528Hz

Расстояние между близостью и утратой иногда меньше одного взгляда.

На следующий день Чонгук садится на своё прежнее место позади Феликса. Ему не хочется неловкости, поэтому делает все, чтобы избежать глупых и растерянных переглядок. Он нервно дёргает ручкой в ожидании Хёнджина и, когда тот заходит в кабинет, начинает чувствовать себя взволнованно. Хван же, как только переступает порог класса, на мгновение останавливается, стоит загрузки в голове подкинуть осознание — придурок пересел, потому что с ним сидеть больше не хочет. Не самое приятное, что может быть, но главное, чтобы трепаться не стал, остальное Хёнджин, который итак привык к одиночеству, уж как-то переживет.  Он проходит к своему месту, привычно бросает рюкзак на пол, игнорируя специальные для этого крючки на парте, и садится ниже, сунув руки в карманы брюк.  Дрочки хватает ненадолго, живот снова крутит, тело ломит, а мышцы ноют. Иногда в голову лезут страшные мысли, и ему кажется, что он болен чем-то серьёзным, потому что не может вот так оно быть, что постоянно плохо, постоянно то тошнит, то крутит, то ломит, и на фоне непроходящего физического дискомфорта, Хёнджин чувствует себя на порядок злее и несчастнее, чем мог быть.  Когда Феликс поднимается, чтобы отойти к своему шкафчику и привычно спотыкается об распластанный на полу рюкзак Хвана, Чонгук поджимает губы. Звиздец малому. Но вопреки ожиданиям, Хёнджин практически не реагирует. Он поднимает недовольный взгляд на брюнета, лишь на мгновение уцепившись за мелькнувший страх в его в глазах, а затем как-то резко и дёргано отворачивается, не зная, куда себя деть. Ему ведь не показалось? Раньше этой эмоции в глазах Ли не было, но теперь, возможно, после той драки, он… боится? Боится Хёнджина?  Осознание этого заставляет омегу нервно сжать кулаки и резко вскочить. Ему вдруг становится неуютно с самим собой, в своём теле, в этом помещении, с этими людьми. Он вырывается из кабинета шумно, гонимый какой-то невидимой силой, и быстрым шагом идёт по коридору, громко шагая и широко размахивая руками. Он ведь именно этого и хотел всегда… ему нравится, когда его боятся, ему претит, когда кто-то делает все, лишь бы добиться расположения, его все это заводит, заставляет чувствовать себя лучшим. Но страх Феликса… Хёнджин увидел его не только глазами, он почувствовал каким-то шестым чувством, и противная волна омерзения к самому себя неожиданно начинает ползти вдоль позвоночника, когда он, громко стукнув дверью туалета, влетает внутрь и упирается руками по обе стороны от раковины.  «Что же делать…?» — думает Хван, чувствуя, как всё его существо подбирается к горлу. Начинает подташнивать. Снова. Кажется, его организм борется против себя самого, иначе объяснить все это не получается. Почему настолько плохо, почему так больно, что ему делать со всем этим? Почему Феликса так много в его жизни, и почему сейчас его абсолютно не интересует Чонгук, который в любой момент может устроить ему весёлую жизнь, зато так интересует Феликс?  Что Феликс скажет…  Что Феликс почувствует…  Что Феликс подумает… Что Феликс сделает…  Все время только Феликс-Феликс-Феликс… Хёнджин никогда до этого так на ком-то не зацикливался и сейчас, когда его нехило переклинивает, приходит простое осознание: Феликс вызывал интерес с самого начала, но Хван, такой неопытный в подобного рода желаниях, все интерпретировал неправильно, и злость на этот интерес неосознанно перетекла в агрессию. Сейчас совершенно неясно, что делать с собой, со взбесившимся организмом и не менее сбитым об мысли о Феликсе сознанием.  Хёнджин унимает нервозность только спустя несколько минут, когда умывается ледяной водой и вытирает лицо бумажным полотенцем, наблюдая в зеркале, как напряжённая кожа слегка краснеет.  Он отходит в кабинку на какую-то минуту, а когда выходит, раздраженно пнув застревающую дверь, замирает, напарываясь глазами на невысокую фигуру Феликса. Тот стоит у крана и застирывает зелёное пятно от цветной ручки на снятом джемпере.  Снова Феликс.  Хван громко сглатывает ком, неожиданно образовывавшийся в глотке. Больно. Это гниют не прожитые эмоции и не высказанные слова. Закатав рукава, блондин подходит к раковине и открывает кран. Он боковым зрением поглядывает на омегу рядом и едва слышно хмыкает.  — Потекла? — он имеет в виду ручку. Нужно же с чего-то начать разговор.  — Отвали, — тут же бросает брюнет и при этом выглядит максимально сосредоточенным на своём простом занятии.  