528Hz

«Как ни крути, когда больно — болит».

Следующие несколько дней Чонгук чувствует непроходящее давление в груди, он такого не ожидал. Он не ожидал, что первое серьёзное чувство в его жизни заставит испытывать страшную боль. Боль — это неплохо, ведь если не больно — не живёшь. Но сейчас Чонгук слишком ярко ее ощущает. Он может позвонить Чимину или ответить на его звонки, открыть сообщения, но эта защитная реакция у него с самого детства: когда больно, нужно куда-то исчезнуть. Желательно сразу, чтобы не давили на больную мозоль. А мозоль без сомнений больная, потому что каждое прикосновение Чимина огнём горит на теле. Бежать от проблем — единственное, что Чонгук умеет хорошо, даже сейчас вместо того, чтобы просто поговорить, выяснить все, он избегает. Рано или поздно ему придётся выслушать все, что скажет Пак по поводу их идиотской связи, которая, как кажется Чону, для старшего была лишь глупым развлечением, но не сейчас. Сейчас все ощущается слишком, и это заставляет омегу, который и так в этом мире, как оголенный нерв, чувствовать себя ещё хуже. — Будешь? — Чонгук предлагает Хёнджину, который сидит лестницей ниже на спортплощадке, шоколадный батончик. Хёнджин голоден, потому что последние деньги спустил на новую рубашку. Старая запачкалась чем-то в автобусе и не отстиралась, а ходить с коротким рукавом в этот холод, совсем невесело. Блондин нехотя кивает и принимает батончик, сразу открывая. — У меня ещё есть, — зачем-то говорит Чон, видя, с каким аппетитом ест парень, а потом вдруг усмехается чему-то своему и обхватывает голову руками. — Как мне всё надоело, — эта фраза так хорошо описывает внутреннее состояние Хёнджина, что хочется просто провалиться сквозь землю, потому что ту усталость, которая навалилась на Хвана в последнее время, просто невозможно вынести. — У тебя есть секрет? — вдруг спрашивает Чонгук, и Хёнджина эта неожиданность заставляет почувствовать что-то неприятное в груди. — Есть, — отчего-то честно отвечает блондин, сворачивает фантик от батончика и оглядывается по сторонам в поисках урны. На несколько ступеней выше сидит Феликс в спортивной форме и беспроводных наушниках. Хван тяжело и недовольно вздыхает. Он тоже недавно купил беспроводные, от оригинала не отличить, но это паль, и звук все время неожиданно в них пропадает, так бесит, что хочется кричать. А у Феликса, наверняка, оригинальные. Чонгук своим тупым заунывным поведением все настроение портит, и Хёнджин, у которого сегодня состояние хуже, чем просто паршивое, поднимается на ноги и перепрыгивает через ступени, неожиданно оказываясь совсем близко к Феликсу. Он плюхается рядом и выдёргивает наушник из его уха, тут же вставляя в своё с издевательским вопросом: — Что слушаешь? — это настолько очевидно, что блондин просто ищет повод доебаться, что Феликса от противности ситуации начинает подташнивать. Он молчит и демонстративно отворачивается, поставив локоть на колено и подперев кулаком подбородок. — Не хочешь говорить? — на этот раз голос Хёнджина звучит иначе, практически не издевательски, может даже заинтересованно, будто просто спрашивает, а они двое — старые приятели. Но Феликс знает Хёнджина, поэтому ему очевидно, что это иллюзия. Все, что делает этот омега — обман. По своему гадкому поведению они с Чонгуком похожи, но если Чон прост, как две копейки, то понять мотивы Хёнджина намного сложнее. Хотя Феликсу все это надоело настолько, что он даже разбираться не хочет, пусть будет, как будет. Если кто-то возомнил, что может портить ему жизнь, пусть будет так, вечность это не продлится. И Феликс, абсолютно уверенный в том, что справедливость рано или поздно восторжествует, позволяет себе ничего не делать, а потоку времени все расставить по местам. — Не хочу, — спокойно отвечает юноша и поворачивает голову в сторону, неожиданно оказавшись лицом к лицу с Хёнджином. Как-то уж слишком близко, настолько, что чувствуется запах орешков после шоколадного батончика. — Отдай наушник, — он вытягивает ладонь вперёд, на что Хван усмехается и качает головой. Этот парень просто непробиваемый. Хочется сломать его, но не получается. И невозможно догадаться, почему не получается, вроде достают его знатно, да так, что странно, как этот паренёк до сих пор на стены не лезет. Многое, оказывается, можно выдержать. И как скоро он сдастся и начнёт истерить, закатывая громкие скандалы? Долго осталось до того, как он встанет на колени и будет умолять? — А если не отдам, что сделаешь? — голос Хвана снова приобрёл эти издевательские нотки, Феликсу неприятно находиться рядом, и ситуацию не спасает даже то, что от Хёнджина очень приятно и тепло пахнет. По-родному. С самого первого дня запах этого омеги чувствовался едва уловимо, но в последнее время отчетливо, ярко. Если бы блондин не был таким гадким ублюдком, Феликс посмел бы зарыться пятерней в его волосы, помассировать кожу головы, чтобы на пальцах точно остался аромат цитрусов. Интересно, как быстро бы он выветрился с кожи? Фел бы засыпал, приложив пальцы к носу, настолько ему нравится эта свежесть в природных феромонах Хвана. — В таком случае, можешь оставить себе. Я куплю новые, — безразлично отвечает Ли и поднимается на ноги. Он не замечает, как до побелевших костяшек Хёнджин сжимает в кулаке снятый наушник. Как же его выбешивают эти лёгкие выражения о деньгах, которые лично ему достаются с огромным трудом. Тяжело находиться в обществе людей, которым все достаётся по щелчку пальцев. Спустя пару часов после инцидента, Хёнджин уже сидит в кабинете доктора, ожидая вердикт. На прошлой неделе снова пришлось сдать анализ на гормоны, потому что течка задерживается почти на три недели. Хван никогда не занимается сексом без резинки, тем более в течку, но на всякий случай тест сделал четыре раза в разные дни. Отрицательный. Значит, снова проблемы со здоровьем. Это все порядком поднадоело. Низкий порог чувствительности был лишь вершиной айсберга, и пусть анализы не показывали ничего страшного, всего лишь незначительный дисбаланс, Хван чувствовал себя плохо. В последние пару недель у него значительно снизилась работоспособность. Тело было ватным, все время хотелось есть, особенно сладкое. — Что там? — Все в порядке, — отвечает мужчина, поправив на носу очки. — Как давно у тебя был половой акт? Хёнджин трёт ладони друг о друга, задумываясь. — Уже примерно три недели прошло, может месяц. Что-то не так? Я сделал несколько тестов, я же не жду ребёнка? — Не ждёшь, — кивает мужчина