В краю несметного блаженства

I.

      В воскресенье было штурмом захвачено Министерство Безопасности, по той же схеме, что и вчера: утренний взлом медиаресурсов, который, походу, устранять никто не собирался и который поэтому провисел до самого обеда, назначенный при помощи этого взлома на те же семь вечера штурм и непосредственно само мероприятие по захвату. Но если говорить по существу, то штурмом, а уж тем более захватом, эту канитель мог назвать только тот, кто в данных событиях участия не принимал и смотрел на всё издалека. Неизвестно, издавались ли в тот день хоть какие-то указы и произносились ли вслух за круглым столом приказы о защите Министерства Безопасности, однако, исходя из того факта, что своими жизнями при атаке пожертвовала всего одна сотня вперемешку военных и надзорщиков, а остальных защитников не присутствовало вообще (вчера, по крайней мере, Министерство Культуры защищалось двумя тысячами голов), вывод напрашивался сам по себе. Конечно, какое главе Надзора было дело до этих событий, когда его самого приговорили к смерти, оставив лишь жалкие сутки на мучительное пребывание в состоянии одновременно живого и мёртвого бестелесного существа? Он давно освободился от формы и сидел в душном кабинете, боясь, что если откроет форточку, то незамедлительно с влетевшим свежим воздухом учует запах неминуемой своей кончины и от страха сорвётся с дела. Он никого к себе не впускал. Так что следовало бы заявить не о штурме или захвате Министерства Безопасности (эти термины были употреблены для удобства, ибо простых синонимов им не найти), а о свободном проникновении людей на территорию и вхождении внутрь.       Народу собралось в два раза больше, но заметить это было не так-то просто. Дело в том, что теперь люди не шли однородной скотской массой, как по указке, не ломились занять выгодных для себя мест, а вполне себе равномерно занимали большую территорию при Министерстве и действовали более индивидуально. Кто хотел врываться в здание – тот организованно ступал вместе с большинством. Кто желал покричать самостоятельно придуманные лозунги – тот отстранялся от штурмовавших, отходил направо, в сторону скамеек, и там дружно ораторствовал вместе с себе подобными говорунами. Кто пришёл чисто поглазеть или просто мандражировал идти в массы – тот осторожно бродил по окрестностям, часто находя себе такого же затерявшегося приятеля, или занимал крыши многоэтажных строений, располагавшихся возле Министерства, и наблюдал за всем из-под туманной дымки высоты.       Министра безопасности, уже подготовленного, не расстреляли, а подбросили в толпу, где его и растрепали до конца. Уставший за день мистер Крауди занял позицию на большой округлой лестнице, за бетонной балюстрадой, и выступал с новой речью. Большое внимание в ней он уделил грядущему созданию партии, которая смогла бы ещё сильнее объединить людей и помочь определить, кто на самом деле стремится к общественному восстановлению, а кто просто бесполезный проныра, во всяком деле желающий для себя одной лишь выгоды. «Нарост», – прозвучало в микрофон и отзвуком пронеслось по динамикам странное название. Многие неожиданно для себя повторили – «Нарост» – и принялись гадать, что скрывается за этими буквами, ведь мистер Крауди «поленился» раскрыть секрет своего названия и живо сменил тему. Варианты были следующими: «Народный рост», «Народное становление», «Народный стандарт», «Народная стабильность», «На Родине – стагнация»... Один крепколобый парень сумел под каждой буквой вычислить слово и заключил: «Народная Амбициозная Рабочая Общественная Система Трудящихся». Начать работу «Нароста» было обещано в течение двух суток.       Стрелки часов шагнули за полночь. Мистер Крауди не спал и спать не собирался, хотя если бы он лёг в постель, то рубанулся бы за секунду. Очень был занят. Новый кабинет, найденный для него в Министерстве Безопасности, был куда теснее вчерашнего. Ни кушетки, ни телевизора, ни роскошных дверей, ни больших прямоугольных окон, а только массивный стол, сжиравший половину внутреннего пространства, с наваленными на него бумагами, жёсткий стул с подлокотниками да маленькое креслице в углу. И какие-то полки нависали под потолком. И дешёвая люстра с одной круглой лампочкой.       Мистер Крауди встал из-за стола, размял спину, упёрся руками в лакированное дерево и продолжал думать над своими записями. Он с утра сменил свою водолазку на клетчатую рубашку, которая небрежно торчала из-под брюк. Ему что-то не понравилось: он жадно схватил исписанную бумажку, изорвал её, скомкал обрывки и с рёвом бросил получившийся бумажный снежок в противоположную стену. Попал в советника, уже более часа пытавшегося вздремнуть, но не имевшего возможности восстановить силы ввиду вспыльчивости своего соратника. Советник в очередной раз открыл мутные глаза и пришёл в реальность.       - Что за дерьмо в меня прилетело, Крауди? – раздражённо, но с пониманием вопросил он, а сам при этом думал: «Когда же дремота наконец добьёт этого ночного филина, и он вместо своих документов отправится спать?»       - Прости, – ворчливо промямлил Крауди, – я не хотел попасть в тебя.       - Чем ты вообще занимаешься?       - Кодексы набрасываю, Конституцию… В одиночку практически невозможно этим заниматься.       - Разве не поставленные министры должны будут разрабатывать законы?       - Нет, кто тебе сказал такую глупость? Законы будет разрабатывать Правительственный Совет, куда, конечно, могут входить министры, но поодиночке законотворческой деятельностью они обладать не будут.       - Ладно, пропустим мою ошибку… Но ты-то тут причём? Зачем ты за это взялся?       - Ты не понимаешь? – ощетинился уставший Крауди. – Этот Правительственный Совет… он вообще не вовлечён в наши с тобой скрытые дела! Да, будущие члены Совета прошли подготовку, но подготовку поверхностную! Они мало что знают о намечающемся истреблении. Поэтому и законы они напишут соответствующие, не выгодные нашей диктатуре. Мне нужно хотя бы косвенно принять участие в законотворчестве, отстроить фундамент, задать курс, и дальше всё само собой встанет на свои рельсы, они всё поймут. А у меня не получается, ничего не получается! Я понятия не имею, как ещё лаконичнее и аккуратнее завуалировать наши убийственные цели и представить их на бумаге так, чтобы никто ничего не заподозрил.       - Может, тогда вообще стоит отказаться от написания новых законов?       - Ага. И для чего тогда мы сюда прибыли? Разгромить парочку государственных учреждений, что-то там рассказать в микрофон и уйти ни с чем? У нас есть план! И с планом с этим мы зашли слишком далеко. Если не переписать законы под себя, то народ так и продолжит жить по-старому. Народ без государства выживает, а вот государство без народа… – Мистер Крауди закрыл глаза и покачал головой.       - Я тебя понял, но ложись, пожалуйста, поскорее спать. У нас на завтра (ой, то есть уже на сегодня) назначена Служба Чрезвычайной Сохранности, если ты не забыл. У тебя голова сонная, ты в таком состоянии ничего дельного не напишешь.       - Не будет никакой Службы. Мы не можем эксплуатировать людей, поднимая их на штурм третий день подряд. Они вымотались, а тем более завтра понедельник, начинается рабочая неделя. Организуем в другой день.       - Хорошо. Ура, завтра никуда рано не вставать, можно высыпаться. Даже спать перехотелось. Тебе сходить за чем-нибудь? – Советник покинул насиженное кресло, поднялся на ноги и потянулся, будто слова Крауди об отмене назначенного штурма в срочном порядке освободили его от сдерживающих оков.       - Да, принеси чашку кофе и два пряника.       - Кофе? Ты спятил…       - Принеси мне чёртов кофе! – настойчиво крикнул мистер Крауди.       Советник вылетел наружу, слегка задев хлипкую дверцу, и через пять минут вернулся с полными руками. Крауди вцепился губами в горячую чашку, как в кубок с эликсиром молодости, и наполнился краткосрочной бодростью.       - Кстати, – заговорил он более живым голосом, – я придумал тебе задание, чтобы ты не спал до обеда. В девять встанешь и пошлёшь людей за главой Надзора. Он связывался со мной вечером, весь на нервах. Боится, что не протянет. Умолил побыстрее с ним закончить. Я не могу ему отказать, ибо сам переживаю: может спятить и что-нибудь натворить, а разгребать придётся нам.       - Пошлю… Боже, опять спать захотелось! Ну нельзя немножко попозже? Часиков в одиннадцать?       - Будешь ныть – заставлю встать в пять утра. У нас каждый час на счету.       Мистер Крауди замолчал и вновь углубился в свои бумаги, а советник возвратился в кресло и ещё долго лежал в нём не смыкая глаз.

II.

      Что-то подняло Веха задолго до начала рабочего дня, когда ночная тьма ещё и не думала растворяться, а до восхода солнца оставалось целых два часа. В квартире было так холодно, как будто все окна были открыты настежь, или Веху это просто чудилось. Невзначай проверил – Рокси лежала на месте. Можно было повторно провалиться в сон и получить дополнительную маленькую порцию сна перед работой, но глаза как открылись, так более и не желали закрываться. Выспался Вех.       Зашёл в соседнюю комнату к маме – та тоже спала. На стоявшем подле окна мольберте был закреплён холст, на котором прослеживались какие-то слабенькие карандашные наброски. Парень аккуратно вышел. На часах – полшестого утра. Не притрагиваясь к еде, Вех умылся, принял душ, надел брюки, полуботинки, шерстяную зелёную кофту, пуховик, вышел из квартиры и пошёл до Центра Послесмертия пешком.       Он полностью избавился от любых мыслей о политике. Этот неугомонный плюрализм мнений, господствовавший в обществе, сводил его с ума. После того, как он отвёз маму к себе домой, он дал себе прямую установку позабыть обо всём, что творится в городе и в стране, и настроиться прежде всего на решение проблем своих, личных, например, на обеспечение продовольствием себя, Рокси и мамы. Когда же политика коснётся его напрямую, схватит за шею своей государственной рукой и заставит принимать решения – только тогда можно будет что-нибудь обдумать. А пока – тотальное абстрагирование. Никакой теории социальных циклов, никаких Надзоров, никаких Правительств, никаких штурмов, демонстраций и бунтов, никаких Кларенсов из кинотеатров с их бреднями… Только Вех и только его ближайшее окружение.       Утро действительно было морозным, разумеется, не по зимним меркам, а в пределах ноября. Температура упала до трёх отрицательных градусов. Вех не мог припомнить, случалась ли вообще за всю его жизнь подобная ноябрьская холодина, и топал с капюшоном на голове. Плюс дул мерзкий ветер, мерзкий не в том плане, что сильный, а в том плане, что был он крайне коварным, как некое умное живое существо. Он постоянно затихал на продолжительное время, и становилось теплее. Вех от ненадобности снимал капюшон – и на него тут же одним махом набрасывался невидимый ветряной зверь, который рвал волосы, вгрызался в плоть через одежду и вынуждал как можно быстрее спрятать от себя лицо. Вот так они играючи и боролись друг с другом на длинной пустынной улице, вместе добираясь до работы.       Когда Вех, успевший покраснеть от жгучего ветра, добрался до Центра Послесмертия, он заметил, что на месте забора с воротами зияла пустота, приправленная грязевыми ямами. Пласты заборинок были выкопаны и сброшены в одну кучу железа, а на них, покачиваясь и протяжно скрипя, расположились узорчатые намокшие ворота. Вся эта вакханалия была огорожена тоненькими ленточками и оранжевыми заграждениями. Кое-где копошились бесцветные, в земляной сырости, люди с касками на головах, надетыми не для безопасности, а скорее от плохой погоды. Три грозных корпуса Научно-исследовательского Центра горели слабо: окна в них зажигались поочерёдно, но с черепашьей медлительностью; видимо, свои рабочие места занимали самые сознательные и трудолюбивые сотрудники, а их, догадаться нетрудно (тем более в такие революционные времена), было по пальцам пересчитать. Вех намеревался присоединиться к их числу. Он прошёл по тому месту, где ранее стояли ворота, обошёл ограды, перепрыгнул через узкую, но глубокую яму (настолько глубокую, что при особом внимании можно было разглядеть в её глубине горячую платформу теплоплиты), поднялся ко входу в первый корпус, дёрнул двери и оставил надоедливый ветер гулять снаружи.       Теперь из вестибюля убрали не только фонтан, но и сканер сетчатки глаза на входе, и для сотрудников вход в Центр Послесмертия стал свободнее. Тем не менее Веху не удалось проскользнуть слишком далеко и по своему маршруту дойти до лифта: за плечо его дёрнула большая ладонь, при этом не мягкая, а словно из бетона, и больно зацепила кожу спины. Воспоминания завращались в голове, и Вех ослепился вспышкой прошлого, как Донован недалеко от выхода с территории Центра Послесмертия точно так же схватил его плечо, вот только его рука была заметно слабее. Увидь Вех нечто рыжее – он бы тут же рефлекторно ответил ударом локтя в живот, но инстинкт борьбы погасить всё же удалось. Рыжего ничего не подвернулось. Только редкие чёрные волосы с огромной котлованной проседью на макушке.       - Меня зовут Барн. Барн Вигель. – Макушка заговорила. Говорила она громко, и поэтому её речь, минуя барабанные перепонки, проносилась прямо в мозг.       Барн Вигель был всего на пару сантиметров выше Веха, что позволяло ему смотреть прямо в глаза и никуда не смещать орлиного своего взгляда. Он был толст, и клетчатая бирюзовая рубашка, окованная нелепыми подтяжками брюк, сильно выпячивалась наружу. Глазки – мелкие, сощуренные, хитрые донельзя. Один раз уставятся – и с тех пор не угаснет их пристальное внимание, пока объект не покинет поля зрения.       - Эй, ты что, не слышишь меня?       Оказалось, что он пытался подозвать к себе парня, но у того продолжал звенеть в ушах свист ветра.       - Слышу-слышу. Извините… – оправдался Вех и тут же задал встречный вопрос: – А вы, собственно, кто? Я вас впервые наблюдаю в Центре.       - Как тебя зовут? – У Барна в руках возник планшет. Он «случайно» пропустил вопрос Веха и продолжал гнуть свою линию.       - Вех. Подождите, что это вы себе в планшет записываете? Я ничего не понимаю. Что вам от меня нужно?       - Нашёл. Отлично. Добро пожаловать на работу, Молди. Мне? Мне от тебя больше ничего не нужно, можешь идти.       - Это верх наглости! – разозлился, недоумевая, Вех.       Заметив злость на лице парня, Барн Вигель разозлился во сто крат сильнее него, остервенел, глаза его почернели, и в них на короткий миг будто появилось огненное отражение самой преисподней. Видимо, не ошибался мистер Крауди, когда упоминал его деспотические замашки, ничуть не ошибался… Вех чуть сознание не потерял, приняв облик Барна за само воплощение смерти во всей её уродливой красе, и сделался смирным. Но говоря по правде, Барн быстро пришёл в себя, чёрные точки глаз обрели какой-никакой цвет, а лицо посвежело и вернулось к здоровому своему облику. Дабы как-нибудь уйти от возникшего замешательства, он подумал слегка и вежливо продолжил умной фразой:       - Наглость – она ведь и полезной бывает. Вспомни хотя бы случай со студентами БИИ, которые, «играясь» с украденным из морга трупом, открыли для нас послесмертие. Наглые ли они? До жути! Но какой результат, какой результат!       - Да, это вы здорово припомнили… – Вех продолжал находиться в ступоре от увиденного. – Я не хотел ввязываться в конфликт. Войдите в моё положение. Времена сейчас – невыносимые. Простите ещё раз, но будьте добры объяснить, кем вы являетесь.       - Вообще мы с тобой должны были встретиться только завтра, во вторник, на общем собрании, которое я собираюсь провести, и сегодня я не планировал выходить на работу, но мне никак не терпится познакомиться с коллективом. Отныне я – директор Научно-исследовательского Центра Изучения Послесмертия. – Барн Вигель медленно пролепетал это название, пафосно пробежавшись языком по буквам.       У Веха глаза на лоб вылезли.       - Всех трёх корпусов? – спросил он глупо.       - Да. Начальники корпусов тоже сменились, и начальник твоего корпуса вступит в должность только со следующей недели. Пока что его заменяю я.       - А… что случилось со старым начальством? Я, конечно, читал презентацию, присланную мне на почту, и в ней, конечно, писалось о замене руководства, но вопрос, почему руководство следует заменить, даже не ставился.       - Руководство отработало достаточно и получило заслуженный покой. Его ресурсы, его потенциал были истрачены. По мере того как преобразовывается общество, должны меняться и высшие составы организаций, тем более – научных.       После этого Барн Вигель, посчитав, что их громкий разговор посередине вестибюля выглядит нелепо и неуместно, поспешил пригласить собеседника в свой кабинет на последнем, десятом этаже. Они поднялись на лифте и очутились в темноте: этаж пустовал, свет не горел. Барн пробежался до едва различимой стойки, что-то под ней активировал, и плоские лампы на потолке зажглись. Директор увлёк Веха за угол, затем они свернули ещё раз, повернули налево и очутились возле тонких стеклянных дверей, которые открывались внутрь. Вех не то что никогда не был в этом кабинете – он вообще впервые за два с половиной месяца работы поднялся на десятый этаж.       - Фу-х, здесь намного спокойнее. – Барн воздержался от сидения в кресле и предпочёл стоять, выпрямившись параллельно холодной стене.       - И зачем мы сюда пришли? – скептически был настроен Вех.       - Не хочется отвлекать своей болтовнёй людей в вестибюле. Давай тут договорим. Короче говоря, мне… мне искренне понравился твой запал. То сопротивление, которое ты оказал мне, Вех, когда я доставал тебя, стоя с планшетом в руках, не у каждого найдётся. Даже у доктора Брайана такого нет. Противный, мерзкий старикашка…       - Что вы сказали??? – вздрогнул парень в оцепенении.       - Говорю: дурные замашки у доктора Брайана! Любитель жаловаться, растекаться своей тягомотной мыслью по древу… Ты лучше меня знаешь о его поведении.       - А вы откуда о нём столько знаете?       - А как же? Я долго входил в свою новую должность, узнавал от начальства все секретики каждого сотрудника, получал соответствующие рекомендации. Я теперь много знаю, не так ли, сын Роглада?       - Ага. Не удивили. Об этом знает весь город, только вот жить лучше благодаря этому не становится.       - Ого! – воскликнул Барн Вигель. – Ты сам подошёл к теме, которую я как раз собирался озвучить. Мне настолько понравились твои внутренние качества, что я с ходу готов предоставить тебе повышение и доверить возможно даже более важную работу, чем работа над послесмертием.       Вех удивился и посмотрел на директора, как на сумасшедшего.       - Что за работа? – поинтересовался он.       - Работа… агитационной направленности. Я собираюсь создать отдел рабочей пропаганды. В обязанности этого отдела будут входить: наблюдение за душевным состоянием сотрудников, за их отношением к выполняемой работе, участие в агитационных собраниях и работа с психологией. Несложно. И ты можешь стать главой этого отдела по щелчку пальца, если согласишься.       - Здесь есть подвох, – был убеждён Вех.       - Да? – Барн выразил наивность на своём лице. – В чём же он заключается?       - Пока не знаю… но не могу же я просто так повыситься в должности! Не бывает такого, только в сказках! Я отказываюсь…       - Рабочие руки найдутся всегда, Вех, – принялся рассуждать Барн, – а рабочие мозги – товар, увы, дефицитный. Я прошу тебя не спешить с выбором и всё как следует обдумать, посему даю тебе достаточно времени для принятия решения. Кстати, хочешь узнать о бонусах, которыми ты будешь наделён при вступлении в должность?       - Нет! Я могу уже идти? – Парень находился в туманном состоянии, возникшем от двух факторов: от внезапной сонливости и от жгучего отвращения. Его бесила та детская хитрость, которая била по самооценке, бесила щепетильная таинственность, некоторая недосказанность в словах, и всё это исходило от Барна Вигельса в виде едких энергетических испарений. Он хотел покинуть опротивевшую полустеклянную комнату, спуститься на третий этаж, вернуться в свой родной 314-й кабинет, встретиться с доктором Брайаном и просто заняться работой, а в голову пришло понимание, что после столь недоброй встречи с директором они вряд ли друг с другом сработаются, что, возможно, они будут грызться и царапаться и что в целом нужно быть начеку. Но уходить надо было не без выгоды для себя, и Вех приготовился задать вопрос, тот самый неудобный вопрос про перспективы послесмертия, недавно обсуждаемый вместе с Брайаном.       - Хорошо, не буду этим надоедать, – соскочил Барн с темы. Он как-то странно напрягся и потерял облик. – Но ты подумай. В принципе, можешь быть свободен.       - У меня есть ещё вопрос. Последний. Что дальше?..       - Дальше с чем? Не понимаю.       - С послесмертием. Мне кажется, мы давно потеряли нить, которая должна была привести нас ко всеобъемлющему и комплексному знанию о послесмертии, и теперь просто блуждаем, сами не понимая, чего ищем. Исследования проводятся, это хорошо, но для чего?       - Тебя этому Хемельсон научил? Какой кошмар!       - Никто меня этому не учил, я сам пришёл к таким выводам.       - Твои слова можно расценивать как попытку саботажа, так что я советую ни с кем об этом не говорить и быть аккуратнее. Ты ходишь по очень тонкому льду.       - По-вашему, лучше бессмысленно работать и держать всё в себе, накапливаясь и разрастаясь, как пузырь?       - Нет, ни в коем случае. Я такого не говорил. Я просто предупредил об ответственности. И в целом очень хорошо, что ты решил обратиться с таким вопросом именно ко мне.       - Тогда ответьте на вопрос, – в приказном тоне сказал Вех.       - Мы не замкнуты послесмертием, и руки наши в его отношении развязаны. Мы можем комкать послесмертие, как снежок из снега, а потом – в зависимости от получаемого результата и удовлетворения наших идей – либо избавимся от этого снежка и брезгливо отряхнём перчатки, либо слепим из него снеговика.       - Нет, это не ответ! Я ваш шаблон могу к любому событию или явлению применить! «Мы не замкнуты штурмом Министерства Культуры, и руки наши в отношении власти развязаны. Мы можем играться с этой властью, как с клубком ниток, а потом – в зависимости от результата – либо избавимся от этого клубка и брезгливо отмоем руки от крови, либо из ниток сошьём себе свитер». Мне, как и всем работникам, нужна конкретика, структурированный план действий, либо A, либо B.       У Барна Вигеля, как и у мистера Крауди, был структурированный план действий, как раз связанный с послесмертием и властью, но раскрывать его подробностей ни один, ни другой не собирался… пока не собирался. И даже изворачиваться не приходилось: всё было давно продумано на сто ходов вперёд. Барн начал отвечать:       - А это зависит от самих людей! Не от нас! У нас – свободное коммунистическое общество, где решения принимаются массами! Куда народ захочет повернуть – туда повернёт и Центр Послесмертия! Нам ничего не стоит прислушаться к мнению граждан.       Говоря одно, внутри себя он размышлял ехидно: «Всё, конечно, от самих людей зависит, Вех, только вот людей надо немножко перестроить… и будет тогда наш план осуществим… Кстати, надо бы после беседы с ним посетить столовую и проверить, доставили ли новые «наборы питания» или ещё нет… Ну же, не глупи, сын Ролгада, закрывай свою болтливую любопытную варежку и отправляйся на работу, скоро сам всё узнаешь… Чёрт, нужно ведь и отцу его позвонить…»       - Раз судьбу послесмертия решает народ, то с какой стати государство без выборов, без спроса, без всякого ведома, в какой-то скрытной форме устанавливает максимальный приоритет на его изучение? Значит, есть цели…        - Ну-у, «максимальный приоритет» – это громко сказано. То была некая рекламная кампания, устроенная прошлым руководством, и очень неудачная кампания. Всех дезинформировали, да и только. Да, Правительство доверилось, выделило повышенные средства, но никакого максимального приоритета оно явно не устанавливало. А вообще, на мой взгляд, государство время от времени может принимать самостоятельные, не зависящие от народа решения. У нас хоть и демократия, но в аппарате тоже не роботы сидят. Ладно бы ты возмущался, если бы тебе урезали паёк или ограничили доступ к литературе, музыке, кино, но в контексте научном, первопроходческом и исследовательском подобные возмущения смотрятся глупыми и неуместными.       - Хорошо, я возьму на себя ответственность за весь коллектив Центра Послесмертия и кое-что скажу. Я боюсь, что послесмертие станет оружием.       Сердце Барна забилось с доселе невозможной силой. Он стал путаться в собственных знаниях, не понимая, в курсе ли Вех или нет… Нужно было срочно звонить. Парень одной случайной догадкой (полученной, между прочим, от надзорщика Брауна на крыше) поставил под угрозу все их планы. Барн хихикнул с актёрской невежественностью, искусственно улыбнулся и ответил:       - Ой, не смеши меня. Всё, Вех, ты хотел идти; пора и мне бежать. Договорим как-нибудь потом. Кстати, я освобождаю тебя от участия в завтрашнем собрании, ибо мы достаточно с тобой познакомились, и на собрании я для тебя лично ничего нового не скажу.       - Нет, я всё равно приду. Назло!       Хотелось Веху доказать, что он нисколько не подконтролен новому директору и вполне себе может руководствоваться своими принципами. Тем более было бы уместно изучить повадки директора на людях, а не один на один, даже если он в действительности собирался рассказывать ту же самую чушь. «Сейчас он ощущает себя в комфорте, как медведь в родной берлоге, а я ощущаю себя забредшим к нему путником, пусть и не безоружным», – представил Вех.       В лифте они разошлись. Барн копошился в планшете, выискивая важного адресата, и выглядел занятым, поэтому не заметил, как Вех вышел на третьем этаже, и поехал дальше вниз.       Позабыв захватить из кабинета куртку и раздосадовавшись, он вышел на мороз в одной рубашке, проворно миновал первый корпус и уже хотел идти ко второму, но свернул в углубление между двумя зданиями, туда, куда не достигал ветер и где было на порядок теплее, пристроился к каменным ступеням запасного выхода, спрятался за ними и беспокойно набрал уже заготовленному контакту. Пальцы продолжали трястись от холода и инерционно стучали по экрану. Сонный сиплый голос ответил спустя несколько гудков:       - Да, Барн?.. Чего тебе в такую рань?       - Алло, Ролгад. Твой сын вышел из-под контроля. Он отказался от повышения, он от всего отказался! Он идёт наперекор нашим планам! Что делать?       - Хе-хе, моя порода, в меня Вех пошёл. Я тоже долго маялся. Ты помнишь это, дружище?       - Да, я помню, всё прекрасно помню, но речь сейчас не о воспоминаниях. Очнись! Вех просёк фишку, прочитал наши действия, как открытую книгу, и я дивлюсь: как? Не знаю только, по случайности ли он просёк или своим умом, но это не так важно. Гораздо важнее сейчас же увести его в сторону.       - Так уводи. Мне зачем звонить?       - Просто… вдруг я чего-то не знаю, и Вех стал нашим новым приближённым?       - Нет. Никогда не станет. Максимум, кем он станет – оружием в наших руках. Короче, гаси Веха, подавляй его волю и сминай её в кулак. Ломай, но без лишнего пристрастия. Загрузи его работой, оставляй как можно дольше в Центре, а голод, который обязательно у него появится от дешёвого нового питания в столовой, не заставит себя долго ждать и сыграет на руку. Вех быстро станет цепным псом и вскоре примкнёт к тебе.       - Будет сделано. – После этих слов Барн Вигель рассчитывал сбросить, но что-то скреблось в душе и не оставляло возможности завершить разговор. – Слушай, Ролгад, а тебе никогда не было его жалко? То, что ты сейчас проговорил, даже меня слегонца повергло в ступор. Нет-нет, я не отрекаюсь от наших идей, просто мне, как человеку, никогда не имевшему семьи и детей, довольно интересно об этом услышать.       - Ну и вопросы у тебя! Все мы люди, пусть и не такие как все, пусть и с изъянами. Конечно, было жалко, когда после инсценировки моего самоубийства и далёкого отъезда я осознал, что больше никогда не встречусь ни с Эллой, ни с Вехом. Кстати, недавно я написал Элле письмо на электронную почту со стороннего адреса. Не знаю, разобрала ли она его или нет: я писал так размазано и непонятно! Не каждый расшифровщик смог бы догадаться.       - Зачем написал? Терзания надоели?       - Я никогда не терзался по этому поводу. Бывают ситуации, когда жизненно необходимо оставить всё былое позади, распустить все дела, обрезать связи… До попадания в новую среду, ещё будучи в некотором роде независимым человеком, я не понимал или попросту (в силу молодости) не желал принимать этой истины, а стоило бы. Люди по молодости стараются прибрать жизнь к своим рукам и контролировать каждый из её аспектов: карьеру, семью, друзей, увлечения… Но дело в том, что жизнь наша настолько многогранна, что со временем этот контроль оказывается сложным, а то и невозможным в принципе. И, обидевшись на жизнь, люди с болью начинают отщипывать от себя прежние обрывки жизнедеятельности, так и не понимая, что пострадали они не от жизни, а от своего максимализма, который диктовал одно жёсткое условие: урвать как можно больше. Самоконтролю, а также непринятию жизни как великой ценности меня обучили в процессе. Элле же я написал, ибо осознаю и чувствую, что она, не зная всего вышеперечисленного, страдает. Дату выбрал случайную, но прошло десять лет с момента нашего расставания, и я хотел дать ей возможность всё как следует переосмыслить, вселить в неё частицу надежды… Она ведь наверняка не догадывалась до этого, что я тут, живой, за сотни километров от города, прожигаю своё время без неё. Надеюсь, моё письмо ничего в ней не разрушит, а только благотворно повлияет.       - Хочешь узнать наверняка? Мы можем организовать слежку.       - Нет! Никакой слежки за Эллой! Исключено! Я с тобой по-человечески, а ты предлагаешь всякую всячину, предварительно её не обдумав. Ну тебя! Я ложусь обратно в постель.       - Ха-ха, прости меня. Я разберусь с Вехом.       - Давай. Но помни: он нужен живой. Не повреди его! В следующий раз звони, когда он станет твоим.       Экран планшета потух. Неизвестно, какие выводы извлёк Барн из разговора с Ролгадом. Всегда он был прямолинейным и заторможенным, душевными исканиями не занимался и придерживался взглядов негуманных, паразитарных. Никакого послевкусия от разговора, только сырой запах погоды в ноздрях да музыкальный гул ветра в ушах. Барн направился во второй корпус – искать таких же Вехов с целью промыть им мозги и поставить их на «выгодные должности». Однако Веха Молди он стремился вытянуть из низов по иным, некорыстным соображениям.