Его маленькие изласканные руки даже не могут натянуть ткань, как надо, естественно пятно не отходит, оно лишь сильнее въедается. Хёнджин, который до прошлого года, пока не скопил на поддержанную стиральную машинку, стирал вещи руками, прекрасно это понимает. Он цокает и резко выдёргивает белый джемпер из рук брюнета, ловя слухом его возмущенное недоумение. — Ты неправильно делаешь, — просто отвечает Хван, выдавливает больше жидкого мыла на пятно и принимается в быстром темпе тереть одну часть ткани об другую, создавая такое сильное трение, что пятно перестаёт растягиваться и начинает бледнеть.  Феликс поднимает удивлённый взгляд на блондина, а потом переводит на джемпер, который Хван уже полоскает водой.  — У тебя талант, — осторожно говорит Ли, хотя хвалить не хочет, но ведь надо что-то сказать, а «спасибо» вымолвить слабо. Благодарить кого-то столь ужасного, как Хёнджин? Никогда.  И наступает молчание. Хван не смотрит на омегу рядом, но всем своим нутром чувствует его присутствие. Мурашки бегут по загривку, а во рту сохнет. О чем говорить с человеком, который настолько далёк от тебя? Между ними огромная пропасть, и Хёнджин понимает, что сам в этом виноват. Почему этого чувства так много, почему оно давит изнутри? Почему просит перекраивать свою привычную жизнь? Ведь иначе не выходит, потому что теперь Ли везде, куда деться от него? Он как призрак, от которого не скрыться, не спрятаться. Это наказание? За те насмешки, за грубость, за издевательства? Почему чувство по отношению к этому чудаку только разрастаются и крепнут?  Он сминает и протягивает Ли вещицу так непринужденно, будто мысли не сжирают его изнутри.  — Держи, — но голос звучит задушено, не так бодро, как обычно. — Развесишь на батарее, быстрее высохнет, — смотрит на малого в упор и подвисает, потому что тот тоже смотрит ему в глаза своими красивыми, большими, слегка покрасневшими, проникающими в самую глубину, под кожу.  Ноги подкашиваются, у Хёнджина чёткое понимание того, что он сходит с ума, все в Феликсе кажется идеальным: и разбросанные по лицу рваные крупные веснушки, и круговая морщинка на шее, и спутанные темные волосы, которые на вид кажутся мягкими, и Хвана рвёт на части узнать, так ли это.  Ли хочет что-то ответить, но какое-то слишком резкое и растерянное «стой», брошенное блондином, заставляет его замереть и инстинктивно зажмуриться, потому что рука Хвана вдруг стремительно поднимается и двигается по направлению к его лицу. Страх ударяет изнутри по органам, и омега весь сжимается почти физически ощущая эту боль от несостоявшегося удара, который уже успел себе нафантазировать, но Хёнджин не бьет. Вопреки всем опасениям он нежно, едва ощутимо касается выбившейся прядки отросшей челки и аккуратно заправляет ее за покрасневшее ушко. Сердце бьется в ушах, причём у обоих, у Хёнджина перехватывает дыхание, и он не двигается, так и стоит, словно окаменелый, кончиками пальцев придерживая ту самую прядку, которая вновь наровит соскользнуть. Мягкие, всё-таки.  Когда Феликс открывает глаза и поднимает их на блондина, его сердце падает вниз к ногам, глаза напротив абсолютно чёрные и нечитаемые. В этот самый момент его вдруг обдаёт осознанием, что Хёнджин если ещё не знает об их связи, то точно догадывается. Страшно. Как он отреагирует? Он же не выйдет из себя? Не убьёт его за это? Феликс гонит от себя мысли, но после их прошлой драки он вообще не знает, чего от Хвана ожидать.  А Хван и сам не знает, потому что ещё недавно он готов был прибить этого иностранного выскочку к месту, чтобы не выделывался, а теперь вот стоит, смотрит, глаз оторвать не может, а в голове только лишь одно желание — чтобы время остановилось. Или же наоборот… вернуть время назад, попытаться сразу рассмотреть его получше, держать инстинкты внутри и бороться с внутренней агрессией, которой слишком много в его молодом теле.  Хёнджин не думает. В какой-то момент у него отключаются абсолютно все мысли, а волшебство момента кружит голову. Он видит только эти губы перед собой, а ещё отчётливо чувствует запах Феликса, и даже резкий парфюм не мешает ему читать все нотки. Он наклоняется вперёд, гонимый инстинктами, желающий позволить и попробовать, но Ли, который в отличие от Хвана остаётся в ясном сознании, шарахается. Он делает шаг назад, упирается лопатками в стену и, понимая, что отступать больше некуда, как-то резко и истерично прикладывает ладонь к губам Хёнджина. Самое главное — избежать поцелуя, потому что Феликс не хочет. Он не глупый все чувствует и понимает, знает, что у Хвана вот-вот течка, именно поэтому его ведёт на запах Ли. Пусть и раньше такого не было, пусть раньше Хёнджин ничего не понимал, сейчас его совершенно очевидно накрывает. Но Феликсу это больше не нужно. Он никогда не сможет находиться рядом с человеком, которого боится, никогда не сможет целовать и обнимать кого-то, кто ещё недавно избивал его, именно поэтому ему не хочется пробовать. Он четко решил, что с Хваном покончено, что их биологическая тяга друг к другу — это то, на чем закончится эта истинность. Поэтому ему не следует знать, каковы на вкус губы Хёнджина, зато теперь он точно знает, какие они наощупь — мягкие и упругие, верхняя чуть меньше нижней, просто прекрасно ощущаются под пальцами… и все перестаёт существовать. Весь мир сжимается до этого небольшого помещения и мгновения, в котором Хёнджин и Феликс впервые за редкие моменты физического контакта не причиняют друг другу боли.  