и снова просматривает бумаги. — Расскажи, как обычно проходят твои течки? Симптомы. Почему ты в принципе обратился к врачу в первый раз, что тебя насторожило? Хёнджин поправляет волосы и кусает пухлую губу. — Вообще, как Вы знаете, у меня очень низкий порог чувствительности, и это основная причина. Течки у меня самые обычные, если честно, они не вызывают у меня никаких проблем, я могу принять подавитель короткого действия и даже прийти в школу. Никаких болей, жидкости, хлещущей через край… ничего такого, что описывают мои знакомые. — Просто у тебя такие анализы… — мужчина поправляет халат на плечах, — будто тебе лет тринадцать, и ты в предверии первой течки. Нам нужно будет обязательно понаблюдать тебя, возможно, у тебя был гормональный сбой, который не выявили анализы, а сейчас твой фон потихоньку восстанавливается. Это было бы здорово, я назначу ещё анализы и витамины. Начни принимать сегодня же. Если течка не начнётся в ближайшие две недели, приходи, будем вызывать таблетками. Хёнджин согласно кивает, благодарит доктора и покидает клинику. Он заказывает витамины через приложение на имя деда. Половина придёт по льготам бесплатно, другая половина с хорошей скидкой. Хван надеется, что на этой неделе получит зарплату, и сможет оплатить и домашние счета, и своё лечение. А сейчас ему вновь хочется есть, безумно хочется, поэтому он наскребает мелочь на автобус и чуть раньше начала смены едет в ресторанчик, чтобы перекусить. За последние две недели Хёнджин похудел почти на два драгоценных килограмма, и сейчас его цель — набрать их снова. В Макдональдсе недорого, поэтому после получения аванса он планирует питаться исключительно бургерами. Стройное тело любому идёт, но самому Хёнджину кажется, что он уже чрезмерно истощал. Где-то в глубине души худоба — комплекс для него. Словно напоминание о том, что он не обычный подросток, который приходит домой, где после школы его ждёт тёплый обед, а парень, которому необходимо выживать, тащить на себе больного деда и дом и пытаться учиться, чтобы не остаться официантом на всю оставшуюся жизнь. Иногда Хван ненавидит свою беспробудную амбициозность и просит себя умереть пыл, но он уже так многого достиг, что просто не простит себе, если остановится, хотя иногда все хочется бросить, смириться с тем, что есть и не пытаться достичь большего. Хёнджин встряхивает окрашеные волосы, пытаясь прогнать мысли из головы, и прислоняется к окну в автобусе, он включает музыку в наушниках, расслабляется и мечтает о дне, когда сможет не переживать обо всей этой ерунде. Руки омега держит в карманах ветровки и перекатывает между пальцами наушник Феликса, который остался у него. Мыслями блондин снова возвращается к этому лупоглазому недоразумению, и ему не хочется признавать, но есть ещё кое-что, что он хотел спросить у доктора, но так и не смог озвучить: он очень хорошо чувствует природный запах Феликса. Настолько хорошо, насколько не чувствовал никого и никогда, даже альф, с которыми спал. Все они пахли почти одинаково с едва различимой разницей, а вот Феликс пахнет приторно и кофе. Хёнджин бесится, потому что помимо прочего, однажды он едва ощутимо, когда находился слишком близко, почувствовал что-то странное… возможно, это следует назвать бабочками в животе, но проблема в том, что Хёнджин в силу своих физиологических особенностей никаких насекомых внизу живота обычно не ощущает. А то воспоминание, пусть и бледное, но все же существует, хотя Хван пытается делать вид, что ничего не было, но ведь было, и это не могло показаться… Вообще, все, что связано с Феликсом, до противного странно, от этого хочется причинить ему ещё больше боли, ещё больше страха, цеплять и цеплять, пока сам не сдастся. Хёнджину трудно понять себя, чаще он просто не пытается, но Ли… хочется знать о нем больше. Хван достаёт из кармана мобильник и через одноклассников без труда находит соцсети ненавистного омеги. И все именно так, как он представлял: ярко, красочно, наполнено улыбками, потому что по Феликсу видно, что иначе он не может, он соткан из этого света, который ослепляет глаза, но которого так отчаянно хочется избежать, потому что Хван привык ко тьме, и его слишком слепит. Однако интерес сильнее, и омега пытается не задумываться о причинах того, почему его в принципе интересует другой омега. Интересует по-особенному, так, как никто до него не интересовал. Все ребята, которые раньше попадали под его горячую руку, становились неинтересны уже совсем скоро. Хёнджину хочется знать, что даёт Феликсу столько силы и воли, и полистав фото брюнета, понимает, что может лишь завидовать тому, что видит: Феликс, Виктор и незнакомый взрослый альфа, должно быть, отец Ли, выглядят слишком мило и прекрасно. Настоящая образцовая семья. Это не семья Хван, где больной дед, отец-пьяница и тиран и папа, которого Хёнджин даже не помнит. Тошно от себя становится почти сразу, и Хван блокирует телефон, откладывая его обратно в карман. Интересно, что чувствуют такие, как Феликс? И почему он до сих пор не заложил их с Чоном своим прекрасным родителям? Очевидно, что те при деньгах, они могли бы решить проблему, но Феликс бездействует? Боится сделать хуже? Или что-то другое за этим стоит? В последние дни Чонгук никуда не ходит, после школы уже бывает дома, вот и сегодня он по обыкновению лежит спиной на кровати и в очередной раз повторяет параграф по биологии. Голова плохо усваивает информацию, ему приходится прогонять один и тот же абзац несколько раз, чтобы хорошо ответить и получить высокий балл. Прошлую контрольную он пропустил из-за того, что был отстранён, поэтому сейчас всеми силами зарабатывает оценки. Иногда он останавливает себя, пытаясь разобраться. Это стало происходить недавно, возможно, после того случая с Чимином, но он начал задумываться о том, что же будет с ним дальше. Он хорошо учится, много раз повторяет параграф, ходит на дополнительные, буквально живет учебой, но почему? Как получилось так, что он, будучи ребёнком из богатой семьи, только и делает, что учится, не видя жизни вокруг? Поначалу все было из-за Намджуна. Когда папа с младшим братом уехал, Чонгук только-только пошёл в первый класс. Заниматься ребёнком было некому, поэтому Намджун видел своею обязанностью следить за тем, как выполнялись уроки. Тогда Чон не имел права на ошибку, потому что тут же получал подзатыльник от старшего. За помаркой в тетради следовал грандиозный скандал и ближе к третьему классу, когда Чон, наконец, привык