрытую пучину кровавых событий. – Как я сказал ранее, это была простая проверка на прочность, некоторого рода посвящение в дело.       Вернувшись в дом к знакомому, я всё ему рассказал и добавил, что больше находиться у него не могу, собрал вещички и ушёл бродяжничать. А через три дня меня арестовали.       Начальник Нарпола (народной полиции) был сыном известного старого полковника, ушедшего в отставку и доживавшего свои дни на государственной даче близ города. Когда этот начальник узнал причину моего убийства, выражавшуюся в так называемой «военной мести» (я всё полицейским в деталях рассказал), то он, вместо того чтобы отправить меня в тюрьму, конвоировал меня прямо к своему старику на «парочку заданий».       Полковника звали Хельс. У него был выбит глаз, он ходил с вечно закрытым веком. Узнав от сына о моём поступке, он испытал неслыханную радость и добавил, что такого человека чести, такого человека дела, как я, искал долго. Наконец я получил объяснения, с какой целью меня сюда привезли. Я ожидал чего-то житейского и простого, работы по дому или сбора урожая, например, но когда мне сообщили, что цель моя заключается в устранении людей, то наружу просочился холодный пот. «Ты выполнишь для меня несколько заказов, – завуалированно изъяснялся Хельс. – Не бойся: это не простые смертные с ангельскими душами, а самая отборная зараза. Перебежчики, обманщики, мародёры, насильники, те, кто, прячась за спинами настоящих воинов, предавали и грабили. Ты сделаешь это, чтобы вонючих крыс настигла заслуженная кара, чтобы очистить общество, чтобы согреть мне душу на старости лет, в конце концов!»       - И сколько же «заказов» ты выполнил? – искоса смотря на мистера Крауди, поинтересовался советник.       - Двадцать три. Первые заказы были простыми, и поначалу убивал я, как верно выразился полковник, одних вонючих крыс, вонзая ножи в подворотнях… Но со временем крысы становились всё более крупными. Я получил оружие. Объездил, наверное, весь город и все его широкие пригородные окрестности. Расстреливал в автомобиле (тогда ещё были автомобили), расстреливал из автомобиля, притворялся гостем мероприятия, выжидал момент, убивал нужного человека при помощи пистолета с глушителем и исчезал. Посещал роскошные ужины, балы и деловые встречи. Последние задания выполнял на расстоянии из снайперской винтовки, которую сам же и приобрёл на деньги, заработанные от Хельса. Платил он очень много. Двадцать третий заказ проходил далеко от города, целей было не мене пяти человек, это были предатели высшего военного состава, из генералитета, они организовали оргию в огромном особняке. Я засел на расстоянии в один километр и принялся выжидать. Спустя два невыносимых часа они соизволили выйти на террасу с целью перекурить и тут же оказались в моём прицеле. Для этого заказа я заранее подготовил самозарядную снайперскую винтовку, что и позволило расстрелять их с одного магазина.       - Ты… – пробубнил советник, как заколдованный.       - Ты, наверное, хочешь спросить, почему я остановился? – прочитал его мысли мистер Крауди.       - Да, именно это. И ещё я просто-напросто удивился.       - Что ж… Начнём с того, что я по своей воле уже никогда не остановился бы. Не то чтобы кровопролитная работа доставляла мне удовольствие, но для человека, который до начала этой деятельности вообще не был знаком с оружием, получалось очень даже хорошо, на полупрофессиональном уровне, и это радовало. Ещё я осознавал полезность своего дела: те твари, что были унесены мной в могилу, того бесспорно заслуживали. Хельс никогда не вовлекал меня в их биографии, но у каждого из них в чертах лица, в манерах поведения, даже в мимолётных движениях виднелся нестираемый серый отпечаток ненависти ко всему живому. Даже у бездомного крысёныша – и то царская брезгливость, высочайшая самовлюблённость. Я бы продолжал гасить этих упырей налево и направо, пока какой-нибудь зоркий охранник однажды не прочитал в моих глазах лукавых намерений и не сработал бы на упреждение.       - И… почему же…? – всё пытался достать до истины советник, вращаясь возле кушетки, на которой лежал мистер Крауди, как доктор над умирающим больным.       - Полковник умер. Но ещё за неделю до его кончины по городу начали с неведомой скоростью распространяться новости о моих проделках. Тогда я впервые задумался о том, что зашёл далеко и что с каждым новым заказом я подвергаю себя всё большему риску. Хах, это было так необычно – усесться на веранде кафетерия (тогда и так называемые «кафе» тоже были: сейчас же одни столовые), попросить газетку и в первом же заголовке вычитать детали своего преступления, пропечатанные чёрными громоздкими буквами. Ощущение, словно живёшь от третьего лица и наблюдаешь за собой через призму произошедшего.       Полковник умер, да… Тяжело было это осознавать, но в финансовом плане, благодаря большим накоплениям от хорошо оплачиваемой работы, я остался независимым и мог себе позволить не работать. А государственная дача осталась стоять бесхозной, никому её так и не передали.       Сдал меня всё тот же начальник Нарпола, паскуда. Я тогда ошивался в районе дачи, находясь в раздумьях о дальнейшей своей жизни. Планировал идти дальше по тёмной стороне: связаться с нужными людьми, попасть к какому-нибудь авторитету, которому кто-то однажды перешёл дорогу, и под его эгидой продолжать избавляться от неугодных, но нет. Окружили меня автомобили Нарпола, а с ними – непонятные чёрные внедорожники. Вышла дюжина людей, все – злые дядьки с грозным оружием. Оказалось, что из нашей с тобой организации. Усадили во внедорожник, увезли за город, а дальше всё по накатанной. Ты и сам прекрасно знаешь об их этапах посвящения. И вот я здесь, выполняю цель, ради которой меня, не щадя, готовили столько лет. Выполню ли я эту цель? Как думаешь?       - М-да, не позавидуешь тебе… Выполнишь, конечно выполнишь, обязательно выполнишь. Нам и делать-то ничего не придётся: алгоритм уже вошёл в активную фазу. Мы просто наблюдатели. Следим за отклонениями толпы и в случае необходимости корректируем их.       - Не меня следить сюда поставили, а тебя. Причём за мной. Если я буду плохим мальчиком, то твой палец нажмёт на специальную кнопочку, и за мной моментально вышлют группу уничтожения. Весь план сорвётся, и придётся потратить ещё тридцать с хреном лет, чтобы подготовить народ… Моя цель – стать диктатором, организовать партию и активировать механизмы истребления людей. Это тебе не простая корректировка алгоритмов толпы, а прямое вмешательство в толпу, слияние с ней и завоевание высокого статуса.       - Неужели ты думаешь, что я нажму на кнопку? Что я уничтожу тебя?       - Если скажут – нажать, то ещё как нажмёшь. За тобой стоит точно такой же человечек с кнопкой, за ним – ещё один, и ещё один… Все мы управляемы.       - Но поверь: я нажму не по своей воле, и ты должен это понимать. И вообще, что за дурные разговоры? Мы всё делаем по плану. Кто и за что нас должен отстранить?       - Никто и ни за что. Наш разговор зашёл в тупик. Я всего лишь поразмыслил над такой возможностью – кого-нибудь уничтожить.       Мистер Крауди завертелся на неширокой кушетке, принимая удобную позу и готовясь отправиться в сон. О своих намерениях он сообщил советнику.       - Как это? – встрепенулся советник. – Время только подходит к девяти.       - Да, и я считаю это отличным временем для сна. Ты ещё молод и голова твоя не трещит так, как у меня. Сходи прогуляйся по Министерству Культуры, окультурься… ха-ха! Только смотри – ни с кем не трахайся. – После этого Мистер Крауди рассмеялся второй волной, которая окатила его лицо пузырьками солёного пота.       - Несмешно.       - Согласен, грустно как-то… Короче, прошу оставить меня в одиночестве до завтрашнего дня. Министерство Безопасности нас заждалось, необходимо с утра всё подготовить, чтобы штурм прошёл как по маслу. Мне вставать в пять утра.       - Будет ли взлом?       - А как же без него? Будет.       - Тогда не смею больше отнимать твоего времени. Прощай, Крауди. Спокойной ночи. – Советник поспешил покинуть кабинет.       - Ты тоже ложись, – сказал ему напоследок мистер Крауди. – Завтра ты мне понадобишься с чистой головой. Ребятам скажи, что я сплю и чтобы не заходили.       Свет выключился, роскошные двери в кабинет захлопнулись, и будущий диктатор остался наедине с продолжавшим работать телевизором. Ему о многом хотелось подумать, в том числе и переосмыслить свою несчастную жизнь, которая была такой короткой и ненасыщенной, несмотря на рассказы о «весёлых» убийствах. Ничего весёлого в них отнюдь не было. Судьба заставила.       Мистер Крауди вставал ещё два раза, выкурил две сигареты безо всякого удовольствия, упал бревном на кушетку, да так что та издала жалобный скрип, и уснул.