Ли сглатывает на глазах Хёнджина, его кадык дёргается, и для Хвана это ещё одна невыносимая эстетика этого человека. Ему абсолютно точно пора в психушку.  — Что ты делаешь? — решается первым нарушить тишину Феликс, убирая пальцы от чужого рта. От долгого молчания его голос звучит ниже обычного, и у Хёнджина бегут мурашки по позвоночнику. Он бы с радостью убил этого пацана, но нет сил.  Нервозность в чужом голосе заставляет блондина прийти в себя, он отходит и складывает руки на груди, закрывается. Что говорить в этой ситуации? Феликс же… он же точно не тронутый кукухой, он же не чувствует этого бешеного желания, поэтому он не поймёт, да и как это объяснить? Стыдно. И перед Ли стыдно, и перед самим собой, и Хван решается на глупую очевидную детскую ложь, от которой скулы сводит в немой ненависти ко всему происходящему: — Парфюм твой… — это почти правда. — Нравится… скинешь ссылку?  Феликс видит Хёнджина насквозь, ему почти смеяться хочется от того, насколько все это глупо, как им изворачиваться приходится лишь бы не попасться, лишь бы другой ничего не понял.  — Не думаю, — хмыкает Феликс. — Мы учимся в одном классе, не люблю, когда кто-то, кто в непосредственной близости ко мне, использует такой же парфюм.  Хёнджин хочет усмехнуться, но не получается. У него лишь дёргается нерв на лице, но улыбка не рождается. Он бы хотел быть в непосредственной близости к Феликсу, но ничего не выйдет. У него нет шансов, даже если бы была гарантия, что Ли нравятся омеги… это все равно было бы обречено, слишком много грязи было между ними двумя.  — И не боишься, что я выйду из себя за отказ? — Хван спрашивает специально, надеясь в глубине души, что Ли опровергнет неудобную догадку, но в этот раз в отличие от многих предыдущих Феликс почему-то решается быть предельно честным.  — Боюсь, но рано или поздно ты все равно выйдешь, зачем же оттягивать неизбежное? — Феликс не выдерживает тяжелого взгляда своего истинного и опускает глаза на отстиранный джемпер. — Увидимся, — это единственное, что приходит ему на ум, хотя это странно, конечно, увидятся, ведь учатся в одном классе. Хван молчит, дожидается пока Ли не уйдет, а потом облокачивается на стену. Это «боюсь» бьется у него в висках ведь то, с каким отрешенным безразличием оно было сказано, задевает Хвана больше всего. Как будто Ли согласен на любую боль, которую Хёнджин даст, потому что уверен, что больше, такой отморозок, как он, предложить не сможет ничего.  В своих мыслях Хёнджин зависает надолго. Он возвращается в класс, когда звенит звонок с первого урока, который благополучно прогуливается. Феликса в кабинете нет, зато его рабочее место уже готово к следующему занятию. Краем глаза Хван замечает растянутый по батарее  джемпер. Прислушался, значит. И от этого на душе почему-то становится чуточку теплее. Чонгук что-то обсуждает с учителем по физике, остальные одноклассники по обыкновению страдают фигней. В любой другой ситуации Хван бы тут же начал выяснять, что за там дела мутит Чон, ведь их школьное противостояние иногда доходит до абсурда, но сейчас ему откровенно наплевать. Он вытаскивает из рюкзака физику вместе с тетрадью и открывает конспект, чтобы повторить основные тезисы перед уроком. Неожиданно из тетради выпадает уплотнённый свернутый лист бумаги. Хёнджин осматривает его с другой стороны и натыкается на ровный знакомый почерк:  «Знаю, что тебе это не нужно, и ты можешь все сам, но это мне приходится каждый день лицезреть твою пожёванную рожу. Просто займись своим здоровьем, если ты сдохнешь, мне станет слишком скучно в этом унылом месте, — блондин осторожно разворачивает свёрток и видит плотную пачку наличных купюр, а внутри продолжение записки: — Я знаю ровно столько, сколько ты позволяешь знать. А другое совершенно неважно. Но если ты захочешь поговорить, я рядом».  