к учебе, он просто научился не ошибаться. Его тетради были настолько идеальными, насколько это возможно. Почерк Чон отрабатывал в специальной прописи, и несколько раз писал задание на черновике, прежде, чем списать в беловик. Он был намуштрован за первые два года обучения на лета вперёд, и сейчас учеба была той привычкой, от которой было невозможно отказаться. Фантомный страх по-прежнему преследовал омегу, и он не мог лечь спать даже с одним не дописанным в тетради словом или одной невыученный строчкой стихотворения. Чонгук не знал другой жизни, кроме школы, одноклассников, которые бесили, на которых он вымещал зло и раздражение, Чонгук не знал, что можно после уроков гулять, не знал, что можно купить что-то вкусное, поесть вместе, не знал, что кто-то может приготовить домашнюю еду и вкусно накормить. Теперь Чонгук знает и чувствует себя ужасно от мысли, что все это куда-то исчезло. Он потерялся в свете, который дал ему Чимин и тут же отобрал, а так хочется вернуть все назад, но Чонгук избегающий тип личности, ему лучше оставаться в неизвестности, чем человек, который ему так нужен, скажет что-то ужасное, что разобьёт ему сердце. Тэхен, возвращаясь домой, по привычке заглядывает к брату в комнату. Они обмениваются улыбками, и альфа валится рядом, на вторую половину кровати, прикрывая глаза предплечьем, и ощущая, как болит каждый сантиметр тела. — Устал? — интересуется Чонгук, убирает учебник в сторону и подвигается к Тэхену, укладываясь головой на его плечо. От Тэхена пахнет его природным запахом, и Чонгук чувствует расслабление в объятиях брата. Они часто ссорятся и не понимают друг друга, но Чон не представляет жизни без него, они вдвоем — семья, и больше у них никого нет, как бы грустно это не звучало. — Да, немного. Эти китайцы меня сведут с ума, я ещё должен скинуть им отчёт о продажах, а меня уже будто парализовало. Чонгук смеётся и приподнимается. — Сделать тебе чай? Что-нибудь приготовить? Чонгук готовит редко, в основном самые простые блюда, но Тэхену нравится это больше, чем заказная еда. — Пожарь яйца и поставь чайник. — Будет сделано! — Чон сползает с кровати, плетётся в сторону кухни и сразу принимается за дело. Тэхен подходит чуть позже, когда уже все готово, его мышцы настолько затекли от сидения за компьютером, что ощущение, будто вот-вот треснет напополам. Он уже в домашнем костюме, свежий после душа, с едва влажными взлохмаченными волосами. В руках у него большой альбом с фотографиями, который он кладёт на стол, а потом усаживается. Чонгук ставит перед братом тарелку и вопросительно косится на альбом. — Это что? — Намджун принёс, сказал прислуга нашла, когда разгребали кладовку в доме. Удивительно, что он не выкинул его, а привёз. Обычно все, что касается подобного рода вещей Намджуна не впечатляет, и он довольно холоден к любому проявлению эмоций. Чонгук тоже садится за стол. Есть он не хочет, ограничится чаем и пожуёт под него печенья, которые купил позавчера в магазине рядом со школой. — Сейчас подобное уже не в моде, — продолжает Тэхен и проводит широкой ладонью по лицевой стороне альбома. — Сейчас все фотографии хранят в телефонах, а раньше распечатывали, берегли. — Не похоже на то, чтобы этот альбом берегли, — усмехается омега, поводив губами из стороны в сторону в своей привычной манере. От вида этого у альфы невольно бежит мороз по коже. Ненавидит, потому что так Джин любит делать, и ассоциации, связанные с этим, раздражают глаза. — Сядь поближе, — стараясь выкинуть вновь нахлынувшие мысли об истинном, просит мужчина, и Чонгук подсаживается, передвигая за собой чашку с чаем и держа печенье в зубах. — Я люблю времена, когда мы жили все вместе. Отец напрягал, зато твой папа потом жалел и готовил нам что-то вкусное. Это было традицией: когда отец наезжал на нас, твой папа всегда нас жалел. Даже Намджуна, несмотря на то, что тот с самого начала дал ему понять, что не хочет видеть в доме. — Намджун с самого начала был немного… экстра? — не зная, какое лучше подобрать слово, неуверенно говорит Чон и сжимает свободную руку в кулаке, потому что под кожей вдруг начинает неприятно покалывать. Почему-то так происходит всегда, стоит вспомнить старшего брата. Синяки от прошлого его визита уже полностью прошли, но до сих пор не по себе, и будь воля Чона, он бы больше никогда в жизни с Намджуном не сталкивался. — Это было после смерти папы, — начинает Тэхен и трёт лицо руками. — Намджуну потеря далась тяжело, и я думаю, что он до сих пор не может простить отцу, что тот не сделал все, чтобы его вылечить. Наши родители стали общаться, когда папа был ещё жив, ты же знаешь об этом? — И Намджун думает, что это усугубило состояние? Тэхен усмехается и качает головой. — Да, он до сих пор так думает, но это слишком детская позиция, это была глиобластома, он бы все равно не справился. Конец был очевиден, но ребёнку нужно кого-то обвинить в том, на что он не в силах был повлиять. Ненависть к твоему папе переросла все возможные границы. В конце концов, ему удалось убедить отца, что твой папа плохой человек. Я помню, какие жуткие скандалы были на почве ревности, а Намджун подливал масла в огонь. Отец обожал твоего папу. Иногда мне кажется, что если бы он не уехал, возможно, отец мог бы даже убить его, чтобы после развода он никому другому не достался. — Кажется, нам не повезло с роднёй, — усмехается Чонгук и внимательно начинает рассматривать фотографию, когда Тэхен открывает альбом. — Я говорю это к тому, чтобы ты перестал на папу злиться. Это было правильное решение. Он не хотел оставлять нас сиротами, не хотел, чтобы мужчина, которого он любил, перешёл черту. Отец был невменяем, Намджун все это пламя разгонял, предоставляя мнимые доказательства. Все было бы спокойнее, если бы не он. Даже сейчас в компании невыносимо работать. Он умеет устроить весёлую жизнь, да так, что мы все воем от ужаса. — Ты не думал, что должен сам возглавить компанию? — Чонгуку становится прохладно, возможно из-за открытого в зале окна, а может от воспоминаний, и он непроизвольно ёжится, чувствуя мурашки по всему телу. На фотографиях они все ещё счастливая семья. Четверо детей: двое омег, двое альф, счастливые родители. Чонгука тошнит от несправедливости, он бы сказал, что ему больно, но это больше не похоже на боль. Детская обида? Да, пожалуй, да. Как-то Чон пытался анализировать все, что с ним происходит и просто пришёл к выводу, что он злопамятный. Хорошо это или нет — сам до сих пор не понял, но