III.

      Доктор Брайан на работе так и не появился. Вех более часа, до половины девятого, просидел на диванчике в томительном ожидании, в надежде повстречать, как ему тогда казалось, единственного человека в Центре, кто обладал схожим с ним ходом мыслей и досконально его понимал. Он насторожился, переваривая в голове то обстоятельство, что Барн Вигель неоднократно во время разговора упоминал Брайана и не в самом положительном свете. Закрадывались совсем уж ненормальные мысли о намеренном увольнении, а то и о более жестоком способе беспричинной расправы с Хемельсоном. Да и дьявольский взгляд директора о чём-то говорил… Сложно было Веху, и не только от работы (о ней – далее), но и от осмысления, что вокруг него творилась какая-то чертовщина, а он был как бы не в теме и потому моментально становился лёгкой добычей для таких зверей, как Барн.       Кейт болела. Поговорить было не с кем. Людей на этаже хоть и прибавилось, но все они выглядели как бесформенные пустышки и приведениями носились вдоль кабинетов. Устав сидеть и слегка потерявшись во времени, Вех, чтобы раздуплиться, съездил (на лифте) к столовой, но та была закрыта, а изнутри доносились шорохи и слышалось какое-то перемещение. Вернулся обратно, вздохнул, пошёл к стойке администрации. Кейт заменяла незнакомка с верхнего этажа, которая размашисто долбила по проекционной клавиатуре толстыми пальцами рук. Причём сама женщина не была толстой: только колбасные ручки полнили её и смотрелись гротескно. Вех попросил у неё «забронировать» пару тел из морга и прикатить их к себе, заранее поблагодарил её, безразлично попрощался и вернулся в 314-й кабинет. После он приоделся в халат, а колпака не стал надевать. «Что ж, придётся самому, в одиночку, оперировать…»       Привезли тело. Взглянув на тусклое лицо испытуемого, Вех качнулся с отвращением и чуть не завопил. Работники морга смотрели на него недоумённо и не понимали, что не так, возвращаться ли им обратно в морг или ждать какого-то вердикта. Всё-таки ушли. На каталке лежал Брайан Хемельсон, и коричневые волосы жидким шоколадом растеклись по его бескровной голове. «Нет! Этого не может быть!» – Парень протёр глаза перчатками. Нет, точно не доктор Брайан, просто цвет волос совпал. Вех успокоился.       Никакого вступительного монолога, как раньше, записывать теперь не надо было, но зато теперь с потолка свисали три округлые камеры видеонаблюдения, которые как бы и не беспокоили Веха, но всё равно легонько душили его своим присутствием. Вех завершил исследование за двадцать пять минут, которые, с непривычки работать одному, показались ему несуразно долгими. Вскрыв череп, он забыл взять экситантин и потому туда и обратно носился к медицинскому ящику. Вколов экситантин, он забыл подключить пластины и потому неаккуратно и наспех втыкал их в экран, дабы совсем не провалить процесс. Короче говоря, набегался вдоволь. Послесмертие вывелось, и это не могло не радовать.       Вех отдохнул пять минут, успев со стола Брайана отправить письмо на стойку, чтобы из кабинета забрали тело отработанное и предоставили ему тело новенькое. В подобном темпе он работал до обеда, до четырнадцати часов (время обеда перенесли на полтора часа; Вех был голоден как волк), затрачивая примерно по полчаса на исследование и по пять минут на отдых, который не приносил никакой пользы, злил и не давал возможности полноценно отдохнуть. Желудок умоляюще трещал.       Закончив ровно в два, Вех с неприязнью оттолкнул от себя каталку с очередным исследуемым, снял халат, мокрый от пота и крови, и бросил его в контейнер, а контейнер торопливо отнёс в прачечную и получил взамен новый комплект одежды. После всей этой беготни он наконец поспешил в столовую.       Возле входа организовалась толпа голодных сотрудников. В дверях кто-то стоял и никого не пропускал. Все ждали некоего вердикта, какого-то разрешения ситуации, ведь не могли же их за шесть часов честной и тяжёлой работы оставить без еды. Разумеется, не могли. Как только невидимый таймер достиг нужной отметки, из столовой раздался громкий треск звонка, словно внутри установили гигантский по масштабам будильник. Ужасный звук продлился невыносимых десять секунд, охранники в дверях, будто загипнотизированные звонком, отодвинулись и открыли широкий проход нараспашку. Люди начали вваливаться внутрь. Первое, что они заметили, было связано с перемещением столов. Если до этого столы стояли в виде змейки и это создавало в столовой какой-никакой простор, то теперь змейка распалась на множество мелких столиков, которые были расположены друг возле друга на максимально близком расстоянии, настолько близком, что даже худенькому Веху пришлось втянуть живот и выпрямиться, чтобы иметь возможность хоть куда-нибудь усесться. Второе изменение – теперь никто не брал еду, самостоятельно подходя с подносом к кухонному окну и набирая себе то, что нравилось. Тарелки с пищей раздавались тремя женщинами с колпаками. Первая возила тележку, забитую большими металлическими ёмкостями и столовыми приборами, вторая считала людей, подготавливала тарелки и раздавала вилки с ложками, а третья черпала еду из ёмкостей, заполняла тарелки, которые ей подавала вторая, тёплой мешаниной и раскладывала их по столам. Женщины довольно быстро управились с работой, и никто в итоге не остался обделённым.       Вех ничего не понимал и находился в упадке сил, но кушать хотел и потому жадно приблизил к себе тарелку со странным жидким содержимым. На удивление пахло очень вкусно, по ноздрям побежал стойкий мясной запах, какой-то слишком стойкий, но по-прежнему было невозможно определить, что за субстанция находилась в тарелке, равно как и невозможно было понять, вилкой ли в неё тыкать или набирать её ложкой. Вех попробовал ложкой – получилось. Вилка была отложена. «Какое-то рагу…» – подсказали рецепторы языка, когда мясная смесь оказалась внутри. С попаданием этой вкусной еды по организму пронеслось ненормальное тепло, ненормальное в том смысле, что даже от самого горячего чая вкупе с самым острым перцем достичь такого уровня тепла не представлялось возможным. Но было отнюдь не жарко, а идеально, ведь тепло не застаивалось в одной точке, а курсировало и по желудку, и по сердцу, и по рукам с ногами, и по области рта. Вторая ложка, наполненная бурыми бугорками, оказалась во рту неосознанно, а затем и третья, и четвёртая и так далее, пока тарелка не осталась пустой. Настроение поднялось на новый уровень, от усталости не осталось и следа.       - Добавки! – приказал Вех с растянутой улыбкой и не только он: по всей столовой прокатились просьбы о дополнительной порции. К сожалению, им отказали, пошутив в ответ, что от безмерного питания животы раздуются, и все взгрустнули. Дабы не оставлять никого в плохом настроении, каждому раздали по маленькой вытянутой баночке какого-то напитка, судя по яркой ягодке на обложке – клубничного. Вех надавил на крышку, банка зашипела и открылась, распространив приятный свежий ягодный запах. Это был сильно газированный концентрированный сок, да ещё и с таявшими на языке клубничными кусочками. Банка опустела за долю секунды, настолько Веху понравился этот доселе неопробованный напиток, который был вкуснее приторного и успевшего поднадоесть витаминизина раз в сто, не меньше. Газы в желудке напомнили о себе, и Вех рыгнул, вовсе этого не заметив.       Пронзительный звон повторился. Его источником служили установленные вдоль стен электрические звонки. Время обеда подошло к концу. Раньше никто не контролировал этого процесса: все сами знали, когда надо идти обедать, и шли; можно даже было прийти пораньше, никто и слова бы лишнего не сказал. Но отныне что-то поменялось в системе. Напрягшись от резкого шума, Вех вскочил из-за стола и вместе с толпой людей покинул столовую. Несмотря на некоторые неудобства, ему всё понравилось, что было довольно странно. Настоящий Вех сейчас бы прокомментировал это нововведение с присущим ему скептицизмом и параллельно бы пробежался по стадному инстинкту, насаждаемому этим дурацким звонком и скоплением сотрудников как на входе, так и на выходе, но, видимо, загадочная еда и загадочный напиток перебили желание на что-либо жаловаться, и, следовательно, он был доволен.       Необычно было осознавать, что после обеда необходимо работать ещё два часа. Раньше обед символически служил окончанием рабочего дня, и люди расходились по своим кабинетам лишь затем, чтобы довершить мелкую работёнку, избавиться от грязной одежды, собраться и уйти домой. Оживлённый Вех поработал ещё с тремя телами, увидел у всех послесмертие, сбагрил тела сотрудникам морга, разделся и принялся готовиться к уходу домой: как-никак, время близилось к четырём. Кстати, обеденная пища, поначалу казавшаяся чрезвычайно сытной, оказалась какой-то никчёмной пустышкой в желудке. Парень снова был голоден. Он мечтал увидеть дома Рокси, которая несомненно приготовила нечто вкусненькое, сесть за кухонный стол и начать уплетать свой второй обед за обе щеки, но его желание побыстрее уйти с работы так и не воплотилось в жизнь, и причиной этому послужил неожиданный приход к нему Барна Вигеля. Барн ворвался в 314-й кабинет, как ужаленный в одно место, молниеносно и с громким хлопком дверей за собой.       - Вех-Вех-Вех! – Он опять прихватил его за плечо. Видать, нездоровая у директора была привычка – всех хватать за плечи.       Барн в двух словах поделился неприятной новостью: мол, на пятом этаже произошёл серьёзный сбой серверов с документами и все файлы перемешались местами, и теперь надо бы привести всё это в порядок и расфасовать, но вот незадача! – все сотрудники пятого этажа уже покинули Центр Послесмертия, и некому больше заняться этим делом.       - Справишься? – То есть это была вовсе не просьба, а принуждение, отказ от которого не предполагался.       - Сколько времени займёт работа? – меланхолично поинтересовался Вех.       - Верни на место хотя бы половину файлов. За часик управишься. Завтра всё доделают сотрудники. На, держи карточку для прохода в архив. – Пластиковая карта с белой полоской посередине оказалась у Веха между пальцами. – Пятый этаж, номер архива – 526. И – спасибо тебе огромное.       Парень не ушёл сразу, а решил поговорить о наболевшем.       - Вы случаем не знаете, что приключилось с доктором Брайаном? Он не вышел на работу, и это обстоятельство, знаете ли, сильно меня подкосило. Мы с ним привыкли разделять обязанности во время работы, а сегодня, по причине его отсутствия, мне пришлось заниматься исследованиями, полагаясь исключительно на собственные силы.       - Знаю, конечно, – отвечал Барн. – Доктор Брайан, как ни прискорбно, слёг с ангиной. Я сам узнал об этом буквально час назад. Его увезли в Центральную Городскую Больницу. Сожалею, Вех, что тебе пришлось провозиться с исследованиями в одиночку, но пока я не могу предложить тебе достойной замены мистера Хемельсона. У нас каждый сотрудник на своём месте, сдвинуть никого не получится.       - Хорошо, да и не надо никого, сам управлюсь: пока привыкнешь к чужому ритму работы, к чужому характеру, пройдёт неисчислимое количество времени. Ангина? Серьёзно? Вот блин, страшно за доктора Брайана. Я, может, в скором времени навещу его в Центральной Городской Больнице, проверю, как он.       Барн Вигель взбудоражился, услышав о намерении Веха посетить Хемельсона, но своих бурных эмоций не выказал, а просто прокашлялся и собрался уходить.       - Да-да, разумеется… Всё, хватит болтать, мне пора, и тебе тоже. Как закончишь с архивом, карточку оставь на стойке у них на этаже.       Директор помчал к выходу, оставив Веха позади, и бесследно испарился.       Вех задержался в архиве аж до шести вечера, и не потому вовсе, что Барн обманул его со временем работы и наделил гигантской нагрузкой, а потому, что не мог он оставить дело на полпути, и по этой причине он распределил по местам не половину файлов, как просилось, а все. Ещё и по алфавиту эти файлы на компьютере разложил. Теперь сотрудники пятого этажа могли не волноваться и спать спокойно, без лишних размышлений, хотя они и так наверняка даже не догадывались, что директор их втайне проник в архив и специально нашкодил в серверах, лишь бы нагрузить Веха…       Выходил Вех из архива, находясь в состоянии второго дыхания, и его организм совершенно позабыл о том, что такое усталость. Состояние это сопровождалось нестерпимым желанием делать, делать, работать, творить что угодно, но главное – не останавливаться. Если бы в дверях показался настойчивый Барн и попросил разгрести документы ещё один раз, то Вех безотказно вернулся бы в архив и продолжил копаться в серверах как ни в чём не бывало и даже, вероятно, со свеженькой улыбкой на лице. Но никакого Барна не появилось. Была пора отправляться домой.       Несмотря на открывшееся второе дыхание Вех всё же решил прокатиться на рельсобусе, а не идти пешком. Темнота, из которой он выходил утром и в которую возвращался сейчас, повлияла на него неблаготворно. Закружилась голова. Создалось впечатление, что он не пробыл Центре Послесмертия одиннадцать часов, а просто мимоходом зашёл погреться и, за короткий срок согревшись, вышел обратно на улицу. Казалось, что до сих пор было утро. И необходимо было к этому привыкать. Зима, наверное, поэтому и кажется многим такой затянутой и неторопливой, ибо она ломает временные границы. Люди начинают свой день вместе с тьмой и вместе с ней же его и заканчивают, хотя, по привычке, до тьмы настоящей, то есть не зимней, а биологической, остаются долгие часы.       