Что-то странное ёкает в груди Хвана и его напускное безразличие даёт трещину. Рядом никогда ещё не было человека, который бы помог ему за просто так, и никто никогда искренне не заботился о его состоянии. Может быть, в какой-то момент Чонгук тоже потребует свою плату, но именно этот миг для Хвана становится особенным. Дело не в деньгах и этой откуда-то взявшейся щедрости, дело в Чоне. Этот омега абсолютно что-то странное, неизвестное и неизведанное. И, кажется, Хван только что четко осознаёт его суть: ему абсолютно плевать на других, он холоден, асоциален и местами даже жесток. Но если кто-то ему действительно важен, он станет для этого человека плащом в холодным дождливый день. Хван знает мало подобных людей, он относит себя именно к таким, потому что на примере с дедом и папой знает, что тоже умеет любить. И Чонгук вдруг становится совершенно ему понятным: все его поступки, слова, мотивы, всё. А это значит, в жизни Чона тоже есть антагонист, который проложил путь его темной стороне. И странным образом перед придурком Хёнджин не испытывает ни неловкости, ни стыда за своё материальное положение. Ведь Чон в этот момент ощущается, как безопасное место, в котором в любой момент можно будет спрятаться от бури. От одного лишь поступка Хёнджин растворяться в дружбе с Чонгуком не собирается и все равно остаётся настороже, но внутреннее чутьё подсказывает, что пацан безобидный, именно поэтому он пришёл сегодня в школу относительно спокойный, как будто с самого начала знал, что волноваться не о чем, но не мог в это поверить, а эта записка лишь подкрепила его внутреннее спокойствие.  Чтобы не делать всю ситуацию ещё более странной и неловкой, Хёнджин даже не думает о том, чтобы вернуть деньги. Пусть это будет жест доброй воли, тем более, что сейчас это очень кстати. Хван прячет свёрток в рюкзак, а потом с дурацкой полуулыбкой на лице начинает повторять тезисы.  До конца учебного дня омеги совсем не разговаривают, а после уроков, словно ни в чем не бывало, не сговариваясь, спускаются вместе по лестницам и идут в сторону парка, с ничего начинают разговаривать о всякой незначительной ерунде, полностью опуская в разговоре все темы, которые пока не время поднимать.  Чонгук чувствует себя спокойно. В последнее время он уделял слишком много значения мелочам, которые на самом деле были легко решаемы, но в силу своей приобретённой нервозности, все казалось каким-то экстра. Зато сейчас ему хорошо. Вопрос с Тэхеном решился, хоть Чонгук лишний раз и не поднимает с ним тему своих отношений. С Хёнджином тоже, и пусть второй пока не открывается полностью, по крайней мере, не злится, не агрессирует, да и помощь принял легко без присущей ему лишней драмы, хотя Чонгук был уверен, что его пошлют с деньгами в далёкое эротическое пешее.  Теперь все потихоньку становится простым, и даже учеба, от которой в последнее время откровенно тошнило, больше не раздражает.  Следующая неделя пролетает незаметно, жизнь идёт размеренно и своим чередом. Чонгук ходит в школу, прогуливается с Хваном после уроков в парке или сидит в школьном дворе, поедая импровизированный перекус. Потом разморенный вкусным сандвичем или устричным воком, который Хёнджин недавно начал таскать со своей забегаловки, нехотя едет к репетиторам. На занятия с отстающими и дежурство больше не задерживается, наказание уже не действует, директор обещает, что за ними тремя будет тщательно следить, но сообщает об этом беззлобно и почти с улыбкой на лице, как будто очень доволен теми стараниями, которые были проявлены омегами за последнее время. Оценки Чонгука тоже заметно улучшаются, он больше никуда не торопится и не пытается кого-то обогнать, работает усердно, но на свой личный результат, а не для того, чтобы заткнуть соперников за пояс. Он без труда догоняет Хёнджина в рейтинге и почти догоняет Феликса, который в алгебре все равно остаётся лучше их двоих.  В табеле за октябрь баллы гораздо лучше, чем за прошлый месяц, и Чонгук, довольный собой, сидя в уже полюбившейся кофейне, фоткает лист для Чимина, пересылает его Тэхену, а потом не забывает похвастаться и перед Сокджином. Учеба для него действительно важна. Это буквально единственное, что он умеет делать, поэтому, когда достигает отличных результатов, эта гордость за самого себя так и прет отовсюду, а ещё появляется огромная мотивация и желание стремиться вперёд и достигать ещё бОльших высот.  Погода в начале декабря стоит уже совсем холодная, но снега до сих пор нет. Морозная свежесть, которой пахнет на улице, приятно холодит кожу, и в этот момент Чонгук чувствует себя особенно хорошо. Решая примеры по алгебре, на которых он споткнулся во время итоговой за прошедший месяц аттестации, Чон уничтожает один стакан бананового рафа и теперь готовится к тому, чтобы заказать ещё. В дни, когда он ждёт Чимина с работы после репетитора, может два, а то и три часа торчать в кофейне, смотреть в окно, греться, зависать в телефоне  и, конечно же, учиться. Это то место, с которым его познакомил Хёнджин, с ним же после уроков Чон иногда зависает тут, а ещё то место, где почти каждый день встречается с Феликсом. Они оба всегда делают вид, что не знакомы, и, стоя даже совсем близко друг к другу, как сейчас у прилавка, специально смотрят в разные стороны. Чонгук замечает  одноклассника боковым зрением, когда стуча короткими ногтями по гладкой поверхности, ожидает свой заказ. Ли, как ни в чем не бывало, останавливается у витрины с пирожными и задумчиво заводит язык за щеку, наклоняясь.  — Слушаю Вас, — бессменный блондин за прилавком тепло улыбается, видя подошедшего Феликса, на что второй не менее солнечно тянет улыбку в ответ.  Чонгук косится на этого чудака и хмыкает, поджав губы. Странно, но уже почти не бесит, если бы ещё алгебру написал хуже, так вообще бы — любимый одноклассник.  — Мне как обычно и ореховый круассан, — Феликс тычет аккуратным пальцем со свежим маникюром в витрину, и Чонгук невольно переводит взгляд на свои руки, те тоже ухоженные, но маникюр не салонный — домашний, и смотрится не так круто, как у малого.  — К сожалению, ореховые закончились, остались только малиновые, попробуйте их, тоже вкусные.  Феликс задумчиво закусывает губу и наблюдает за тем, как один из помощников, молоденький альфа, достаёт поднос с ореховым круассаном и ставит его перед ожидающим Чонгуком. — У меня аллергия на малину, есть что-то ещё?  Нервозность поднимается внутри Чонгука, и он складывает руки на груди, водя зрачками из стороны в сторону и раздражаясь на то, что кофе готовят так долго.  — Есть эклеры, шоколадный чизкейк, моти с разными вкусами.  Феликс молчит, он задумчиво почесывает указательным пальцем спинку носа, а потом отрицательно мотает головой и снова тянет улыбку.  — Тогда ничего, только кофе. Чонгук не помнит о том, что такое совесть, особенно к таким надоедливым типам, как его милый (зачеркнуто) раздражающий одноклассник, уже очень давно, но почему-то в этот момент странный холодок бежит у него по спине, особенно, когда Феликс говорит «аллергия на малину». Ему внезапно вспоминается момент из детства, когда они семьей отдыхали у деды Грегори, бегали, смеялись, веселились, таскали из его импровизированного сада фрукты, в котором старик выращивал фруктовые деревья и кустарники, и не знали забот. Чонгук не помнит перехода, но радость резко сменилась на крики, панику и уже не игровую беготню, а серьёзную, суетливую и страшную для пятилетнего Чонгука, который толком даже не понял, что произошло. А произошло то, что его младший брат тайком стащил уже мытую малину с кухонной столешницы, и буквально нескольких ягод хватило на то, чтобы ребёнок начал задыхаться. Чонгук не понаслышке знаком с «аллергией на малину», и что-то внутри него начинает неприятно колоть. Вообще, зная своенравный характер Ли, Чонгуку вдруг думается, что эту малину давно пора затолкать малому в глотку, да поглубже, чтобы уж наверняка, но в это же мгновение воспоминания и детский страх за брата, накрывают его волной, и он совершенно неожиданно для Феликса выпаливает:  — Поменяйте мой на малиновый, я хочу малиновый, — и неосознанно косится в сторону, сталкиваясь глазами с непонимающим взглядом Ли. — Передумал резко, — хмыкает в оправдание и подвигает поднос с ореховым круассаном к углу столешницы, — забирай.  Феликс хочет что-то ответить, но его сковывает недоумение, и он просто приоткрывает рот, молча наблюдая за тем, как через пару мгновений Чонгук забирает свой заказ и топает в сторону уютного столика у окна, на котором разложены его конспекты. Пару минут спустя Феликс, у которого сейчас абсолютный диссонанс в голове, тоже забирает заказ и зависает с подносом посередине заведения. Местечко, которое он присмотрел для себя, уже заняли, других свободных больше нет, только на веранде, а в этот холод идти туда — верное самоубийство. Чонгук, который утыкается в конспекты, слыша знакомый голос, поднимает глаза. Феликс выхватывает первого же официанта и максимально вежливо, своим невозможно низким голосом спрашивает, есть ли возможность перетащить столик с веранды в зал. Он указывает на свободное пространство недалеко от двери, мол, здесь ему самое место, на что Чон не сдерживаясь, закатывает глаза. Ну какой этот Ли Феликс доставучий, вот бывают же такие липучки, которые задолбают даже тех, кто отношения к ним не имеет. Он и в школе такой, если что-то недопонял из-за ломанного корейского, переспрашивает по десять раз, если в чем-то не уверен, докапывается до истины, если с чем-то не согласен — спорит без умолку. Слишком хороший и правильный, слишком знает свои права и обязанности, а ещё — что с помощью своего обаяния добьется чего угодно.  — Не неси чушь, — выкрикивает Чон, заставляя одноклассника обратить на себя внимание, и убирает рюкзак с соседнего стула, — садись сюда.  —  Нет, спасибо, я… — Нет, садись, хватит доставать всех, прекрати доставлять людям проблемы, — голос Чона звучит недовольно, но не злобно. Он демонстративно пинает ногой стул и дёргает подбородком, мол, заткнись и сядь. Феликс переводит взгляд на официанта, улыбается ему и кивает в знак благодарности, а сам ставит свой заказ на край чонгукова столика, потому что все остальное пространство завалено тетрадями, и садится, облокачиваясь плечом на стену.  — Кажется, сегодня ты превысил лимит добрых дел, что с тобой? — безразлично спрашивает Феликс и делает глоток из своего стакана, он тоже хотел позаниматься, но вряд ли получится, в такой-то уж компании.  — Поесть — это святое. Не могу же я посягать на это, — просто хмыкает омега и вновь склоняется над примерами. Феликс отмечает, что Чонгук выглядит гораздо симпатичнее, когда на чем-то сосредоточен, а такие эмоции, как гнев и злость абсолютно уродует его такие интересные и красивые черты лица.  Сидеть за одним столом странно для обоих, Чонгук делает вид, что полностью погружён в решение алгебры, и в глубине души вообще не понимает, почему предложил придурку сесть с ним за один стол. Просто стало как-то неловко, тем более, теперь для всех в кофейне было очевидно, что они двое знакомы и как-то не хотелось, чтобы о нем здесь думали плохо, всё-таки, теперь это его любимое место. Но находиться так близко с человеком, с которым вы откровенно терпеть друг друга не можете — странно, а ещё, у Феликса парфюм приятный, и Чонгук невзначай поднимает на него взгляд, проходясь глазами по лицу и крупным светлым веснушкам. У Чонгука веснушки тоже, только менее рваные и меньше по размеру, Феликсу его идут, а вот насчёт себя Чон всё-таки не уверен. От малого исходит вайб, похожий на чиминов — что-то очень мягкое и тёплое, нежное и элегантное. Они с Хёнджином совсем другие, просто противоположности этим двоим. А ещё Феликс напоминает папу, только уже не вайбом, а внешне, и когда Ли поднимает свои большие глаза на Чонгука, тот в этом убеждается. Смотрит также прямо и строго, как папа смотрел. Чонгук, на самом деле, это сходство заметил давно и в какой-то момент даже думал, что Феликс его так сильно бесит, потому что родителя напоминает, но потом чудак просто вёл себя, как обычно, поэтому все встало на свои места, и Чон перестал думать об этом. А теперь вот — опять. Чонгук плохо помнит папу, его лицо давно стерлось из памяти, и если бы не фотографии… — Что? — Ли дёргает подбородком, замечая, что Чонгук завис, глядя на него, на что Чон лишь опускает глаза обратно в тетрадь.  — Задумался. — О чем думал? — О том, какой ты надоедливый придурок, — спокойно отвечает Чон и больше ничего не говорит. За их столиком воцаряется тишина. Феликс решает тесты в телефоне, Чонгук кряхтит над примерами. С одной стороны гордится собой, потому что два уже победил, с другой — злится, ведь другие два никак не поддаются. Феликс время от времени отрывается от экрана, поглядывая на то, как Чонгук вполне привычно для себя истерично перечеркивает записи и начинает сначала, и Феликсу становится понятно, почему Чонгук всегда третий. С Хваном все очевидно, он торопится и частенько допускает глупые ошибки, в которые потом просто невозможно поверить. Чонгук же слишком — сплошной комок нервов и агрессии, это проявляется даже в том, как он решает примеры, и таким ясным становится факт того, что ему необходима простая разгрузка. — Не пробовал заняться спортом? — просто бросает Феликс, а сам не знает, откуда в нем столько смелости. Он помнит, что Чонгук на раз раздаёт люлей, но Хёнджина начал бояться после первой же драки, а вот Чонгука после стольких ударов — никак не может. Это же Чонгук, ну как его бояться…  — Не пробовал отъебаться с непрошеными советами? — бормочет омега и задумчиво чешет затылок.  Феликс снова невзначай опускает глаза в чужую тетрадь и достаёт из кармана вейп. Он обхватывает фильтр губами и наклоняется к чужой тетради, хватая валяющийся на столе розовый карандаш с изображением крольчат и зачёркивая в решении ненужные части. — Вот это убери, — просто говорит он и поднимает глаза на Чонгука, который удивленно смотрит на него в ответ. — А вот это… — он обводит часть примера овалом и откладывает карандаш, снова облокачиваясь на стул, — представь в виде выражения.  Чонгук не отрывает глаз от омеги напротив и закусывает губу изнутри, усмехаясь. — Даже ангелочкам есть что скрывать, да? — не выдерживает и комментирует вейп Феликса. Ему вдруг думается о том, что он абсолютно ничего не знает об этом пацане, и внешность тоже может быть ещё какой обманчивой.  Феликс вновь жмёт плечами и делает очередную затяжку. Запах у дыма приятных, свежий, похожий на цитрус.  — Он помогает. — И чем же? — Чонгук опускает взгляд вниз и осознаёт, что вот так, как показал Феликс, решить проще простого. Странно, почему он сам не догадался? Слишком нервозный и торопливый? Или это обыкновенная невнимательность? Последний вариант отпадает, в алгебре Чон всегда слабее, чем в других предметах, поэтому вывод напрашивается неутешительный.  Длительная пауза заставляет Чонгука поднять глаза на одноклассника, а тот в свою очередь дёргает подбородком в сторону наполовину съеденного круассана. — Не сожрать весь, — отвечает Ли, а потом усмехается, когда непонимающий взгляд Чонгука опускается на лакомство, которое должно было стать его ещё полчаса назад. — У меня с едой сложные отношения, — зачем-то продолжает Феликс, прекрасно понимая, что Чонгук не тот человек, которому можно рассказывать о слабостях. Но отчего-то очень хочется рассказать, поделиться, ведь так здорово просто сидеть вместе, просто разговаривать… — Я не могу без него, — снова смотрит на любимый круассан, — и не могу с ним. И эта штука, — он крутит вейп между пальцами, — помогает не сорваться. Вообще я много всего перепробовал, но он работает лучше всего, даже лучше коуча по питанию.  Чонгук, не ожидающий таких откровений, почему-то с интересом слушает. Он делает глоток своего сладкого кофе и записывает ответ примера, который успевает решить за время монолога Феликса. Второй ведёт глазами по последним записям и одобрительно кивает. Нужен был всего лишь толчок, чтобы все получилось, и если с Чоном во всем так, то Феликсу становится неприятно и даже больно за него, ведь это значит, что вокруг всегда были не те люди, которые ни на одну путную дорогу его не подтолкнули. Хотя научно доказано, что личность формируется до двадцати трёх лет, а это значит, что есть время что-то изменить, Феликса это утешает.  — Ты отлично выглядишь, — комплимент вырывается сам, когда Чон ставит точку и поднимает глаза, встречаясь с внимательно рассматривающим его лицо взглядом Ли. И ему тут же становится неловко. Этот взгляд настолько тёплый, но в то же время заинтересованный, что, если бы не их странные отношения и такая очевидная ультрагетерость Феликса, он бы подумал, что малой запал на него. — Я имею в виду, что по тебе не скажешь, ты не выглядишь человеком, у которого есть в жизни проблемы. И даже, когда мы с Хёнджином или кто-то ещё из класса достаёт тебя, ты всегда такой… как бы это сказать… тебе будто похер на все, что происходит, — это именно то, что он о Феликсе думает, а ещё отмечает для себя, что это их первый адекватный разговор, никогда раньше они двое не разговаривали друг с другом без нецензурной брани и угроз.  Феликс красивый. Вблизи даже лучше, чем издалека. Сидит весь распрекрасных в белом джинсовом костюме, в светлой дублёнке и с аккуратным новеньким маникюром, который не может не приковывать внимание. У него абсолютно мягкая омежья энергетика, и Чонгук впервые задумывается о том, что, возможно, кто-то такой мог бы понравиться Чимину куда больше, чем он. Тогда почему это именно он?  — Знаешь, почему тебе так кажется? — неожиданно спрашивает Феликс, убирает вейп в карман и одним глотком допивает свой кофе. — Потому что я не отвечаю тебе той же злобой, которую ты даёшь мне. Я знаю, что рано или поздно ты пожалеешь, о том, как ведёшь себя. Чонгук усмехается и качает головой. — Смелости тебе не занимать.  — Это не смелость, — Феликс поднимается. — Ты не знаешь и не задумываешься о том, какую борьбу я веду каждый день, но вот теперь ты в курсе, что изо дня в день я тоже борюсь, и у меня тоже есть слабости. Но ты сказал, что по мне скажешь, будто мне похер на все. Это не так, и наше отличие с тобой лишь в том, что я тоже не знаю, какую борьбу ты ведёшь каждый день, поэтому я стараюсь быть к тебе снисходительным и жалеть тебя, на случай, если тебе ещё хуже, чем мне.  Чонгук чувствует, как кулаки против воли сжимаются, и он снова испытывает прилив этой неконтролируемой злости, ведь он ненавидит, когда кто-то видит его так хорошо, чувствует так хорошо, и ему вдруг мимолетно вспоминается ситуация с Хёнджином и той дракой между этими двумя, как там Феликс сказал? «Папочка не додал любви?» «Отец избивает за каждую оплошность?» Тогда малой тоже наступил на самую больную мозоль? Поэтому Хёнджина так подкинуло?   — Предлагаешь мне пожалеть тебя? — Предлагаю тебе быть добрее к людям и смотреть дальше своего носа, не только тебе может быть больно. Кстати сегодня… — он кивает в сторону круассана, которым Чонгук пожертвовал, потому что у Феликса аллергия на малину. — У тебя почти получилось. Это значит, что не все потеряно, — омега хватает рюкзак и с коротким «давай» покидает кофейню.  