суть одна: он не может забыть всего, что произошло. Ни предательство папы, ни холодность отца, ни грязные выходки Намджуна, ничто из этого. Он бы с радостью накричал на папу, рассказывая, как ужасно ему жилось после его ухода. Он бы вложил все силы, чтобы причинить боль Намджуну, дать ему понять, что все то, что он вытворял с маленьким ребёнком, коим Чонгук был все это время, просто недопустимо. Ощущение безнаказанности этих людей, рождают внутри Чонгука чувство, с которым он не может совладать. Оно больше любви, больше благодарности, больше света, оно похоже на бесконечную тьму, и Чон уже настолько привык, что даже не думает, что тень, поглотившая его с головой — это плохо, это нужно вырвать из груди. Следующая страница альбома полностью заполнена фотографиями младшего из них. У Чона неприятно екает в груди и он проходится пальцами по родным чертам. Это настолько неправильно и ужасно, но сейчас он даже представления не имеет, как выглядит его младший брат, встретит на улице — не узнает. — Я скучаю по нему, — перебирая старые фотографии, хрипит Чонгук. — В детстве мне не приходилось тревожиться о том, что у меня нет друзей, потому что был он, и мы были, как одно целое. Как ты думаешь, мелкий хоть иногда вспоминает о нас? Тогда ему было всего пять. Есть ли вероятность, что он ещё помнит о нашем существовании? — воспоминания о младшем брате всегда причиняют боль, особенно сейчас, когда Чонгук стал старше и уже лучше понимает, что произошло тогда. Тэхен двигается и обнимает брата, кладя голову на его плечо. — Думаю, иначе и быть не может. Ты знаешь, я не говорил тебе, но я изо всех сил стараюсь найти мостик, который приведёт меня к твоему папе и мелкому. Но пока безрезультатно. Чонгук взъерошивает волосы и утыкается лицом в свои колени, которые подтягивает на стуле — дурная привычка. — Не хочу видеть папу. Не хочу ничего знать о нем. Тэхен… неужели ты не чувствуешь этого? Неужели только я чувствую, как это несправедливо? Вы не одной крови, но он воспитывал тебя с восьми лет, и ты тоже звал его папой. Тогда почему из нас троих он забрал только Ёнбока? А как же мы? Получается, что мы ничего не значили? Никогда? Тэхён молчит. Он будет рад убедить Чонгука, что все иначе, и папа любит его, но Чон, который узнал вкус предательства слишком рано, отказывается принимать эти слова за чистую монету. Они сидят вместе ещё какое-то время, вспоминают смешные эпизоды из прошлого. Тэхен съедает свой импровизированный ужин, Чонгук допивает чай, а потом оба расходятся. Младший идёт доучивать биологию, старший переодевается в спортивный костюм, влезает в кроссовки и выходит из квартиры. Его уже несколько дней тянет выпить, но пить при Чонгуке не хочется, поэтому он спускается в бар, который располагается с другой стороны их элитной многоэтажки. Здесь он сможет немного выпустить пар, расслабиться и домой вернётся, как раз тогда, когда Чон будет уже спать. Уютное тёмное помещение вмещает не так много гостей, но сегодня практически полная посадка. Тэхен оглядывается по сторонам, замечает свободный столик и двигается прямиком к нему. Молодой официант подходит сразу, предлагает барную карту, но альфа отказывается. Он заказывает двести грамм текилы и тарелку устриц, которые всегда использует, как закуску с тяжёлым алкоголем. С тех пор, как произошла та встреча с Сокджином и его омегой, Тэхен спит плохо. Ему снова снятся кошмары, связанные со школой, лицо Чимина, которое теперь отчетливым пятном стоит перед глазами, а ещё осознание того, что эти двое делят одну постель. Почему это так задевает? Ему лучше бы сосредоточиться на работе, на компании, на Чонгуке и его учебе, попытаться устроить свою жизнь, найти омегу, завести семью, детей… Почему он тратит время на то, что думает о том, как Чимин жил все эти годы после того случая? Почему тратит драгоценные минуты на мысли о Джине, которого и так давно вычеркнул из жизни. И почему в груди так больно и тянет неприятно? — Я просил, чтобы за мной оставили этот столик, тебя не предупредили? — голос альфы такой знакомый и тёплый заставляет Тэ сесть на сидении ниже и буквально вжаться в диван. У них с Джином не только истинность одна на двоих, у них одна извилина, один мозг, одна жизнь. — Никто не сказал. Я хотел выпить. Сокджин хмыкает и садится напротив. Он выглядит слегка помятым, но при этом в дорогущем костюме, мечта любого омеги. Это Чимину вознаграждение за все, что пришлось пережить. Джин хороший, Джин лучший. Тэхен абсолютно в этом уверен, потому что Джин умеет все: он поддержит, он поможет, он спасёт, он утешит, он рядом, когда его не зовут, но когда он очень нужен. Точно, как сейчас. — Можем выпить вместе, если ты не против. Как старые приятели. Они так редко друг с другом разговаривают, что от этой неловкости у Тэхена начинают мелко подрагивать руки, и он не уверен, что это хорошая идея, но сбегать тоже не хочется, разве они не живут жизнью обычных соседей? — Можем, отлично, — голос звучит поникше, Сокджин замечает это сразу, ему хочется до альфы дотронуться, но он не позволяет себе, просто смотрит, изучает его лицо, обводит зрачками, зависает на родинках, на едва заметных ниточках морщин. В каждой линии… черт, Джин видит за что любить Тэхена в каждой линии его тела. Джин успел заказать пиво ещё до того, как отлучился в туалет, и Тэхен бесцеремонно занял его место. Другому альфе приносят алкоголь потяжелее, и это заставляет Кима удивленно вскинуть брови. — Проблемы? — Не все пьют только тогда, когда проблемы. Я просто хочу расслабиться. — Так и до алкоголизма недалеко, — смеётся альфа и украдкой поглядывает на то, как Тэхен выпивает рюмку, запрокидывая голову. Ему хочется прикоснуться к выпирающему кадыку, провести пальцами по шее. У них все могло бы быть и давно, могло быть и счастье, и любовь, и секс, но для Тэхена «это» — ненормально. Он не берет в расчёт то, что так решила природа, а значит все в порядке. Он думает лишь о том, как будет выглядеть в глазах своих знакомых, коллег. Думает, о том, что скажет старший брат, что подумает Чонгук. Разве может быть это настолько важно по сравнению с самоощущением в этом мире? Это больно. Безумно больно, черт возьми. — Как Чимин? Джин пожимает плечами. — Я был удивлён, когда узнал, что вы одноклассники. Как-то раз, когда Чимин был у меня, он уже видел тебя мельком, но тогда сказал, что вы не знакомы. А сейчас вот что получается. Вы бывшие? Этот вопрос застаёт Тэхена врасплох, и он поднимает удивлённый