Рокси распереживалась и встретила парня крепкими объятиями.       - Меня задержали на работе, – принялся объясняться Вех, не выпуская девушку из рук. Отведя усталый свой взгляд (он только сейчас, по приходе домой, понял, что устал необычайно; запал его исчез окончательно) в сторону, он увидел маму, которая кашеварила что-то на плите в большой кастрюле, изредка помешивая и пробуя готовившуюся жидкость на вкус. Пахло супчиком. От голода выработалось обильное количество слюны. Он жадно её проглотил.       - Привет, мой малыш! – произнесла мама, заметив Веха, и легонько помахала ему половником.       - Приветик, мам… нальёшь мне тарелочку? Это суп?       - Он самый. Рыбный. М-м, какая вкуснятина! – Она отпробовала ещё. – Почти готов. Совсем чуть-чуть, и будешь ужинать.       Дальнейший разговор перехватила Рокси.       - Ты теперь всегда будешь приходить так поздно? – обидчиво, но понимающе спросила девушка.       - Нет, это только сегодня так вышло. На пятом этаже в Центре сбой серверов произошёл, а исправить его некому, кроме меня: все домой поуходили. Вот я и припозднился. Обычно я буду работать до четырёх часов, а затем домой.       - Ты большой молодец. – Рокси одарила парня поцелуем. – Помнишь, рассказывал мне про увеличенный еженедельный паёк за работу? Сбылось. Сегодня днём доставили. Огромная запечатанная упаковка, и написано на ней: «Домашний-увел. НИЦИП». В общем, еды у нас теперь – хоть отбавляй, и всё благодаря тебе, Вех.       - А я пожаловаться хочу! – вдруг вступила в полемику Элла, уловив разговор молодых людей. – Невзирая на размер пайка и на количество еды, я заметила, что качество этой самой еды заметно упало. Есть, конечно, можно, но, на мой взгляд, то, что предлагалось в обычном «Домашнем» пайке, было несколько свежее и сытнее. Видать, упор сделали на количество, а про качество забыли. Плюс треть пайка занимают какие-то безделушки: баночки лимонада и маленькие сладкие батончики. В общем, сомнительный прогресс, но вам, молодым, может быть, придётся по вкусу.       Сын ответил:       - Не забывай, мама: город сейчас на пределе, и страшные события случаются на наших глазах – самая настоящая революция, гражданская война. С лёгкостью могут возникнуть перебои с поставками, может даже начаться дефицит. Так что возрадуйся, что вообще с едой сидим и что-то тут готовим.       - Так и поступлю, – отрезала женщина. – Возрадуюсь.       Приготовленный рыбный суп долго остывал. У Веха за это время успел пропасть аппетит и снова появиться. Когда Вех наконец попробовал, отобрав себе жирную рыбную дольку, то почувствовал не то что отвращение, а какое-то непонимание по поводу того, что он вообще ест. У супа отсутствовал всякий вкус. Посолил – нет результата, поперчил – всё равно ни в какую вкуса не прибавляется. Мама заметила, что сыну что-то не нравится, и сама снова попробовала собственноручно приготовленное блюдо, испугавшись: не намудрила ли чего по ошибке? Нет, не намудрила, а даже как бы перемудрила и только в положительную сторону – вкуснятина оставалась вкуснятиной, и никакой дополнительной соли, а уж тем более перца добавлять в суп необходимости не было.       - Ты в порядке, Вешик? – прилетел вопрос от мамы. Рокси, впервые услышав столь ласковое искажение имени Веха, непроизвольно хихикнула.       - Я-то в порядке, – отнекивался Вех, – а вот с твоим супом что-то явно не в порядке! Не хочу обижать, но… суп на этот раз получился совсем никудышным. Я его и посолил посильнее, и перцем посыпал – ничего не помогает! Будто воду, безвкусную жирную тёплую воду, себе в рот заливаю.       - Подозрительно. Я взяла ложечку – объедение! Всё-таки мне кажется, что ты очень сильно устал и организм твой просто-напросто не может воспринимать пищу.       - Не устал я! – вскрикнул Вех от некоторой досады, что с ним возятся как с ребёнком, и поэтому, будучи донельзя уставшим, он и ответил прямо противоположно тому, как было в действительности. – И вообще, своя еда вкуснее кажется, это закон. А ну, Ро, возьми и попробуй!       Рокси нагнулась к остывавшей кастрюле, уловила притягательный пар, который отдавал домашним уютом, взяла половник и с него аккуратно опробовала, без рыбы. Нескольких капель ей хватило, чтобы определить и заключить во всеуслышание, что суп – язык проглотишь. Вот и встали две женщины, как фигуры атлантов, перед Вехом и укорительно посмотрели ему в глаза, или Веху мерещилось, что в их взгляде наблюдался укор… По крайней мере, они смотрели на него, а уж что виднелось в их глазах, разглядеть он не мог, ибо зрение его слишком расплылось, чтобы иметь возможность обращать внимание на такие сущие пустяки.       - Приляг в постель, сынок, – сказала мама с ноткой лёгкого приказа в интонации, – а суп я оставлю: вдруг проснёшься и кушать захочешь. У тебя всё лицо пожелтевшее. Бедняжка!       - Ладно-ладно… пойду лягу…       Вех прекратил отрицать свою серьёзную усталость и сдался. Мама взяла его под руку и сопроводила до спальни, где он разделся, залез под одеяло и поместил голову на прохладную подушку. Тело его отключилось, он не мог пошевелиться, глаза слипались, словно зарастая навсегда.       - Я немножко… мам, я немножко полежу, посплю чуть-чуть, хорошо? – бредил он, находясь на пересечении сна и реальности. – Я не устал, я чуть-чуть полежу…       - Спи-спи, – волнительно прошептала мама. Она закрыла дверь, оставив сына в одиночестве и темноте, и пошла к Рокси.       У неё с девушкой на кухне (Рокси ужинала супом; так бы они давно ушли во вторую спальню) вспыхнул разговор о самочувствии Веха, и обе в итоге сошлись на том, что такой резкий переход с шестичасового на восьмичасовой рабочий день да ещё и двухчасовая задержка после него явились причиной упадочного и даже болезненного состояния парня. Оставив тарелку пустой и проведя языком по губам, Рокси предложила Элле прогуляться, и та охотно согласилась, уставшая от готовки и сидения дома.       Они гуляли почти два часа, успели дойти пешком до самой библиотеки, от неё, по диагонали, прошвырнулись до Центрального Городского Парка и вернулись назад в Перспективный. Молчали, говорили мало, а просто погружались в атмосферу подступавшей зимы. Погода располагала к подобного рода прогулкам, будучи, с одной стороны, мягкой и бесснежной, но с другой стороны – отнюдь не тёплой. Рокси всей душой отдавалась приятной обстановке, в то время как Элла шла в угрюмости и с серьёзным лицом. Дело в том, что сегодня она прогуляла работу в Центре Документации, и на это были свои причины. Переезд к Веху, который, по мнению самого Веха, должен был вернуть её на безболезненный и праведный жизненный путь, ничем не помог в достижении этой цели, а только усугубил внутреннее её напряжение от невозможности встречи с Ролгадом, так как отдалил её от места, которое связывало её с пропавшим мужем. Хотя внешне и могло показаться, что она от близости с Вехом потихоньку пришла в себя, прозрела и покончила с дурными мыслями о Ролгаде, о картинах с ним и о своей кончине, но то был всего лишь приступ мимолётной радости, однако никакая мимолётная радость не могла заглушить долгого, десятилетнего страдания. «Восемьдесят – и на этом всё», – вертелась навязчивая мысль у неё в голове. Разумеется, по этой причине о какой-то там работе она напрочь позабыла.       Когда Вех в субботу забирал её к себе в квартиру, она произнесла в бурном туманном недомогании, что осталось ей написать всего три портрета Ролгада, перед тем как, по её словам, «раствориться в вечности». Так вот, один портрет она завершила в первый же день нахождения у Веха, пока тот спал вместе с Рокси в послеобеденное время, и спрятала его под кровать во второй спальне. Со вторым портретом случилась весьма интересная, но в то же время до мурашек по коже история. Элла жутко торопилась с рисованием и потому не нашла лучшего времени для рисования следующей картины, чем глубокая ночь с воскресенья на понедельник. Отоспавшись несколько часов, она проснулась в половине пятого утра и принялась за работу. Мысли шли туго, руки дрожали, карандаш (сначала она делала простой карандашный набросок) не хотел слушаться, и за час только и получилось, что вывести на холст очертания лица Ролгада.       Теперь, должно быть, многие поймут, к чему было дано это предисловие. Как известно, в полшестого Вех поднялся с постели и засобирался на работу, предварительно осмотрев мамину комнату. Здесь они имели все шансы встретиться друг с другом и обязательно столкнулись бы в ночи, если бы Веха не подвела сонная слепота и если бы Элла не успела среагировать на внезапно возникшие шаги. То есть парень за спавшую маму принял торчавший над кроватью бугорок одеяла, в то время как мама пряталась за самой кроватью и молилась, чтобы он сюда не подошёл. Всё прошло для неё идеально, Вех ушёл из дома, а она продолжила трудиться над портретом в полумраке и без опаски, правда, дополнительно проверив, точно ли спит Рокси. Ну и история!       Третий портрет, оконченный на девяносто процентов, пылился в студии дизайна, и для окончания своего дела Элле оставалось захватить его, провести парочку финальных штрихов и со всем расправиться, но прежде – с жизнью… И завтра она собиралась воплотить свой безумный план, отдав Ролгаду дань памяти в виде восьмидесяти портретов и последовательно отправившись за ним. Но ничего не выдавало в ней этого плана, за исключением одно угрюмого вида, который мог возникнуть по сотне выдуманных причин: до такой степени научилась она скрывать от всех истинные эмоции и в первую очередь – от своих близких.       Вернувшись домой, женщины застали Веха ещё спавшим. Будить его не стали, расположились в соседней спальне, включили новости. По каналу новостной компании «ИнтерНьюз» верещали, видимо, ни на секунду не прекращая, про захваты Министерств Культуры и Безопасности, несмотря на то что их вертокоптер был сбит в субботу, и невольно возникала мысль о том, что директору «ИнтерНьюз» стоило бы в знак минимального протеста переменить тему. Мистер Крауди однажды уже поговаривал о возможности «посетить» (понятно с какими целями) некоторые средства массовой информации. Кто знает: быть может, вопреки нежеланию советника, он всё же разослал по новостным компаниям своих людей – «разобраться». Даже ведущие – лет тридцати мужчина и женщина в тёмных костюмах – хотя и не улыбались всей шириной своих ртов, но всё же передавали через экран энергию исключительно положительную, вследствие чего вся эта новостная картина выглядела гротескно и фальшиво.       Под конец выпуска женщина перехватила инициативу и сообщила: «Сегодняшним днём Служба Чрезвычайной Сохранности без всякого боя сложила полномочия и отреклась от дальнейшей деятельности до момента окончательного закрепления новой власти в лице представителей партии «Нарост», главой которого является до сих пор безымянный мистер Крауди. Глава Службы Чрезвычайной Сохранности – заместитель Председателя по вопросам государственной безопасности – сэр Клейн Ортон – связался с мистером Крауди, присягнул ему и заявил об отсутствии необходимости устраивать новый штурм, так как весь штат сотрудников был переведён с военного уровня готовности на мирный и проинформирован об установлении новой власти, а все несогласные с этим условием были освобождены от службы. Также Ортон добавил, что провёл беседу с Председателем в его поместье, в ходе которой Председатель сообщил о намерении провести завтра финальную речь, где он изложит своё понимание произошедшего четвёртого ноября, в последний раз обратится к гражданам и, самое главное, добровольно передаст управление страной в руки партии «Нарост» и лично мистера Крауди. Исходя из этого, все планы по насильственному захвату государственных учреждений отменяются и более не действуют. Мы с нетерпением ждём завтрашних слов Председателя, который так долго находился в стороне, не проявляя никаких признаков политической активности, и готовимся к прямой трансляции данного события».       - Это что же, получается, всё, конец старой власти? – растерянно спросила Элла, при этом не преследуя цели быть услышанной и получить ответ. В её уме прогремел настоящий праздник. Концом Правительства она ознаменовала конец и для себя самой. Услышанное стало знаком, для неё будто сама жизнь подготовила это всеобщее мероприятие, и она этому знаку верила как объективности, никак от неё не зависевшей.       - Да, судя по всему, конец… – расплылась в мыслях Рокси. Услыхав о партии, она представила себя партийным работником, парторгом, носящим определённую форму и выполняющим определённые поручения, в основном – мелкие. Никакая высшая власть её не интересовала, а просто хотелось найти себе место, пусть даже крохотное и незаметное, но которое всё-таки приносило бы пользу. Размышления заворожили Рокси, и она сидела как блаженная, с поднятыми вверх зрачками, думая о своём.

IV.