взгляд. — Нет. Мы просто дружили. Он что-то тебе говорил? — Нет, я пытался расспросить его, но он молчит и ни слова не говорит. Будто уже забыл о том, что вы одноклассники. Почему вы перестали общаться? — Мало какие одноклассники общаются после выпуска. Мы не стали исключением. Просто потерялись друг для друга. Джин, который в полной мере чувствует своего истинного, особенно в непосредственной близости, четко понимает, что тот обманывает. Это его забавляет. — Весёлый ты парень. Ну с моим омегой ты знаком, когда со своим познакомишь? — альфа внимательно следит за тем, как Тэхен опрокидывает в себя сразу около ста грамм, а потом тут же хватает палочками устрицу. От горечи спиртного начинает подташнивать. Тэ поднимает на истинного поплывший взгляд и усмехается. — С моим? У меня никого нет. Сердце Джина пропускает удар. Он облокачивается на спинку дивана, делает большой глоток пива и не сводит взгляда с мужчины напротив. — Не ври. Чонгук сказал, что у тебя есть омега. Тэхен трёт глаза, чувствуя давление и понимая, что за такой короткий момент, успел перебрать. Ему трудно сфокусироваться на том, что говорит Джин, он просто поднимает на него глаза и молчит. Голова кружится, ему так хочется оказаться ближе, обнять. Если Намджун узнает, ему не жить. Если узнает пресса, не жить всей их семье, у Чонгука будут проблемы в школе, дети жестокие, они не пропустят это мимо ушей и глаз. Но так хочется просто стать ближе, уткнуться лицом в изгиб шеи, почувствовать запах, ощутить на лице родное дыхание. — Не проводишь меня до уборной? — вдруг говорит Тэхен, чувствуя, что хочет сделать какую-то дичь, но его настолько сильно ведёт, что если не обнимет Сокджина прямо сейчас, просто рухнет замертво. — Меня тошнит, сейчас весь пол уделаю. Альфа понятия не имеет, как подняться. Голова кружится, сердце колотится, как сумасшедшее. Он предпринимает попытку и уже готовится свалиться, потому что тело не держит, но сильные руки вовремя подхватывают его и помогают выпрямиться, придерживая за спину. Вдвоем они еле-еле добираются до уборной, где Тэхен припадает к раковине, включая холодную воду на полную и охлаждая уже кипящее сознание. Ужасно, буквально череп напополам трескается. Больно до судорог, нутро горит, и Тэхен не уверен, что от текилы. Ему наплевать, что истинный видит его в таком состоянии, пусть видит, а то из них двоих ублюдком всегда был Тэхен, почему же сейчас не побыть гадом Джину? Именно он завёл роман, именно он первым смог перешагнуть через них. Тэхен никогда ничего ему не обещал, всегда отталкивал, но сейчас так больно, особенно слышать о том, как Джин легко и спокойно говорит о Чимине. Как будто между ними никогда ничего не было, и Пак теперь часть его жизни, а Тэ больше нет. В пьяном состоянии все эти странные мысли неумолимо лезут в голову, Тэхену плохо, хочется вырвать или поцеловаться со своим альфой. Что-то из этих двух зол безумно хочется исполнить. Джин выключает воду и выпрямляет истинного за плечи, стоя за его спиной. Тэ нужна поддержка, он не сможет ровно стоять на ногах, опьянел за каких-то несколько минут, поэтому, когда альфа вдруг неожиданно нежно проводит ладонью по мокрым волосам, Тэхена начинает бить мелкая дрожь. Он неожиданно резко разворачивается, оказываясь лицом к лицу с Джином и выкидывает развязную улыбку. — О чем ты думаешь, когда обнимаешь меня? — Тэхен сам не знает, зачем ему это знать, просто хочется. — Чимин знает, о чем ты думаешь, когда обнимаешь меня? Чимин вообще знает, что ты обнимаешь меня? — если бы Чимин знал, какой болью станет для Тэхена знание того, что у них с Джином что-то есть, он бы отбросил все свои затеи, потому что этого больше, чем достаточно. — Тебе нужно домой, — говорит альфа, чувствуя резкий запах перегара от мужчины и пытается подтолкнуть его к выходу, но не получается, тело альфы становится свинцовым, и он буквально прирастает к месту, не двигаясь. — Обними меня, — хрипло просит Тэхен, и у Джина все переворачивается внутри от этой простой просьбы. — Пошли, ты пьян, — он избегает любого физического контакта, лишь слегка придерживает едва стоящего на ногах Тэ. Почему его накрыло всего лишь от неполных двухсот граммов текилы — неизвестно, должно быть, человек хотел настолько сильно напиться, что ему удалось это сделать без особых трудов. Вот так просто — выпил и все, потерял связь с реальностью, и все страхи и преграды перестают существовать, особенно, когда ты пьян, а рядом человек, которого ты, возможно, любишь сильнее, чем себя, но не имеешь возможности в этом признаться. Сумасшествие. Если бы Тэхен что-то соображал, он бы треснул себе так сильно, что мозги бы сверкали. Но он не соображает, тычется лицом, носом в грудь мужчины, чувствует его запах слишком близко и просто не хочет, чтобы это мгновенье заканчивалось. А Сокджину только терпеть остаётся. Ему больно, потому что больно Тэхену, и это настолько отчетливо им чувствуется, что рыдать хочется. Вот так пара ощущает своего истинного: каждой клеткой, каждым кончиком, без остатка. До Джина не сразу доходит, что вообще-то они с Тэхеном чужие, совместное счастье может только сниться. Обида на альфу за то, что тот так беспечен по отношению к их связи, за то, что бросил его, оставил, за то, что не принял их, сильнее всего остального. Страшно. Начинает подташнивать. Джин лишь на короткое мгновение прижимается губами к тёплой макушке мужчины, ощущая приятный запах его кожи и шампуня, а потом хватает его буквально в охапку и волочит прочь из бара, бросив официанту, что потом переведёт оплату. Он тут частый гость, поэтому ему доверяют и спокойно отпускают. Чонгук предстаёт в дверном проёме сонный в спальном костюме и потирающий глаз. Он удивляется, когда видит брата в таком состоянии и помогает Джину уложить Тэ в спальне. Джин старается по сторонам не смотреть, но он впервые в комнате Тэхена, и ощущается это как-то невероятно, потому что тут все пропитано его любимым: его одежда, разбросанная на полу, его книги, портфель с документами, любимые комнатные духи… Хочется задержаться здесь, остаться навсегда, но Джину кажется, что сейчас самое время сбежать, пока не стало хуже, потому что его шаткий мир только-только начал налаживаться, и так легко просрать все совсем не хочется. — Никогда не видел его таким. Что произошло? — Чонгук еле сдерживает зев и сжимает веки, чтобы обзор после сна стал лучше. Он только-только уснул, и теперь чувствует себя ужасно. Что-то внутри Джина после этой фразы обрывается. Ему хочется верить, что это не та ситуация с Чимином повлияла на его альфу. А если та? Значит, это надежда? — Не переживай, иногда с каждым может случиться. Ну… я побегу. — Может, кофе? — несмело предлагает Чон, хотя после той ситуации с Паком совсем не знает, о чем с Джином говорить. Это по-детски, но ему кажется, что они сообща обманывали его. — Нет, все хорошо, не переживай. Я тоже после работы, мне нужно поспать. Пока. — Пока. Передавай привет Чимину, — эта фраза сказана с таким внутренним напором, что Сокджин невольно чувствует себя не в своей тарелке. Мужчина неловко улыбается и оставляет омегу одного. На следующий день Чонгук читает огромные тексты, которые шлёт его брат, пытаясь оправдаться за вчерашнее поведение. Чону, на самом деле, не очень это нужно, потому что, как сказал Джин, с каждым случается. Это может быть просто тяжесть пережитого дня, поэтому он не заморачивается и старается не думать о том, что с Тэхеном что-то происходит. Чонгук не эгоист, он любит брата, но не привык лезть в его личные дела. Будучи всегда младшим, он привык получать, а не отдавать, и даже если тревожный червячок неприятно копает изнутри, Чон бездействует, потому что избегает правды. Что ему делать, если Тэхен вдруг скажет, что все плохо, что жизнь дерьмовей некуда, и он больше не хочет? Что тогда Чону делать с этой информацией? Ведь нужно же будет что-то решать! А как решать, с кем решать, куда бежать? Чонгук строит из себя крутого, но на деле он — обычный подросток, который не приспособлен к самостоятельной жизни. Он даже разобраться в своей любовной драме не готов. Чонгук получает очередное сообщение, думает, что оно от Тэхена и тут же открывает. Оно оказывается от Чимина, и у парня все холодеет внутри. В последние дни он не открывал так быстро чат с Паком, а сейчас… ощущение, что он ждал? Он не хочет выглядеть так, словно ждал. Не хочет выглядеть дураком, это ведь так по-идиотски. Чимин — взрослый, красивый омега, которому просто стало скучно, а он… А он — просто Чон Чонгук, у которого постпубертатный период, и просто крышу сносит от прекрасного омеги. Чонгук злится на себя, ведь раньше только и делал, что думал об учебе, а теперь только и делает, что думает о Чимине, и это плохо. На вопрос: «Во сколько ты сегодня освободишься?», Чонгук не отвечает. Он блокирует телефон, убирает подальше и переводит взгляд на Хвана, который сунув кончик ручки в рот, грызёт его, прожигая дыру в спине Феликса. Тот явно пытливый взгляд чувствует, но даже не думает оборачиваться. Чонгуку забавно. Очевидно, Хван снова что-то замышляет, и омега ловит себя на мысли, что они с блондином похожи, с одним лишь отличием — Хёнджин на все сто уверен в себе, в своей внешности. А как не быть, когда ты высокий, стройный, настолько очаровательный до тех пор, как не откроешь рот, что хочется пойти на преступление, лишь бы хотя бы денёчек поносить эту внешность. Чонгук откидывается на спинку стула, когда колпачок от ручки прилетает прямиком в темную макушку Феликса и отскакивает, падая с характерным звуком. И что дальше? Хёнджин в своём ужасном настроении — настоящая фурия, и Чонгуку хочется с нетерпением увидеть представление. Феликс, у которого, кажется, планы на этот день другие, молча продолжает дописывать конспект. Хван бросает взгляд в сторону двери, чтобы убедиться, что учитель пока не собирается возвращаться и поднимается. Волоча ноги, он подходит к омеге и встаёт над ним, поддевая учебник кончиком пальца и закрывая его перед носом Ли. — Ты должен был обернуться, потому что я хотел тебе что-то сказать. Феликс поднимает глаза и смотрит на Хвана снизу вверх. Этот прямой взгляд блондин не простит, не любит, когда кто-то ведёт себя настолько нахально. — А я не обернулся. Что теперь делать? — голос Феликса звучит ниже обычного, и у Хвана волоски на затылки от этого дыбом встают. — Не смотри так нагло мне в глаза, опусти их, быстро! — весь класс затихает, становясь свидетелями очередной потасовки. Вообще-то им сказали быть тихими. Им троим сказали вести себя спокойно, не доставлять проблем, не устраивать скандалов. И все было относительно спокойно до этого момента. — Ударишь меня, если не будет по-твоему? — это обычный вопрос, но Хенджина он злит настолько, что он хватает Феликса за локоть и выволакивает из-за парты. Чонгук сводит брови и удивленно наблюдает за представленной картиной. Хван никогда не выходит из себя. Многие говорят, что он ещё хуже Чонгука, потому что Чон попинает и забудет. У него неожиданные вспышки гнева, а Хёнджин другой, он любит изводить долго, с оттяжкой, кажется, получая истинное удовольствие от процесса. И видеть его сейчас таким заведённым, словно нерв оголенный, удивительно и непривычно… А Хван на пределе, потому что чувствует себя отвратительно, потому что скоро течка и он стал ужасно нервным, постоянно торчит на странице Феликса и с каждой минутой бесится на него все больше и больше из-за того, что тот живет свою идеальную жизнь. Это несправедливо, и Хван хочет закопать под землю милую улыбку Ли, потому что прямо сейчас у него настоящий гормональный сбой. Он дерганый, чувствительный, злой, как черт, и постоянно хочет есть, и этот факт его в Ли тоже бесит до невозможности, потому что он может позволить себе съесть все, что захочет и когда захочет, а Хёнджину в таком состоянии приходится пахать за четверых. Феликс тоже пугается, он не ожидает такого от Хвана, по глазам видно. — Пусти, — омега предпринимает попытку вырвать руку, но Хёнджин держит крепко. — Извинись, — просто говорит блондин, пусть и понимает, что не за что. — Не буду я извиняться, отпусти меня! — Ли повышает голос, на что Чонгук лишь складывает руки на груди. Ему интересно, как далеко это зайдёт. Было ли когда-то такое, что глядя на то, как кто-то кого-то обижает, Чонгук чувствовал себя плохо? Хотел вмешаться? Остановить? Никогда. Когда Намджун избивает его, вмешиваться нельзя никому, никто и не посмеет, поэтому в его голове это уже установка — просто смотреть, просто наблюдать. — Ты мне грубишь, не оборачиваешься, когда я зову тебя. Ты унижаешь меня перед всем классом, думаешь, я просто съем это? Феликс смотрит на Хвана широко открытыми глазами и чувствует, как быстро-быстро бьется в груди сердце. Как так вышло, что Хёнджин настолько гадкий? Как так получилось, что Ли, который всегда хочет видеть в других хорошее, напрочь ничего не видит в этом человеке. Как так получилось? — Я, кажется, уже говорил, так