      Наступила ночь. Вех как лёг в пределах восьми вечера, так и продолжал спать не двигаясь, никуда не вставая и восстанавливая иссякшие силы. Ему снился сон, и, хотя сюжет этого сна можно было описать в двух словах, продлился он от начала и до конца спячки Веха, неимоверно растянувшись во времени, что ещё сильнее устрашало. Почему устрашало? Потому что снился Веху скандал Рокси и Эллы. Происходило действие в неизвестном месте, в каком-то парке, а на заднем плане приходился не к месту гигантский, метров под шесть высотой, сетчатый забор, который, ввиду отсутствия всякой опоры, нехило раскачивался на ветру. Было лето. На изумрудной траве расстелен коврик для пикника, но на нём ничего нет. Вех держит что-то во рту, какую-то длинную травинку, и, посасывая её, тупым взглядом озирает солнечный горизонт. Вдруг позади него – два пронзительных женских голоса. Вех оборачивается и наблюдает: Элла, с дичайшей ненавистью схватив Рокси за волосы, треплет её, как куклу, а Рокси, отчаянно вопя, в свою очередь пытается схватиться за её ногу и повалить обидчицу на землю. Вех бросается разъединять женщин, так и не понимая, с чего вдруг они набросились друг на друга, но перед его носом, из-под самой земли, неожиданно вырастает высокая сетка забора. Находясь вне себя от страха, парень вскарабкивается по забору, который кренится во все стороны, но тот растёт и растёт до самых небес, не давая перелезть на другую сторону и как бы издеваясь над ним. А тем временем пролилась первая кровь, женщины бьются уже не ради разрешения конфликта, а буквально на смерть, Рокси, находясь в захвате Эллы, что есть сил мутузит её по животу, а Элла норовит выдернуть у девушки скальп, настолько сильно она вцепилась в эти ненавистные ей чёрные волосы… Вех от безысходности спускается вниз, пытается разорвать забор и образовать в нём дыру, чтобы пролезть, но сетка становится в сто раз острее и потому с болью вонзается в руку. Это конец. Дерутся уже не тела, а безжизненные мешки, и оба вот-вот навзничь свалятся. Ситуация достигла своего предела. Вех провалился сквозь измерение, готовясь к пробуждению.       Будильник на тумбочке вывел тусклые цифры «03:27». До подъёма на работу – три часа с хвостиком. Парень вздохнул с облегчением. Сон знатно пощекотал нервы, но, к счастью, быстро позабылся. Вех согнулся, посидел согнутым несколько минут, избавился от внутреннего осадка и вернулся в лежачее состояние, перед этим перевернув мокрую от пота подушку. Больше ему до самого пробуждения ничего не снилось.       Элла проснулась в шесть утра, оделась, сложила мольберт, слазила под кровать и достала оттуда два портрета, надела на спину рюкзак, взяла палку мольберта в одну руку и портреты в другую, кое-как открыла дверь и выбежала из квартиры, даже не посмотрев в последний раз на родного сына. Её пленило маниакальное желание.       В короткий ночной период рельсобусы не ходили, и пути проверялись на предмет наличия всякого рода неисправностей, мусора и прочего. Элла в такой период не попала, за что и была награждена возможностью беспрепятственно доехать по направлению к своему дому, а оттуда – пешком, через несколько кварталов – добраться до двухэтажной студии дизайна на углу узенькой улицы. Город стоял пустым, и никто не обращал внимания на то, что подозрительная женщина, под завязку набитая вещами, с растрёпанным видом носится между домами в довольно ранний час.       Внутри студии, справа от раздвижных дверей, в своей стеклянной будке сидел седой сторож и вроде как дремал. Его стоило называть именно сторожем, а не охранником, ибо он был слишком стар, чтобы что-то всерьёз охранять, и выполнял одну простую декоративно-наблюдательную функцию. Элла впервые видела его: по выходным, когда она действительно работала в студии, в будке сидел другой, раза в два моложе старика мужчина, и с ним она даже ласково здоровалась. Ощутив движение уличного ветра, сторож тут же пробудился, встал с шаткого стульчика, неспешно вышел из будки и остановил Эллу, но, заметив у неё в руках мольберт и какие-то рисунки, он раскланялся, попросил прощения за остановку и ушёл обратно дремать. Так они и расстались, а Элла даже поговорить со стариком не успела, хотя важен ли на тот момент ей был этот потенциальный разговор? Никак нет. Она забежала на лестницу, протопала наверх, через тоненькую перегородку (огромное пространство второго этажа было для удобства разделено такими перегородками, чтобы создать нечто наподобие комнаток), открыла ещё более тоненькую, как из картона, дверцу, вбежала внутрь и, закрывшись, небрежно сбросила с себя весь груз, который ей к тому моменту успел опостылеть. Сложенный мольберт с грохотом прокатился по полу и остановился у противоположной стены.       Элле было жарко, и даже четыре открытых окна не спасли её от состояния тлеющей свечи. У неё началось помутнение, которое выражалось в резкости перед глазами и возникновении контуров у каждого предмета. Всё стало мультяшным и чересчур быстрым. Её тошнило. Пол начал менять форму. Испугавшись этого и не желая упасть, Элла примкнула к стене и прижала к себе ноги. Из глаз полились слёзы, но на душе было отнюдь не горестно, а, наоборот, свободно и облегчённо, несмотря на все галлюцинаторные эффекты. Вдруг ей стало страшно за то, что старик-сторож, от скуки желая прознать, чем она тут занимается, мог стоять возле комнатки и подслушивать. Свой страх она погасила, встав с пола, приоткрыв дверцу и оглядевшись в щёлочку, а затем и целиком осмотревшись по сторонам. Никакого старика. Кажись, он не покидал будки, а только словно включил какое-то радио: с первого этажа доносились отдалённые и приглушённые звуки мелодии. Элла вернулась в прежнее положение на полу. Подле неё, помятое по углам и слегка свёрнутое, лежало её детище – семьдесят девятый портрет. Говоря откровенно, Ролгад на нём получился некрасивым и написанным в очевидной спешке. Некоторые формы его лица были нарушены. Скорее всего, на это повлияли как сонливость художницы в момент написания, так и отсутствие должного освещения. Разочаровавшись в том, что она нарушила идеализированный образ любимого человека, Элла отшвырнула портрет, но тот не улетел далеко и остался валяться лицевой частью вниз.       Время самобичевания подошло к концу. Была пора докончить то, что и вынудило изначально Эллу посетить студию дизайна, а именно – завершить последний портрет, который был спрятан где-то здесь. По всему помещению были расставлены чужие мольберты, на лакированных тумбах лежали гуашевые баночки с различными цветами, акварель, в стаканчиках, испещрённых случайными цветными мазками, складировались кисти аккуратные и лохматые, маленькие и толстые, мягкие и жёсткие… Присутствовали, помимо этого, места со столами, на которых, на причудливых держателях, под определённым углом были закреплены графические планшеты, а напротив них – большие мониторы. Миниатюрные системные блоки пылились возле ног.       Подойдя к своему рабочему месту, ближайшему к окну, Элла села на корточки, вцепилась в кресло на колёсиках, со злостью отправила его куда подальше, чтобы не мешалось (кресло протаранило два мольберта; они, схлопнувшись, упали), рукой проникла за системный блок и вытянула оттуда свёрток – портрет. Кстати, неизвестно, к чему было столь отчаянно прятать его, да к чему было прятать вовсе: многие коллеги Эллы по окончании своих дел самовольно принимались за рисование, и это было в порядке вещей. Обнаруживалась лишь одна причина: Элла, естественно, ревновала, ревновала, как ни странно, нарисованного мужа, ревновала ко всем и обнажать своих сокровенных мыслей насчёт него ни перед кем не планировала.       Ролгад был изображён молодым, в бежевых брюках (как из давнишнего сна Веха) и серой рубашке. Одежда не соответствовала месту действия: это был скалистый обрыв, за которым шло беспросветное и непроницаемое полотно чёрного океана. В небе кружились вихреватые страшные тучи. Элла талантливо сумела изобразить их во всей своей зловещей красе. Из жуткого небесного вихря пыталась выбраться стая чаек, походившая на хаотичный шарообразный организм. Всё в этом портрете-пейзаже передавало чувства подступающего апокалипсиса, какой-то бури, долженствующей уничтожить всё живое в неизмеримом радиусе. И только взгляд Ролгада, опять же, фатальный, величественный, надменный, но не алчный и не кровожадный, – только этот сильный взгляд был способен остановить любую стихию и подчинить её себе.       Оставалась недописанной нижняя часть – подступ к обрыву и небольшая обрывавшаяся тропинка. Элла завершила её за четверть часа, ничего не выдумывая и нанося стремительные тёмные мазки гуашью по инструкции самого сердца. Конечно, давно засохшая краска контрастировала с только что нанесённой, по нижней части пронеслась видимая полоса, но это мелкое недоразумение волновало Эллу в последнюю очередь, и поэтому она его пропустила. Готово! Долгожданный восьмидесятый портрет...       Чувство свободы и облегчённости, возникшее ещё при заходе в комнатку, усилилось многократно. Её лелеяло ощущение, что она напрочь лишилась физической оболочки и трансформировалась в неосязаемую энергетическую волну. Вместе с тем Элла потеряла всякий контроль над собой. Сперва она прокатилась по длинному подоконнику, затем высунулась из окна, в слезах провопив наружу нечто несвязное, а под конец дошла до того, что целиком разгромила рабочее пространство, уронив на пол мольберты и избив их ногами (в потолок взлетел целый бумажный ворох), разбросав стаканчики с кистями и, самое серьёзное, позарившись на компьютеры, скинув со столов мониторы, разломив напополам графические планшеты и хорошенько избив системные блоки. Ущерб был колоссальный, но кого это волновало? «После меня хоть свет не гори, – думала в тот безумный момент Элла. – Они незаконно забрали Ролгада, а я незаконно разнесу их чёртов хлам! Пропади оно всё пропадом!»       Радио с первого этажа выключилось. Почуяв неладное, сторож поднялся на второй этаж и подошёл к дверце. Она была закрыта.       - Э-м, дамочка, – замялся старик, – что у вас там за грохот? Не хочу отвлекать вас от творческого процесса, но, по моему мнению, так громко рисовать – невозможно.       Сторож разговаривал с самим собой, ведь помещение давным-давно пустовало... Разгорячившись, что его игнорируют (даже самый напряжённый и вдумчивый творческий процесс он не считал причиной для столь наглого игнорирования), он с небольшой силой толкнул дверцу, и та любезно отворилась, щёлкнув хиленькой щеколдой. Невообразимый бардак, обнаруженный в комнатке, заставил старика метаться из угла в угол в поисках этой преступной разбойницы, на первый взгляд показавшейся ему доброй творческой женщиной, но её нигде не было, и она нигде не пряталась. Сторож, ругаясь всем своим гнилым словарным запасом, нагнулся к распахнутому окну, предположил, что негодяйка без всяких последствий могла спрыгнуть со второго этажа и скрыться (прямо под окнами, в маленьком дворе, как раз намело много снегу, который образовался в сугроб приличной высоты, куда можно было нырнуть и мягко приземлиться), и ринулся на первый этаж – вызывать Надзор.       Элла в действительности покинула студию дизайна путём спрыгивания в сугроб через окно, как только почувствовала малейшую угрозу. От прыжка у неё захватило дух. Она неслась в беспамятстве, обнимая трясшимися руками три портрета и боясь их потерять. Люди к той минуте повылезали на улицу, и многие могли лицезреть, как со двора на широкий тротуар выбегает шальная голова с какими-то сжатыми в руках разрисованными бумагами. Зрелище было смешным и одновременно жалким, если, конечно, знать всю подноготную этой трагичной ситуации. Эллу попытались остановить прохожие, но она разгневанно растолкала их перед собой, сохраняя при этом большую скорость. В суматохе добежав до дома, Элла поднялась свой этаж, внеслась в квартиру, закрылась на все замки, зашла в спальню, переполненную картинами, и легла на кровать головой вверх. Далее в её голове автоматически начал произноситься пусть и несвязный, но роковой монолог. Звучал он так:              «Неужели – всё? Неужели вся эта гонка – лишь для него одного? Неужели вся моя жизнь была отдана только ему? Пожалуй, так оно и есть. Плохо ли это? Ни капельки. Альтруизм, тем более альтруизм любовный, никогда не был плохим. Альтруизм извратили злые люди, которые не хотели делиться нажитым, не хотели видеть людей счастливыми, которые искали и нашли свою выходу в том, что люди конфликтуют. Хотя… являются ли мои чувства к Ролгаду альтруистическими? Не думаю. Как я ни старалась, но дотянуться до этой высшей привязанности к нему не вышло. Если бы я любила по-настоящему бескорыстно, любила по-настоящему рьяно, то я бы горы свернула, только бы найти способ воссоединения с ним. У меня такого не было, нет и уже не будет. Я провела десять лет в бессмысленном предвкушении какого-то чуда, бессмысленном в том плане, что за это время я отдалилась от Ролгада, приняла, проглотила, как наживку, официальную причину его гибели и заняла свой ум материальными ценностями. Я думала о карьере, о том, как я буду выглядеть в глазах общественности, о том, что я оставлю после себя… Нельзя было забивать этим мысленный поток. Это всё деструктивно и напрасно.       «Эпопея Ролгада» завершена. Поверить не могу. Вспоминаю давний разговор с Вешиком, в разгар которого я умудрилась сказать ему о том, что считаю себя малоэффективной художницей. Бред сивой кобылы. Не хочу нахваливать себя, но я ещё какая эффективная, а было бы вдохновение – картины бы писались одна за другой, словно на конвейере. Вдохновения мне не хватает, ибо всё зациклено и сконцентрировано на Ролгаде. Такая вот беда. Но не поздно ли думать о мелочах, о творчестве? Даже если я хотела бы жить дальше, то с этих пор не извлекла бы ни пейзажика, ни портретика, ни малюсенького логотипчика, ни набросочка! Иссякла. Довела себя. Хватит. Я сделала, что хотела, и дорога вперёд для меня закрыта.       Всё же размышляю: а если не получила бы я письма от Ролгада? Как тогда развивалась бы моя жизнь? Не знаю и предположить не могу. Но убиваться по нему и скорбеть я бы явно не стала. Я бы окончательно его позабыла, и этим я ужасна. Я не человек, а животное, которое действует не по своей воле, а по сигналам и триггерам. Пока не пришло это письмо – палец о палец не ударила. Как только прочитала – всё, переклинило меня. Это не любовь, а жалкая пародия. Порядочная женщина не утеряла бы духовной связи с пропавшим мужем ни через год, ни через два года, ни через пять, ни через десять лет, да даже через всю жизнь, когда бы смерть стояла у порога, не утеряла! А я утеряла. Я была готова смириться.       Электромобили Надзора отсвечивают своими проблесковыми маячками. Узнали по наводке сторожа, что это я устроила разгром в студии дизайна, и собираются нагрянуть не с самыми тёплыми приветствиями… Нужно поторапливаться с мыслями. Не желаю быть схваченной, арестованной и отправленной в Орган Социальной Реабилитации. Этого мне не хватало. Самый глупый был бы исход, который только можно себе представить. Переживаю и волнуюсь за моего мальчика. Переживёт ли он мою погибель? Хе-хе, не только переживёт, но и посмотрит моей смерти, моей костлявой спутнице в загробный мир, посмотрит презренно ей в глаза и своим вопиющим бесстрашием напугает её. Вех у меня сильный. Это я слабая, глупая и греховная, а Вех обладает универсальным могуществом. Он не оставил беременную в беде, приютил её к себе, утешил. Он не оставил меня в беде, когда нагрянул штурм Министерства Культуры. Он никого и ничего не оставляет в беде. Такой человек хоть и не всегда найдёт свою уникальную дорогу жизни, по которой суждено ему шагать, особенно в тяжкий период, но зато останется горд и честен в своём отражении, а если пожелает – то вовсе не станет искать никакой дороги, а прорубит эту дорогу самостоятельно. Вешик, родименький ты мой, единственный ты мой, кто остался со мной на этом нелёгком пути, я знаю и верю, что информационные волны нашего ума могут передаваться на длинные, бесконечно длинные расстояния, поэтому молю назидательно и последним потоком мысли передаю: всегда оставайся таким же добродушным и мужественным защитником, заботься о Рокси, пока её Донован отбывает срок, и даже после срока о ней заботься, а если у них ничего не склеится (так и произойдёт, предсказываю), то бери всю ответственность на себя и становись её мужем. Она – порядочная, хозяйственная девушка, несмотря на ту подлость, что с ней сотворили. А отцом, как ты знаешь, является не тот, кто зачал, а тот, кто воспитал. Будет у тебя сынок или дочурка – возлюби его или её и не проявляй какой-либо ревности. Продолжай работать во благо науки, иди по стопам своего отца и развивай послегибель. А что, вдруг встретимся мы вместе в новом мире? Не исключай такой возможности. Встретишь Ролгада, – понятия не имею, при каких обстоятельствах это может произойти, но мимо пройти не могу, – не спрашивай, где он пропадал, почему бросил семью, чем всё это время занимался и так далее. Застанешь его с другой женщиной – отнесись понимающе и скандалов не раздувай. Просто обними его и сообщи, что я ждала его и что хотя сердце моё разбито, но разбито оно не по его вине. Наладь с ним контакт. Отстранится, попросит не мешать – уйди с хорошими мыслями, и никаких злобных помыслов. Что-то я о плохом да о плохом. Не поступит так Ролгад! Это были рекомендации на крайний случай. А узнаешь, что давно погиб, что его письмо мне было ошибкой, чёрным юмором неизвестно от кого – тогда помяни добрым словом и вперёд, к своему прекрасному будущему. Оно тебе обеспечено. Я буду помогать тебе своим возвышенным присутствием, только если сама не отправлюсь в адские недра земли. Шелохнётся лишний листочек на дереве – значит, добралась до тебя до любимого…»       В руках тряслись таблетки, много таблеток, буквально целая картонная коробка, наполненная скопленными за несколько лет лекарствами, слабыми и сильными, от головной боли и для сосудов, свежие и давно просроченные. Неприятную сцену, как непрерывно шла в организм одна пилюля за другой, пропустим за ненадобностью. Коробка, разумеется, не опустела до самого дна, но ряды баночек и упаковок заметно поредели, а многие опустошённые упаковки валялись на полу.       Элле почти сразу поплохело, началась сильнейшая тошнота, а в желудке загорело так, словно его стенки отслаивались и превращались в гигантские дыры. Женщина стонала, нет, надрывалась и вопила от самой сильной боли, что ей приходилось когда-либо испытывать. Нижней части тела она уже не чувствовала, будто бы эта часть всегда существовала с ней в раздельности. Не так она себе представляла свои последние минуты, совсем не так! Растворение в вечности происходило наяву и отнюдь не было красивым сочетанием слов.       