вот, повторюсь: ты больной, тебе нужно лечение! Что с тобой не так? Почему ты все это делаешь? Папочка не додал любви? Или отец избивает за каждую оплошность? Что с тобой не так, придурок?! — буквально кричит ему в лицо Ли, сам не подозревая, как больно наступает на ту самую мозоль, которая у Хвана кровоточит и болит. Поражённый тому, как его хорошо поняли, как задели за живое, как спустили с небес на землю, будто напоминая о том, кто он есть, Хёнджин, не рассчитав силы, даёт Феликсу такую звучную оплеуху, что тот теряет всякую координацию и валится на пол, больно ударившись спиной об острый угол парты. Кто-то из ребят испуганно подскакивает, кто-то из особо смелых достает телефоны, а Хёнджина так задели слова Феликса, что он опускается на колени, буквально нависая над парнем, и снова бьет, причём так сильно и по лицу, что у Феликса из носа на пол брызгает кровь. Вид красно-бордовых капель в нескольких сантиметрах от собственного лица немного отрезвляют Ли, и он с силой отталкивает Хвана. Тот заваливается назад, а по его руке проезжается крючок для рюкзаков от парты, вспарывая кожу, оставляя глубокую рану. — Твоего папашу, я тебя сейчас прибью, ублюдок! — Хёнджин тянет пытающегося подняться Феликса за пояс брюк, и тот снова падает, ударяется копчиком и кричит что-то невнятное, пытаясь убрать от себя руки и острые пальцы блондина, которые везде, которые больно хватают, больно держат, больно сжимают, и ужас происходящего в том, что все просто смотрят, никто не предпринимает попытки остановить его, и Феликса вдруг прорывает. Он перестаёт под Хваном дергаться, он замирает и начинает беззвучно плакать. Знает, что не должен показывать слабость. Знает, что потом ему это аукнется, но ничего поделать не может, его доброе сердце, которое не в силах понять всю эту беспочвенную жестокость болит и рвётся на части, и если уж говорить о физической боли, то и здесь — да. Каждый миллиметр тела разрывается, потому что Хёнджин нависает над ним, потому что Хёнджин бил его так сильно, как никогда не бил Чонгук, потому что Феликс с первого дня, как только Хвана увидел, знает, что они истинные, а Хёнджин — нет, он не чувствует его, не чувствует в нем ничего того, что чувствует по отношению к нему Феликс, и от этого ещё больнее. Возможно, будь кто угодно другой на его месте, это не было бы так безысходно, но это именно Хёнджин… Хван Хёнджин, который пахнет цитрусовыми с едва заметными отголосками мяты, и это именно то, что возвращает Ли в детство, в сад, где он любил лежать на траве, смотреть на солнце, прищурив один глаз, и наблюдать за птицами высоко-высоко за синевой. Сквозь листья мандаринов их едва было видно, но Ли улыбался и был счастлив чувствовать этот аромат. А сейчас — нет. Сейчас его тошнит всякий раз, когда Хенджин оказывается рядом, потому что в последнее время он пахнет по-особенному, как не пах никогда, в последнее время Хенджин агрессивнее, чем никогда, и Феликс ненавидит себя за то, что каждый раз пытается найти оправдание там, где его просто нет. Сейчас это невозможно, потому что в этой тьме, которой Хёнджин до краев наполнен, просто невозможно найти что-то светлое. Но если говорить о Хване, то тут тоже полный провал, потому что он рассчитывал выпустить пар, в очередной раз поиздеваться над этой ледышкой, посмотреть, как долго он продержаться, повеселить себя, но это невесело. Черт возьми, видеть Феликса так близко — ужасно, чувствовать, как его маленькое тело содрогается от истерики под ним — ещё хуже. Феликс пахнет кофе, его кровь пахнет также и слишком насыщенно, у Хенджина рябит перед глазами, и он чувствует, как силы покидают его. Он падает лбом на плечо Феликса. Всего одна секунда, его голову кружит происходящее, и он в такой растерянности, что хочется взорваться на атомы. Он не понимает. Не осознаёт, что именно связывает их с Феликсом, его проблемы со здоровьем, низкий порог в том числе обонятельной чувствительности, не даёт разобраться что к чему, но тело уже реагирует, и от этого ужасно. Он вдруг откуда-то находит в себе силы, резко поднимается, чувствует, как рана на предплечье уже полностью пропитала новую рубашку, чувствует, как горят икры, как болит рука, которой он бил Феликса, как тошнит от этого всего, и просто пулей выбегает из кабинета. Через несколько минут он стоит в туалете, закатав рукав, промывает рану, после чего усаживается на лавку и запрокидывает голову на стену. Ему хочется стереть Ли Феликса с лица земли. Это ужасно? Но так будет лучше, потому что с его появлением Хенджин ведёт себя странно и совсем не круто. Через несколько минут в уборную проходит Чонгук. Он молча садится рядом и косится в сторону рваной раны, из которой продолжает тонкой струйкой бежать кровь. — Надо в больницу. Думаю, будут шить. Я сказал дебилам, чтобы удалили видео, думаю, они не станут… — Он что-нибудь сказал? — неожиданно даже для самого себя интересуется юноша. Он даже уже не пытается понять причину своего поведения, просто ему хочется знать: сказал или нет. — Ничего. Придурок Лиам помог ему подняться, должно быть, они пошли вниз в уборную. Ты здорово ему приложил. Это было неожиданно. Даже я… — Думаешь, я горжусь этим? — он переводит взгляд на Чона, который под строгим взглядом вдруг сдувается и опускает глаза. — Послушай, я не знаю, что происходит в твоей пустой голове, но насилие — самое ужасное, что человек может сделать с человеком. И я никогда не одобрял твоих методов, но просто я так заебался… — честно говорит Хван, поднимает ноги на лавку и утыкается лицом в собственные колени. Боль в руке почти не чувствуется, он взъерошивает свои жесткие волосы и хочет выть от этой чертовой безысходности, потому что Ли вдруг так хорошо понял его, так четко назвал его мотивы, оставив практически голым перед этой правдой, что в пору в стену с разбегу. — Я могу чем-то помочь? — осторожно спрашивает Чон и протягивает руку, чтобы коснуться плеча парня для поддержки, но не решается. — Просто свали. Мне нужно побыть одному, голову рвёт на части. Чонгук сжимает в кулак протянутую руку, которая так и не достигает пункта назначения и опускает вниз, кивая самому себе. — Понял. Если захочешь поговорить — звони, — и он выходит за дверь, оставив Хвана один на один с этим странным и неожиданным раздраем в душе. После того, как заканчиваются уроки, Чон остаётся на дополнительные с отстающими. Конечно, ни Хёнджин, ни Феликс не являются на них, и омеге приходится заниматься с придурками в одиночку. Он раздражён и постоянно нервно поглядывает на часы. Хочется скорее оказаться дома, принять душ, лечь в уютную постель. Письменные предметы на завтра сделаны, осталось почитать историю и географию и можно отдыхать со спокойной душой. Состояние Хёнджина немного Чонгука тревожит, поэтому пару раз он порывается взять телефон, чтобы написать однокласснику, но в последний момент останавливает себя. Он освобождается ближе к вечеру. Голодный и уставший Чонгук — худшее сочетание. Омега буквально валится с ног, но почему-то перед выходом наносит блеск на губы — привык, потому что раньше после школы они часто виделись с Чимином, и это стало таким правильным, что Чона даже немного триггерит от воспоминаний. Какого его удивление, когда «воспоминание» предстаёт перед его взором, стоит юноше выйти из школы и спуститься вниз по лестницам. Чимин стоит, облокотились на столб фонаря, сложив на груди руки и недовольно сведя брови в переносице. Они, не отрываясь, смотрят друг другу в глаза, и Чонгук ещё никогда не ощущал значение фразы «бабочки в животе» настолько ярко, как сейчас. — Я написал тебе сотню сообщений. Подумал, что ты телефон потерял, раз так усердно не отвечал. Вижу, все в порядке, — говорит Пак, кивнув на трубку в его руке. Он вдруг неожиданно быстро преодолевает расстояние между ними и хватает Чона за подбородок, рьяно целуя. Чон в панике отталкивает старшего и оглядывается. — Ты с ума сошёл? Тут могут быть мои одноклассники или учителя! — Да что ты говоришь?! А если я скажу, что мне плевать и на тех, и на других и не плевать только на то, что мой омега не отвечает на мои звонки и сообщения. Что сделаешь? Чонгук уводит взгляд, чувствует, как на фразе «мой омега» подпрыгивает сердце, но берет себя в руки. — Думаю, что ты все эти проблемы можешь решить со своим альфой, поэтому… — Я тебе сейчас язык вырву, мелкий! — Чимин выглядит так, будто всерьёз злится, но даже так он кажется невероятно красивым. Чонгуку не стыдно признаться себе, что он безумно соскучился, аж голова кружится. — Я не мелкий, — бубнит Чон, заставляя Пака до крови закусить губу, чтобы не улыбнуться. — Нет, ты мелкий. Ты именно мелкий, и мозги у тебя, как у пятилетнего. А вымахал! Выше меня на целую голову, а ума нет. Если бы ты был взрослым, мы бы уже давно поговорили и все обсудили. Это недоразумение, но ты закрылся, а знаешь, что происходит, когда мы закрываемся и перестаём разговаривать? — Чонгук поднимает на старшего глаза и отрицательно мотает головой. — Мы отдаляемся. Считай, что тот месяц, что мы знакомы и те две недели, что встречались и постоянно были на связи, ты просто взял и выкинул на помойку своим молчанием. Чон громко сглатывает и сует замёрзшие руки в карманы куртки. — Но ты первым начал это молчание. Ты был тем, кто пропал на два дня, думаешь, я не заметил, как ты демонстративно не отвечал на мои сообщения? — Я был занят, я уже сказал, что работы накопилось, сколько ещё нужно повторять? Скажи? Почему ты не принимаешь информацию с первого раза? …потому что Чонгук обиженный ребёнок, который привык к боли, привык, что счастье не для него, и все его обманывают. — Ты просто не видел себя со стороны. Это было настолько очевидно, что ты не хочешь общаться. Ты обиделся на то, что мы не занялись сексом? — Чон спрашивает в лоб, раз уж они решили быть откровенными друг с другом. Чимин, поражённый тому, что конкретно воображение Чона может подкинуть ему, удивленно усмехается. — Что ты несёшь? Ты спятил, скажи честно? Что ты говоришь? Я ведь уже сказал, что я буду ждать столько, сколько скажешь! Почему ты ведёшь себя так? — уже тише добавляет Чимин и подходит ближе, кладя аккуратную ладонь на чужое плечо, слегка разминая затёкшие мышцы через куртку. — И с Джином у нас ничего нет. Он потом признался мне, что просто не хотел ударить в грязь лицом перед старым приятелем. Мол, у всех уже семьи или хотя бы отношения, а он сидит, вот и ляпнул чушь. Я сам тогда так растерялся, хотел пойти за тобой, но твой брат... в общем… Чонгук кивает и начинает мелко подрагивать от такого близкого контакта с Чимином. Он так безумно скучал, что прямо сейчас готов упасть к нему в объятия. — А почему ты раньше не сказал, что вы с Тэхеном учились в одном классе? — едва слышно тянет Чон, но становится уже нежнее и покладистее, сам подаётся, позволяет поглаживать свою кожу ладошке, которая уже переместилась выше, и теперь аккуратные пальцы нежно гладят тёплую кожу щеки. — Мало ли Тэхенов в Сеуле. Я же не знал, что он — тот самый. Чонгук, прошу, не забивай этим всем голову, — почти шепчет Пак и снова коротко целует Чона прямо во дворе школы, где в любой момент их могут увидеть или поймать камеры. Поцелуй короткий, но мягкий, нежный, чувственный. Чимин всегда целует с языком, даже если это короткий поцелуй, длящийся какие-то доли секунды. И этот раз — не исключение. Запах младшего сразу усиливается, заставляя Пака победно улыбнуться. Так легко растопить это упрямое сердце… И так легко его запутать, ввести в заблуждение… Также легко, как и самого себя, потому что Чимин соврёт, если скажет, что не скучал эти дни. Иногда даже ночью просыпался от желания увидеть своего мелкого, прикоснуться к его мягкой коже, почувствовать открытый чистый аромат, лизнуть кожу за ухом. У них и без секса было столько интима, столько моментов только друг с другом, только друг для друга, что претензии Чонгука абсолютно надуманы и совершенно беспочвенны. Пак отрывается также быстро, как припадает и утирает губы указательным пальцем. Чонгуку хочется ещё, потому что сейчас он в полной мере ощущает, что скучал, желает сказать многое, но слова застревают, потому что на языке вертится только то, как сильно он ценит Чимина, как не хочет и боится повторения подобных ситуаций… что влюбился. Да, это именно оно, именно это слово красным фонариком горит в мозгу омеги, а сердце сжимается от осознания. Разлука далась тяжело, но принесла с собой понимание, которое до юноши в силу возраста в другой ситуации доходило бы дольше. — Ты не занят? — перебивая мысли младшего, спрашивает Чимин и улыбается своей пленительной улыбкой, а потом неожиданно хватает Чона под руку и смеется в его растерянное внезапным осознанием лицо. — Сегодня я хочу тебя себе! Звони брату и говори, что остаёшься с ночевкой у друга, — его слова звучат твёрдо, а потом он чуть тише и почти неуверенно добавляет: — я ужасно скучал. И тут Чонгук понимает, что это конец. Он окончательно пропал в своем сладком наваждении.