Надзор реально прибыл по адресу Эллы с целью арестовать преступницу. Двумя электромобилями был перегорожен выезд со двора, и ещё два подъехали к подъезду. Надзорщиков было чрезмерно много, и создавалось впечатление, что здесь проходят антитеррористические учения бойцов. Слишком много сил было задействовано на вызволение нечастной женщины, а виной этому послужил говорливый сторож, который в трубку диспетчеру Надзора наговорил такой неурядицы, выдуманной и невыдуманной, что в конечном счёте диспетчер был вынужден отправить три отряда надзорщиков из нескольких районных штабов. Надзор в принципе к тому времени был расформирован и находился в состоянии не могущественного государственного правоохранительного органа, а какой-то жалкой мелкой полувоенной конторки, собранной по частям и плохо функционировавшей, но это уже другая тема для разговора (просто стоит знать, что главаря Надзора устранили, а на его место никого поставить не успели).       - Вы точно уверены? – спрашивал у старика командир одного из отрядов. Они оба находились в отдалении от остальных, в темноте арки, между электромобилями. Командир говорил медленно, громко и отчётливо, чтобы сторож всё правильно понял, и повторял слова. – Она захватила заложника? У неё в квартире может находиться заложник?       - Не может, а так и есть! Последние зубы отдам, если солгал! Вы видели бардак в студии? Один человек физически (старик вложил в это слово всю звонкость своего кряхтящего голоса) не способен устроить такой погром! Клянусь: там происходила драка! Они валялись друг на друге, били, перекатывались по полу, роняли мольберты… Я всё время слышал какие-то стоны, какие-то странные звуки, и моё терпение лопнуло, когда начался настоящий грохот.       - Ваши слова противоречат сообщениям очевидцев. Когда она шла по улице к своему дому, то никаких людей рядом с ней, а уж тем более под насильственным её сопровождением не было. Что она, дралась с кем-то, а потом вдруг этот кто-то взял да испарился?       - Она ведь и убить могла, мистер, – продрожал старик, – а тело могла оставить лежать на дворе студии.       - Никакого тела, уважаемый, – отреагировал на эти слова командир. – Надзор успел прочесать окрестности студии дизайна, в том числе и двор. Преступница была одна, и это становится неопровержимым фактом. Так кто же, по-вашему, находится у неё в заложниках в квартире?       - Кто угодно! Родственники! Прошу вас, будьте аккуратнее, когда начнёте заходить в её квартиру! – Сторож выдохся и побледнел лицом. Он уже сам не понимал, что говорит, ибо был потрясён, но целиком и полностью уверовал в наличие в квартире женщины некоего заложника.       - Это мы уже сами разберёмся, аккуратнее или неаккуратнее. Присядьте на бордюр и отдохните. – Командир не то что был зол на старика, так как всё-таки понимал его неадекватное старческое состояние, но ему было тягостно оттого, что он зря потратил время и не получил никаких ценных сведений.       Надзорщики под руководством командиров заняли третий этаж. Вооружённые одними пистолетами, они готовились по команде вскрывать дверь и вихрем вноситься внутрь, но раздавшиеся изнутри душераздирающие крики порушили их планы. Начались неспокойные переговоры:       - Что такое? Убивают? Плевать на команды, Гэри, вскрывай дверь, мы заходим.       - Никак нет. Дожидаемся приказа.       - Вы слышите? Боже, да там кого-то режут! Крики нечеловеческие!       - Что нам делать?       - Выйдите с командирами на связь.       - Гэри, если ты не вскроешь эту долбанную дверь, то я вскрою её твоей тупой башкой! Живо!       - Командир-1, мы слышим громкие крики изнутри, предположительно крики заложника. Просим дать добро на начало штурма.       - Так точно, немедленно начинайте. Всё по тактике: первый отряд забегает как можно глубже в квартиру, второй и третий отряды прикрывают сзади. Вперёд! Помните о заложнике, не повредите его.       - Гэри, ты слышал приказ. Действуй!       Гэри провёл некоторые манипуляции с замком, после чего пнул в область замка ногой, и дверь открылась. Первая тройка надзорщиков ворвалась в квартиру и разделилась по комнатам. В комнате, заполненной растениями, которые начали подсыхать и сворачиваться в жёлтые комки, никого не обнаружилось. На кухне – тоже пустота. Оставалась спальня, откуда и распространялись крики. Все девять человек столпились у входа. Пятерых пришлось прогнать на лестничную клетку, чтобы не путались под ногами. Четвёрка вошла с пистолетами наготове, без всякого предупреждения и крайне непрофессионально, ведь всегда при удержании заложника применялись переговоры, различные уступки и смягчения, чтобы минимизировать вероятность ранения или убийства жертвы, чтобы и без того затруднительная ситуация не обрастала лишними нервами и так далее.       На полу корчилась полуживая Элла, и, понятное дело, никакого заложника рядом с ней не находилось. Поняв, что они допустили непростительно глупую ошибку, надзорщики разошлись, а потом и разъехались, прихватив с собой сторожа для составления дела. Остался один их электромобиль вместе с двумя сотрудниками, которые вызвали медицинскую службу и затем сопровождали Эллу до больничной койки.       Несмотря на то что Элла в тот момент выглядела беспомощной и даже не могла пошевелиться, никто не собирался отменять её преступного положения. Её доставили не в Центральную Городскую Больницу, до которой было гораздо быстрее добираться, а в пригородное малоэтажное больничное зданьице, и при этом положили её не в общую палату, где было светло и чистенько, а в самый дальний угол крохотного отделения при Органе Реабилитации, огороженного решётчатым проходом. Запах в углу стоял неприятный: за стенами проходили канализационные трубы.       Женщине сделали промывание желудка и поставили капельницу, но с недопустимой задержкой по времени. Врачи копошились в районе обычных палат и потому в палату тюремную не совались. Только молоденькая девушка в расстёгнутом медицинском халате сновалась по коридору, находя время и для основной своей области работы, и для дополнительной. Напротив входа в палату, на предоставленном ему стульчике, сидел надзорщик в тёмно-бирюзовой фуражке и ждал, пока товарищ принесёт ему из ближайшего пункта питания чего-нибудь попить. Он бы и сам сходил проветриться, но таково было правило: в обязательном порядке контролировать отделение при Органе Реабилитации минимум одним сотрудником. Приходилось сидеть и глазеть на то, как безжизненно лежит на койке Элла.       Вернулся второй надзорщик, весь в снегу. Снегопад наступил внезапно и рьяно разбрасывался липкими хлопьями. В руках у вошедшего перекатывались две баночки ягодного сока. Именно такие раздавались у Веха в Центре Послесмертия.       - Спасибо. – Сидевший в фуражке забрал одну баночку себе, вскрыл её и глотнул. Ему не понравилось, он сморщился. – Фу, что за гадость ты мне принёс? Так и знал, что надо было тебя оставить, а самому прогуляться и взять что-то нормальное. На, держи. Пей сам, мне перехотелось.       - Хорошо, я выпью. Если бы ты пошёл вместо меня, то ничего другого не нашёл бы. В двух столовых – одни эти банки в качестве напитков, правда, есть и с другими вкусами…       - Разве витаминизина нет?       - Сказали, больше не производят. Я тоже сперва его хотел взять.       - Чего? – возмутилась фуражка. – Всегда же производили, а сейчас что произошло?       - Не знаю! Хватит донимать меня глупыми вопросами! Устройся на производство и выясни сам, почему перестали производить!       - Не ори. Видишь, наша пациентка спит.       - Она точно спит? Вроде глаза у неё открыты. И на нас смотрят. Может, не будем обсуждать в её присутствии?       - Думаю, она всё равно ничего не поймёт. Устроила разнос в студии дизайна, прибежала домой и нажралась таблеток. С чего бы это?       - В странное время живём. Осуществляются метаморфозы на наших глазах. Что-то внутри людей меняется. Тебе так не кажется?       - Эх, ещё как кажется. А ещё мне кажется, что виноват во всём – либерализм. Он у нас хоть и не провозглашён в качестве официальной идеологии, но всё к нему стремится. Мы утратили чувство коллективного, чувство всеобъемлющего. Теперь в силу вступают новые установки: превосходство личности над обществом, превосходство свободы над здравым смыслом и прочее. Ты думаешь, отчего повысился процент курения, процент наркомании, процент протестного потенциала, особенно среди молодых людей? В людях проснулась болезнь! Желание неконтролируемой свободы поведения! Вот захотела она, – надзорщик указал ладонью на Эллу, – захотела она разгромить место своей работы, захотела и сделала. Не призадумалась ни на секундочку над своим поведением! На вид – взрослая женщина, а в мозгах – болезнь. Болезни надо лечить…       - И что ты предлагаешь?       Вместо ответа на вопрос фуражка продолжила речь о либерализме:       - Идеология свободы тем выгодна, что объединяет граждан всех сортов, профессий и вовсе взглядов. Например, что предлагает коммунизм? Власть рабочих. Кому коммунизм выгоден? Только самим рабочим, но никак не управленцам, ибо хотя приход коммунизма и гарантирует изменения рабочей среды, но зачастую эти изменения идут вразрез интересам верхушки. Уменьшение рабочего времени, повышение зарплаты, профсоюзы, защита прав… Невыгодно! Идём далее. Что у нас дальше? Традиционализм, монархизм. Что они предлагают? Традиционную власть верхушки. Кому выгодны? Королям, приближённым, дворянам, рабовладельцам. Но не крестьянам, не труженикам и не подавляющему большинству в целом. И не фанатам прогресса.       Либерализм же обладает уникальной хитрой особенностью маскироваться в других идеологиях, проникать в них и затуманивать умы ничего не понимающих в политике людей. «За всё хорошее против всего плохого» – вот главный принцип либералов, а техническую часть этого принципа, то есть методы его осуществления, они отвергают, отстраняют от себя и передают управление методами третьим лицам. Идеология свободы предлагает каждому индивиду, неважно, простому ли рабочему или царю, безнаказанно выйти за некоторые пределы, ранее недосягаемые. Другими словами, хорошо жить начнут все: обыватели получат больше личных прав и свобод, предприниматели получат больше свобод для своей деятельности, а власть имущие получат свободу абстрагироваться от государственной службы и начать набивать свои карманы материальными ценностями. Самое забавное то, что ни одно из трёх перечисленных звеньев (народ-элита-власть) ввиду своей временной свободолюбивой слепоты не сможет разглядеть, как живут другие звенья и что происходит выше или ниже них в этой несложной иерархии. Народ будет кичиться какими-то своими правами и грызться исключительно сам с собой. Элита в это время будет выкачивать из народа ресурсы (включая и человеческие) и паразитировать на них. Власть же будет иногда стучать элите по башке, чтоб не переусердствовала и делилась награбленным, но тоже продолжит гнуть линию собственного обогащения. И это – самая простая схема либерализма, объяснённая буквально на пальцах! В жизни всё гораздо сложнее, намеренно сложнее, дабы никто и ничего не сумел осознать. Даже власть, даже самая верхняя ступень!       Люди не готовы к свободе и, что удручает более всего, не будут готовы к ней никогда. Так уж получилось. Мы слишком зависим от биологических механизмов, наша психика легко ломается под воздействием внешних факторов, мы банально грешны, в конце концов! Человечество убивает, ведёт войны, обманывает, стремится к богатству денежному, но не духовному, уничтожает мозг наркотическими веществами, забывает подвиги предков, человечество ненавидит, тщеславится и потому неминуемо самоуничтожается. Метод кнута и пряника – единственный рабочий способ вразумить человека и сделать его послушным. Так было, так есть и так будет. Ничего не изменится, пока мы не эволюционируем в более совершенный вид, который сможет преодолеть физиологические рамки и будет созидать, вершить новые идеалы.       - И что ты предлагаешь? – переспросил, как робот, надзорщик, с одной стороны воодушевлённый речью своего товарища, но с другой стороны – не нашедший в ней чего-то притягательного лично для себя.       - Предлагаю? Вылечить болезнь свободолюбия и с помощью выздоровевших людей выстроить новое тоталитарное государство, такое, какого свет ещё не видел. Тоталитаризм нарочито был искажён либералами до неузнаваемости, на него навешали сотни неправдоподобных ярлыков, якобы это устаревшая рабовладельческая человеконенавистническая мясорубка. Нет, не бывать этому! Тоталитаризм – в первую очередь бдительность, коллективная ответственность за дальнейшее общественное развитие. Каждый гражданин друг за другом присматривает, каждый гражданин учится любить коллектив, в котором он очутился, учится самоконтролю и дисциплине. Многие противники тоталитаризма в качестве некоего обоснования своих идей приводят суждение, что власть будет обладать неограниченной монополией на жизни людей, убивать всех налево и направо, публично казнить неверных на площадях и бесноваться от чувства полнейшей безнаказанности. Спешу разочаровать. Во-первых, разделять власть и население – грубейшая ошибка. Управление страной и её структурами осуществляется только народом, в противном случае это называется захватом власти извне и требует срочного решения. То есть в высоких кабинетах будут сидеть не какие-то полубоги, спустившиеся к нам с небосвода, а всё те же представители народа, своим умом и своими силами (или силами поддержавших их людей) добравшиеся до управления. Отсюда сразу вытекает второй пункт: во-вторых, разделять тоталитаризм и демократию, не допуская возможности их объединения – грубейшая ошибка. Кто сказал, что эти два понятия не могут друг с другом сосуществовать? Мы видели массу примеров в истории, когда люди жертвовали своими правами, облекаясь и облекая страну в одеяние тоталитаризма, но тем не менее продолжая ей управлять.       - Мысль хорошая, но не думаешь ли ты, что полученная власть вскружит властителям голову? Ведь сколько раз это происходило!       - Не вскружит. При создании определённых общественных регуляторов власть не ускачет далеко вперёд от людей. Нижняя ступень будет контролировать среднюю, средняя – верхнюю, верхняя – самую вершину. А мы, – фуражка сменила тему, – а мы, дружище, займём с тобой места посерединке, станем шестерёнками в этом новом государственном тоталитарном устройстве и заживём, заживём-то как, во сто крат лучше прежнего! Око за око, зуб за зуб, будем смотреть, будем следить друг за другом и перенимать друг у друга только положительные черты!       - Господи, сними фуражку и расстегни куртку, а то, я смотрю, тебе дурно стало от жары и духоты.       - Свободный тоталитаризм, Свободный тоталитаризм! – скандировал надзорщик. – Пойду подышу свежим воздухом. И вправду голова разболелась. Садись на моё место, сиди и следи за пациенткой.       - И чего за ней вообще следить? Она лежит неподвижной мраморной статуей и глаз с меня не спускает. – Фуражка уже удалилась из отделения. Сидевший на стульчике разговаривал сам с собой. – Ну что ты смотришь на меня, заблудшая душонка? Ляг спать и восстанавливайся, живо! Может, прав мой приятель? Объелась свободы? Перенасытилась свободой? Кошмар. Давай, отворачивайся от меня, смотри в стену и думай над своим поведением, а то мне не по себе от этого прожигающего взгляда. Ты понимаешь что-нибудь? Осознаёшь моё присутствие? Эх, бесполезно. Смотрит не моргая. Доктор тебе не нужен? Выглядишь паршиво. Такую в Орган Реабилитации не заберут, по крайней мере пока не восстановишься…       Элла последний раз вдохнула земной воздух в два часа дня, спустя почти четыре часа предсмертного нахождения в тюремной палате. В полдень ей стало намного лучше, как это обычно бывает у тех, кому пора отправляться в последний путь. Единственным чувством, охватывавшим её на протяжении тех мучительных часов, был жгучий стыд. Ощутив лёгкость своего состояния, она душой и телом уверовала в то, что выживет и продолжит существовать в этом мире, но вера в жизнь одновременно добивала и разъедала её внутренности. Как она, вернувшись обратно домой, в привычные для себя условия, будет смотреть людям в глаза? Если вернётся в студию дизайна, то как к ней будут относиться коллеги? Как к больной, безусловно, как к больной преступнице, наглой и с чёрствым нутром. Нет, она туда не вернётся: слишком тяжело реабилитироваться в их глазах, почти что невозможно. Будет работать в одном Городском Центре Документации… Или её и оттуда вышвырнут, потеряв к ней доверие? Да, вышвырнут, ещё как вышвырнут, осмеют с позором на глазах у публики, потреплют, как куклу, унизят хорошенько и выбросят на улицу. Всё, останется безработной, а там, вследствие нехватки рабочих часов, поставят её против воли или следить за роботами в Субботнюю Уборку, или распределять по отсекам посудомоечной машины грязную посуду в столовой.       Но больше всего Элла переживала за разрыв отношений с сыном. Она и так заварила эту кашу, затеяла этот жалкий цирк со своими чувствами, картинами, деструктивными желаниями, переездами с одной квартиры на другую, и Вех для неё всё делал, ни разу не выказывая перед ней собственной слабости, но последний шаг с таблетками мигом перерезал нить их дальнейшего общения. С Веха хватит. Он ещё молод, ему ни к чему эти материнские мытарства и хождения по мукам. Узнав о том, что родная мать сделала с собой, он немедленно огородит её от себя и оставшуюся жизнь проведёт от неё вдалеке, не вспомнит её и ни разу не пожалеет. Вех достаточно натерпелся, Вех достаточно жалел людей. Жалел Донована, но тот предал и его, и Рокси, жалел маму, пытался помочь ей, но мама отвергла его помощь и тут же побежала глотать таблетки. Вех отныне зачерствеет, думала Элла, обратится в жестокого, прямолинейного, с тугим характером мужчину, утеряет способность понимать своих близких и в попытке стать одиноким волком окончательно одичает. И всё это – из-за неё.       В свои последние минуты она бесшумно хрипела, стараясь произнести самое тёплое слово в её жизни – имя своего мальчика. И, хотя на выходе получалось не имя, а невнятное дребезжание, Элла была уверена, что всё сказала правильно. В глазах появилось очертание маленького светлого личика, которым был наделён Вех, и в нём до мельчайшей детали сохранились все присущие ему черты. Даже неприятная приплюснутость на лбу отразилась в голубом предсмертном видении. Элла еле-еле дотянулась до небесного силуэта рукой (а может, ей банально грезилось, что она это делала), свалилась в глубь сознания, отъединилась от жизни и больше в неё не вернулась.       Девушка в халате зашла проведать состояние пациентки через пятнадцать минут после её смерти, и протяжный, но негромкий писк аппарата удостоверил девушку в том, что Элла умерла. Прибежали другие врачи, констатировали смерть и, отсоединив тело от капельницы, на каталке побыстрее увезли его на нулевой этаж, в морг.

V.

      Вех о фатальном утреннем происшествии не знал и не догадывался. Проспав практически половину суток, он, с помятым лицом и в ослабленном состоянии, пошёл на работу и отработал свои законные восемь часов, но по просьбе Барна Вигеля снова задержался на лишний часик. Причиной задержки явился не сбой серверов, как вчера, а непонятное скопление на седьмом этаже каталок, стульев и иных предметов мебели. Барн объяснил это скопление тем, что произошла путаница во время перетасовки для подготовки к собранию. И опять сотрудники на этаже по «невероятному» стечению обстоятельств преждевременно покинули Центр, и опять вся надежда оставалась только на Веха. Вех хитроумно ответил на просьбу просьбой:       - Сказано – сделано, директор, но у меня есть встречное желание. Я наведу порядок на этаже, но только при условии, что вы откроете для меня склад медикаментов, где я кое-что для себя возьму.       - Так не пойдёт. Говори, что конкретно тебя интересует.       - Успокоительные для мамы.       - А-а, – махнул рукой Барн, – бери, сколько нужно… Погоди, мама? А что с твоей мамой такое? Нервы?       - Типа того. Я думаю, ей стоит пропить одну баночку, и она вернётся в норму.       - Понятно. Вот, забирай ключ. Можешь не возвращать, это дубликат.       - Большое спасибо!       - Не за что. Передай маме, что я желаю ей скорейшего выздоровления. Извини, что не выйдет у тебя попасть на собрание, но, как я вчера сказал, ничего нового для тебя там сказано не будет.       - Как-нибудь переживу.              Парень отправился развозить и разносить каталки и мебель по этажам, а Барн поднялся в свой кабинет и позвонил Ролгаду.       - По словам твоего сына, Элла плохо себя чувствует и нервничает. Вех хочет взять ей таблеток. Что думаешь по этому поводу, Ролгад?       - Чёрт, это, наверное, от моего письма ей вскружило голову. Не надо, не надо было ничего писать, я сотворил полную глупость! – прошипел Ролгад. – Короче, Барн, слушай: нынешняя обстановка позволяет мне приехать в город где-то через месяц, перед новым годом. Беру слова назад: я могу и хочу встретиться с Эллой и Вехом и по возможности вывезти их куда-нибудь подальше, ближе к своим рукам. Они ничего не узнают о нашей организации, разместятся в обычном двухэтажном домике на берегу озера, будут любоваться рассветами и закатами, в то время как я буду спокоен за их состояние и всё проконтролирую.       - А Босс разрешит? Ты же понимаешь всю степень опасности, которой подвергаешь нас, сближаясь с родственниками?       - Я слишком много корпел над работой в организации, слишком многим пожертвовал ради неё, отдал своё тело и душу в бессрочное владение. Босс даст добро, это вопрос времени. Он знает меня и уважает мою преданность. Но если вдруг не согласится, то я приму его вердикт без лишних слов и никогда более не трону ни Веха, ни Эллу, и делай ты с ними что хочешь.       - Делать что хочу? Звучит заманчиво, но я не из тех тупоголовых маньяков, что бросаются на своих жертв при первой же возможности. Я – страстный потрошитель.       - Такие ещё хуже, нежели тупоголовые маньяки. Тупоголовый нашкодит громко – и схватят его на месте. Вред минимальный. Но ты будешь хитёр и труслив, и людей от твоих рук пострадает гораздо больше, и поймают тебя, как только оклемаются от дурмана, который ты успеешь распространить на всю округу.       - Ладно, ближе к делу. Что делать с Вехом? Если ты хочешь увидеть паренька в хорошем состоянии, то, я понимаю, мне стоит отказаться от дальнейших притеснений?       - Кто сказал? Выполняй свою работу, но, повторюсь, без лишнего увлечения. Несмотря на моё желание забрать Веха к себе, мне он нужен не умным смельчаком, а измученным, голодным и, желательно, бестолковым мальчиком. Так легче будет его дрессировать. Мы же не хотим раскрыть перед ним всех наших тайных карт? Нет. Лично я хочу изредка видеть его физическую оболочку перед своими глазами, чтобы душа не напрягалась, а только пела. На внутреннюю составляющую Веха мне всё равно.       - Сделаю, как всегда, по высшему пилотажу. Терзать я умею. Он у меня второй день в Центре пляшет сверхурочные! Захочу – и с рабочего места сходить не будет! Даже в туалет не пущу!       - Тебе бы в ад с такими идеями – грешников в котле варить. Прощай… А-а, забыл сказать! Проследи за Вехом, чтобы он не пропадал с радаров до моего приезда. Конечно, не двадцать четыре часа наблюдай за ним в бинокль, а просто будь поосторожнее. Держи его в ежовых рукавицах. За Эллой следить не надо. Всё, жди новостей под новый год. И не названивай мне каждый день! У нас здесь не дамские разговорчики, а серьёзная волна для срочных переговоров. Увидимся.       Освободив руки от планшета, Барн потянулся к тумбочке под столом и, разворошив кое-какие документы, достал из-под них закупоренную прямоугольную бутылку с узким горлышком. Он изъял пробку, наклонил бутылку и присосался к ней с таким увлечением, с каким новорожденные дети присасываются к материнской груди. Горькая жидкость спиральной воронкой залилась ему в горло. Напившись, он оставил свой напиток в покое, затолкал пробку в горлышко, спрятал бутылку в тумбочке, встал с кресла, прошёлся по кабинету в возвышенном, возбуждённом расположении духа и напоследок сладко ухмыльнулся, выпятив порозовевший подбородок.       Вех возвращался домой. Работёнка с мебелью задержала его в Центре не настолько долго, как вчерашнее устранение неполадок на серверах. В руках он держал цилиндрической формы упаковку успокоительных, которую впопыхах захватил со склада медикаментов. Его сладостно завораживало осознание того, что после получения мамой заветного лекарства её жизнь облегчится, перестанет плестись по задворкам и сделается насыщенной, а вдобавок к маминому выздоровлению улучшатся жизни и многих других людей. Ничто не предвещало беды. Вех углубился в счастливые мысли настолько, что уже представлял, как та старая квартира недалеко от Министерства Культуры возвращается обратно государству, как Элла оставляет весь свой негатив позади и вконец переселяется ближе к сыну, как радуется этому окончательному переселению Рокси и как ярким пламенем вспыхивает их новое существование, полное мечтаний и надежд. А уж кто будет над ними править и каковой будет современная политика, придут ли к государственным рычагам бандиты с мафией или народные освободители с приготовленными для врагов кулаками, будут ли они соблюдать законы или станут безнаказанными богами – до этого нет никакого дела. Пока среди людей разрешены любовь, поддержка со стороны ближних и вера в будущее, пускай правители делают что хотят, а народ что с ними, что без них выживет и справится. Не будет любви – огрубеет. Не будет поддержки – оскотинится. Не будет веры – остановится в своём могучем прогрессе и иссохнет на перепутье жизненных дорог.       В квартире Веха застигла ошеломительная тишина и пустота. Ни мамы, ни Рокси. Так как раннее пробуждение далось Веху тяжело, то он с утра не заглядывал в мамину спальню и вообще не мог себе представить, что Элла покинула дом и куда-то ушла на час до его подъёма. Но Рокси утром точно находилась на своём месте: она ещё спала, когда Вех уходил на работу. У парня в голове пронёсся успокаивающий вывод: «Видимо, ушли гулять». К тому же Вех заметил отсутствие маминого мольберта во второй спальне и в своём заключении утвердился ещё крепче, прибавив к прогулке Эллы с Рокси то обстоятельство, что Элла, по всей видимости, захотела порисовать на свежем воздухе.       Из еды ничего приготовлено не было, но Вех и так есть не хотел, поэтому сел коротать время за телевизор. По неимоверному везению попал прямиком на прямую трансляцию речи Председателя, о которой доселе не слышал ни слова. Поначалу он хотел переключить на другой канал, придерживаясь своего обещания не лезть в политику, но облик Председателя его взбудоражил и вселил таинственную необходимость послушать речь до самого конца. Председатель имел такой образ и внешний вид, который первым создастся в воображении, если произнести страшное словосочетание «Большой Брат»: крупное лицо, острые глаза, над которыми висят вечно нахмуренные брови, и короткая полосочка густых усов над сжатыми губами. Причёска – седая и громоздкая, подходящая под форму квадратной головы. Выряжен был Председатель в облегающее серое пальтишко, а под ним носил пиджак. Вопреки своей схожести с лидером Океании, обладал он мягким и в некоторой степени услужливым характером. Правил страной двадцать шесть лет, власть не узурпировал и был (до недавнего времени) у граждан в почёте.       Председатель находился на Центральной Площади, самой большой и знаменитой площади в городе и даже в стране. За его спиной покоилось ампирное Здание Правительства с вывешенными вдоль его стен тоненькими, но высокими красными флагами. Они были приспущены и уныло смотрели вниз, качаясь на зимнем ветру. Качались на ветру и серые волосы Председателя. На него была статично направлена одна большая камера, возле которой с двух сторон установили освещение: на улице, пусть и в самом сердце города, всё-таки было темно.       «Приветствую вас, дорогие жители, – начал зачитывать с телесуфлёра Председатель. Текст для выступления писал наполовину он, наполовину помощники мистера Крауди. Слова выходили из его уст громкими и отчётливыми, но чувствовалась в речи и некоторая сбивчивость. – Этим вечером я последний раз обращаюсь к вам, находясь на высшей государственной должности. Принятие решения об отречении было наполнено многочисленными размышлениями, но со временем я осознал, что событие подобного масштаба, случившееся при моей власти, должно неумолимо влечь за собой исключительно мою ответственность, а не чью-то ещё. Я искренне сожалею о спровоцированных кинопремьерой беспорядках. Я плачу над умами совсем юных детей, которые присутствовали на показе, и плачу над тем, что с этими неокрепшими умами стряслось после увиденного. Я раскаиваюсь в замалчивании и игнорировании нашей общей печальной проблемы, раскаиваюсь в бездействии, в несвоевременном и непонятном абстрагировании от государственных дел. И только одному я рад – народу, то есть вам всем. Противопоставив себя сглупившей правительственной системе, вы молниеносно дали ей отпор и добились жёсткой, но справедливой смены руководства. В такой народ хочется верить до самого конца, несмотря на то что я предал его. Под эгидой партии «Нарост», которая берёт управление в свои руки и отныне становится во главе страны, вы добьётесь гораздо больших успехов, нежели чем со мной. Мистер Крауди, прошу выйти ко мне!»       Тёмно-зелёный пиджак возник из-за спины Председателя. Мужчины обменялись рукопожатиями, мистер Крауди учтиво улыбнулся.       «Господин Крауди, – продолжал пока ещё действовавший лидер, – примите в знак передачи в ваши руки высшей должности ключи от Здания Правительства, а также от кабинета Председателя. На столе в кабинете вы найдёте все необходимые инструкции и принадлежности для работы. Начиная с завтрашнего дня, вы полноправно войдёте в свою должность, и все федеральные и региональные государственные структуры окажутся под вашим полным контролем».       «Благодарю, господин Председатель, – начал мистер Крауди. – Я ценю вашу безотказность и готовность к прямому сотрудничеству в ходе кардинального изменения структуры власти. Двадцать шесть лет правления – большой срок, но любому сроку приходит конец, особливо после такого громкого инцидента, и я думаю, что вы это и сами прекрасно понимаете. В любом случае в глазах народа вы запомнитесь и останетесь фаворитом. Но умалять размах преступления, имевшего место произойти в вашу эпоху, я по очевидным соображениям не могу, поэтому – прошу в петлю!»       «В петлю?» – воскликнул Вех, уткнувшись в экран.       Камера медленно повернулась на девяносто градусов и зафиксировалась на самодельной деревянной виселице с высокой платформой. В сердце столицы, где обычно гуляли люди, дамы с детьми и туристы, теперь стояло это чудовищное орудие убийства и дожидалось головы Председателя в своей толстой петле. Невероятно! Председатель освободился от пальто, освободился от пиджака, бросил всё на землю и остался в белой рубашке, успевшей насквозь вспотеть и покрыться серыми пятнами. Он поднимался на платформу по скрипучим ступеням, а мистер Крауди остался стоять снизу и словесно подгонял его: «Мы не могли просто так вас отпустить, заполучив силу и поддержку. Казнь главы государства – высшая форма волеизъявления народных масс, высшее их желание на данный момент. Разозлив трудящихся, будьте готовы к обратному эффекту в свой адрес. Так будет правильно и для вас, и для нас. В процессе отправления на тот свет, когда ваши шейные позвонки не выдержат и с хрустом переломятся, скрестите пальцы за нашу судьбу, попытайтесь замолить свой смертный грех!»       Председатель протянул шею в петлю и приготовился. В качестве последних слов он прохрипел безголосо, будто с воспалённым горлом: «Новое поколение сошло с ума, нам нужно было их припугнуть, чтоб не вышло беды… но мы всё усугубили… простите». Деревянный люк под его ногами провалился, он упал вниз, сломал себе шею и повис, мёртвый. Прямая трансляция завершилась, на экране выскочили разноцветные помехи.       Вернулась Рокси, одна, без Эллы. Уходила в привычной зимней одежде, а вернулась одетой в шинель цвета хаки, плотные чёрные колготки и туфли на среднем каблуке. Почти как настоящая солдатка. Волосы – в пучке. Выше локтя, на шинели – белая намотанная повязка с чёрным названием «Нарост». Вех, оторопев, чуть не потерял сознание.       - Ты чего? – лучезарной улыбкой встретила его девушка. – Ах, понимаю, ты не ожидал встретить меня в таком виде. Я же тебе ничего не рассказала. Ну ничего, сейчас всё расскажу, только позволь мне раздеться.       Оставшись в одной белой блузке, Рокси начала рассказывать, не обращая внимания на растерянность Веха, который ходил за ней ручным пёсиком и ни на шаг не отставал:       - Вчера вечером, когда ты уже спал, я смотрела телевизор: в новостях сообщалось о том, что власть переходит из рук Председателя в руки «Нароста». Я заинтересовалась и замечталась о работе в партии. Это и полезно для восстановления страны, и подходит для беременной меня. Ближе к полуночи я с твоего компьютера зашла на их сайт (они успели сделать сайт) и по заявке обратилась за работой. Мне тут же ответили и пригласили явиться в полдень на коротенькое собеседование в Министерство Культуры: там у них расположился главный штаб. Я прошла собеседование, оно было совсем простым, и стала членом партии, а по должности – партийным организатором. Ты рад за меня, Вех? Как на мне хорошо смотрится форма! Нравится?       - Я рад за тебя, и форма на тебе хорошо смотрится, – повторил за Рокси Вех, – но ты уверена, что «Нарост» – это действительно то, что тебе нужно? Главарь «Нароста» буквально секунду назад казнил Председателя в центре города, и всё это действо попало на экраны телевизоров! Ро, мне кажется, новая партия более жестокая, чем наш бывший управленец.       - Ублюдок заслужил. Мне в штабе выдали всю правду. Он хотел запугать жителей, чтобы самоутвердиться и властвовать как можно дольше. С катушек слетел. Вех, мы всё время жили в неправильном мире, но с приходом «Нароста» всё изменится. Не само по себе, конечно же, изменится, а нашими руками и мозгами. А без жестокости на первых этапах, к сожалению, не обойтись. Око за око, зуб за зуб.       - И в чём заключается твоя организаторская работа?       - У меня много дел: оформление документов, участие в партийных мероприятиях, но основное моё дело на данный момент – подготовка к выборам. Ты знал, что в это воскресенье пройдут выборы, которые должны будут закрепить легитимность «Нароста» и мистера Крауди?       - Не знал. Мне не хватает времени, чтобы что-то узнавать…       - Теперь знай. Можно будет принять участие как в ближайшем выборном участке, так и с помощью Сети. Я буду следить за выборным участком Перспективного района. Ты придёшь?       - Схожу, – равнодушно отозвался Вех. – Об одном тебя прошу, Ро: не подвергай себя опасности, следи за собой и за всем, что тебя окружает. Если нравится работа – работай, я не осуждаю твоего выбора, ибо понимаю, как невыносима повседневная тягомотная рутина.       Они поцеловались и пошли на кухню. Будучи в одурманенном состоянии от разговора с Вехом и от всего, что успело произойти за этот насыщенный день, Рокси только сейчас обнаружила, что мама Веха отсутствует дома, и попыталась уточнить об этом у парня прямым вопросом.       - Вообще-то я хотел у тебя спросить, где она, – парировал Вех. – Придя с работы и не застав вас обеих дома, я подумал, что вы вместе ушли гулять, причём мама ушла с мольбертом.       - Никуда я с Эллой гулять не ходила! – побледнела Рокси. – Я с полудня и до вечера пробыла на новой работе.       - Верю, верю. Значит, куда-то одна ушла… а утром ты её видела, Ро, когда проснулась к собеседованию?       - Нет, не видела. Я быстро позавтракала, помылась и побежала на рельсобус.       - В спальню её не заглядывала?       - Нет, зачем?       - Мало ли.       Прождали час, два. Скоротали время просмотром одной комедии, которую Рокси скачала в фильмотеке ещё в день штурма Министерства Культуры и которая капельку приукрасила смутное настроение молодых людей.       - Мне кажется, она решила съездить в свою старую квартиру, – предположила девушка уже во время титров.       - Не исключено. Но на весь день? Что ей там делать столько времени? О боже, как бы с ней опять не случилось опасного приступа любви к Ролгаду. Это может иметь дурные последствия. А я только раздобыл для неё таблеток…       - Она мне рассказала однажды о своей любовной трагедии. Ты сам веришь в то, что твой отец – жив? То загадочное письмо, отправленное от его имени на почту Эллы…       - Я больше ни во что не верю, Ро. Ни в хорошее, ни в плохое. Под вопросом только Бог: верить в него я не хочу, но отрицать его – не могу. Я не агностик, а скорее апатеист. Мне безразличен Бог. Есть он – хорошо, пускай витает в небесах; нет его – хорошо, пускай люди сами ищут верный путь, пускай сами себе протаптывают тропу жизни. Всё, что по вере выходит за рамки Бога – глупость и трата сил. Зачем верить в то, чего пока или нельзя доказать (опять же, за исключением высшей силы, ибо одна высшая сила объективно и вечно недоказуема), или что само собой, без чьего-либо влияния докажется в будущем? Верой мы предельно усложняем наше и без того сложное существование. Вот встречу я отца, увижу его фигуру, услышу его голос, прикоснусь к его телу – и тогда, конечно, разрешу вопрос, жив ли мой отец или нет. И никакой лишней веры, никаких неоправданных надежд, никаких иллюзий.       - Вера помогает людям… – простенько сказала Рокси.       - Но только до того момента, пока эта самая вера не разбивается о жизнь, о жизненный реализм. Как только разбилась – всё, эффект помощи оборачивается депрессией, стагнацией в двойной силе, и жить становится в два раза горше, чем до начала веры. В доказательство сказанному есть куча примеров. Моя мама – один из них. Она была готова позабыть о Ролгаде, она уверилась в его официально зафиксированном самоубийстве цианистым калием, в его смерти, но некое письмо разубедило её и плюнуло в лицо всем её внутренним установкам. И покатилась она по наклонной со своей «Эпопеей Ролгада». В моём понимании идеальная вера (коль уж решил верить) – это отнюдь не прямолинейная и железобетонная убеждённость, а наоборот – постоянно перепроверяемая и переподтверждаемая вещь. Даже бесконечно живая вера в Бога обросла религиями, писаниями, догмами и постулатами, которые должны меняться и редактироваться, но никто почему-то не желает этим заниматься. А ведь люди – далеко не идеальные существа, в особенности люди древние. Пытаясь интерпретировать до невозможности неописуемую всемогущую сущность, они, в попытке приоткрыть завесу мироздания, могли совершать (и совершали!) ошибки. Что и говорить про более приземлённые, житейские аспекты веры в нашей жизни?       Кончив говорить о вере, Вех и Рокси, и самому себе пообещал назавтра отправиться к старой квартире и отыскать маму, если, конечно, она не вернётся до завтрашнего вечера. Сил куда-то отправляться сейчас не нашлось.       Сбыться обещанию было не суждено. Во второй час после полуночи под дверью очутился Келли, о котором давненько не было новостей, в шляпе и без очков. Покрасневшие старческие глазки выражали сожаление, но он пришёл не с той новостью об Элле, о которой можно было по ошибке подумать, а кое с чем другим. Келли долго стучался в дверь и с досады, что никто ему не открывает, уже подумывал уходить прочь, но Вех пробудился, живо вышел из спальни в коридор, открыл дверь и перехватил его.       - Я войду? Это не срочно и не столь важно. Можешь прогнать меня, Вех, если хочешь. Мне больше не к кому идти.       - Заходите, – вежливо пригласил Вех войти. Он включил в гостиной свет и провёл надзорщика к креслу. – Что у вас в столь поздний час? – вылетела забавная рифма.       - Двое суток назад меня уволили из Надзора. Сначала прилетела анонимная жалоба, в которой описывалось, что я якобы «дезинформирую население», а добил меня прямой письменный указ начальника Районного Центра. Я стар. Я мягкотел. Я игнорирую обновлённый устав. Так написано в указе! Слово в слово! Представляешь? Двое суток назад меня уволили из Надзора. Двое суток я не сплю. Смириться не могу.       - Подождите, – попросил помедленнее парень, вытирая сонные глаза руками, – подождите. Что за обновлённый устав такой? Мне интересно. И почему вы его не соблюдаете?       - А вот с этого всё и начинается. Мир сошёл с ума, приятель! Сменилось руководство страны, и тут же полетели головы, вернее, полетели немножко ранее этой ротации, но сути это не меняет. Начальника штаба – поменяли! Начальника Районного Центра – поменяли! Окружного начальника – поменяли, городского поменяли, всех поменяли! Стали переписываться документы. И каковы же пункты нового устава? Гасить всех без исключения. Серьёзно, так и написано, только в более смягчённой форме. Что было раньше? Коммуникация, прямой контакт с преступностью, упор не на насилие, не на гигантские тюремные сроки, а на ре-а-би-ли-тацию, на выстраивание причинно-следственных связей между человеком и преступлением. Помнишь пример со стрижкой травы и выдиранием корней? Теперь ничего этого нет! Газонокосилку заменила огромная острая коса, которая выкашивает всё и вся налево и направо. К людям, по своей сути не представляющим никакой угрозы, врываются с оружием, заламывают руки, а чуть что – самое малейшее неповиновение – стреляют на поражение. Помнишь, как Донован с Элтоном накурились здесь у тебя? Я пришёл с миром, без всякой агрессии, пришёл восстановить справедливость и прежде всего спасти вас, молодых проказников, от сворачивания на кривую дорожку. Если бы я тогда руководствовался новым уставом, то, во-первых, дверь была бы немедленно выбита, в квартиру влетели бы злые дядьки в обмундировании и заковали вас всех в наручники, избили, отвезли бы в штаб, а там – неизвестно что вас ожидало бы. Чуешь разницу?       - Чую. Не понаслышке знаком с нынешними порядками Надзора. Когда… когда Донована арестовали в квартире-притоне, хочу вам признаться, я тоже находился там. Постойте-постойте! Я был не с ними, я ничего не принимал, а пришёл за Донованом. Нужно было срочно вызволить его оттуда по кое-какой причине, это долгая история. У Надзора там целая операция была. Выломали, забежали… Короче, еле ноги сделал из этого чёртового места.       - Вот оно как, оказывается, имело место быть.       - Надзор сейчас не может не быть жестоким. Вы взгляните, что творится за окнами, прямо у нас под носом. Председателя, почти три десятилетия управлявшего страной, загоняют, как собаку, в петлю и вешают на Центральной Площади. Где такое видано? Это всё – часть одного плана. Жестокая кинопремьера, жестокие беспорядки, жестокие захваты министерств, жестокие казни… Всех ожесточили. Но зачем?       - Слышал про повешение. Натуральные фашисты. Нелюди. Но самое горькое – за ними идёт народ.       - Нужно пожить, чтоб всё понять.       - Я не собираюсь жить в таком дерьме, – сурово утвердил Келли, и в руках его засверкал короткоствольный револьвер. – Ни секунды не желаю так жить. Я своё отжил.       - Подождите! Стойте! – встрепенулся Вех, с испугом наблюдая, как Келли игриво перебрасывает оружие из одной руки в другую, из ладони в ладонь. – Что вы задумали?       - Служебный малыш, – не отвечал на вопрос Веха Келли. – Такие лет двадцать как перестали использоваться в Надзоре. Лежат, пылятся. Успел стащить из оружейной до увольнения.       - Только не в моей квартире, – заплетающимся языком промямлил парень.       - И не намеревался. Жить не желаю, а всё же на пару дней хочется остаться в этом мире. Последний аккорд, так сказать. Я ухожу, Вех. Извини за беспокойство.       - До свидания… Лучше пойдите выспитесь и со свежей головой всё переосмыслите! Не стоит…       Через две недели Вех ненароком узнал, что Келли застрелился из этого самого револьвера в своей квартире, но обсуждать это было ещё рано: бывшего надзорщика, пока ещё живого, необходимо было спровадить из квартиры, чем парень и занялся. За дверью, возле входа, стояла группа посторонних лиц, четверо человек в длинных синих парках, бывших частью медицинской формы, с нашивками в виде красных крестов. Заблокировав своими телами проход, они не позволяли Келли выйти в общий коридор, пока тот на них не ругнулся.       - Это ваши ребята, Келли? – подивился Вех. Как-то слишком много гостей наплыло к нему почти что в два часа ночи.       - Нет. Судя по форме, фельдшеры. Должно быть, адресом ошиблись: ты ведь не болен и никого не вызывал, верно? Ладно, я пойду, а ты с ними один разберись. Прощай.       Келли уехал на лифте. Вех остался наедине с загадочными посетителями.       - Вы – Вех Молди? – спросил у него один из них. Все они выглядели как под копирку, и выяснить, кто именно говорил, не представлялось возможным.       - Да, да. Послушайте, я не вызывал службу. Вы из медицинской службы?       - Почти. Из медэкспертизы. Ваша мать, Элла Молди, умерла вчера в четырнадцать часов девять минут от сильнейшей передозировки лекарственными препаратами. Самоубийство. Извиняемся за позднее время, так уж вышло и ничего от нас не зависело. Вы приглашаетесь на ознакомление с результатами экспертизы, а также на осмотр трупа. Южная Пригородная Больница №3. Местоположение есть в Сети. Морг работает с семи утра до семи вечера. Успейте до пятницы, в пятницу – отправка в крематорий.       Вех упал в обморок. Упал он ещё на словах: «Ваша мать умерла», но по-прежнему мог слышать и потому дослушал фразу медицинского эксперта до конца. Сердце его необратимо раскололось на половинки, затем на четвертинки, на восьмушки и так далее до самой бесконечности.