Чонгук сжимает челюсти и недовольным взглядом провожает фигуру одноклассника до тонированного внедорожника, который останавливается у бордюра. Феликс забирается на переднее пассажирское сидение, хлопает дверцей, и автомобиль почти сразу трогается с места, а через пару мгновений и вовсе исчезает из поля зрения. Чон мало знает о семье Ли. Слышал, что его отец австралийский боксёр, а папа адвокат, и больше ничего: почему переехали, чем занимаются здесь, собираются ли уезжать назад — ничего, но судя по внедорожнику, одежде и дорогим, но неброским украшениям, которые частенько замечаются на однокласснике, семья богатая, а Ли — изнеженный и излюбленный сын. Это все очень далеко от самого Чонгука, его вообще в детстве не нежили, только Тэхен постоянно таскал вкусняшки и валялся в его комнате подолгу, чтобы одиночество не было для маленького омеги совсем уж пугающим.  — Это кто? — знакомый голос над ухом заставляет Чонгука отвлечься от мыслей и расслабить кулаки, он растерянно поднимает глаза и утыкается в лицо Чимина, который наклоняется и щека к щеке обнимает его, а потом проходит к свободному месту и садится напротив, тепло улыбаясь.  — Одноклассник, — нехотя бурчит Чонгук и принимается складывать конспекты.  — Хорошенький, давно дружите?  Чон поднимает прищур на старшего и неодобрительно качает головой. — Перестань. — Да я просто спросил, — Пак бросает короткий взгляд на недоеденный круассан, — твой? — решая закончить его в случае положительного ответа.   — Этот мой, — пацан двигает оставшийся хвостик от своего десерта, на котором уже почти нет малины, но осталось немного крема. Чимин ловко хватает его и целиком отправляет в рот. — Есть хочу, не могу. Сегодня не успел сходить на перерыв. Только вышел, встретил бывшего одноклассника, разговорились.  — Заказать тебе что-нибудь? — участливо предлагает Чонгук и даже поднимается, но Пак заставляет его сесть на место, потянув за рукав толстовки.  — Нет, поехали домой, там еды завались, я теперь на двоих готовлю, а ты не приходишь, и все пропадает.  Чонгук сам не понимает, как начинает давить улыбку на словах «на двоих готовлю», а потом лезет в телефон, чтобы скорее вызвать такси и остаться наедине. После репетиторов он отпускает водителя, чтобы быть более свободным в своих действиях, хотя на днях Тэхен просил этого не делать, потому что с собственным водителем все равно безопаснее, и Чонгук понимает это, но ничего не может поделать. Будто боится кому-то показать, насколько серьезно у них с Чимином, словно это могут украсть.  Чонгука манит к Чимину дико, всякий раз, когда видит. Если не видит, то скучает, а если видит — пропадает. Желание быть с ним только вдвоём кажется каким-то запредельным и не всегда адекватным, но разы, когда они двое проводят время вместе в людных местах можно посчитать на пальцах одной руки, все остальное — Чон предпочитает лежать или сидеть у Чимина на коленях, или гладить его мягкую кожу, или целоваться жарко… — Что-то интересное было в школе? — Пак осматривает стол, в надежде, что есть ещё что-то, что можно выхватить.  — На следующей неделе будет олимпиада по химии. Я, Хван, Ли, это тот, которого ты видел сейчас, и ещё двое ноунэймов из параллели будем принимать участие. Мне совсем не хочется, но придётся.  — Почему придётся? — Чимин уже допивает остывший кофе своего омеги и морщится от того, насколько тот сладкий.  Чонгук молчит, не сказать же, что теперь придётся принимать участие во всем, в чем скажет директор из-за того случая, когда их отстранили. Ему все еще хочется представать перед Паком лучше, чем он есть на самом деле, и пока образ держится, пусть будет так. Бывает, что он с ужасом представляет момент, когда Чимин познакомится с его темной стороной, и это нагоняет жути, потому что Пак ненавидит таких, как он, и если он копнет глубже… что может случиться тогда?   — Такси подъехало, — переводит тему пацан и поднимается, захватывая рюкзак, — поехали.  Квартира Чимина потихоньку заполняется вещами Чонгука. Это происходит само собой, и в общем-то Пак ничего не имеет против. В стаканчике в ванной уже появилась вторая зубная щетка, на запасном крючке теперь всегда висит свежее полотенце, а тетради и учебники Чонгука для дополнительных заполнили целую полку на стеллаже, где хранится коллекция книг. Из одежды совсем немного: две пижамы, их Чон притащил из дома, когда понял, что все чиминово ему мало, пару свитшотов, их он оставил нарочно, потому что испачкал, а Пак учтиво предложил постирать... И пока по маленькой, но уютной квартире сложно сказать, что здесь живут двое, но уже слишком много мелочей вокруг, которые говорят именно об этом.  — Останешься на ночь? — Чимин по обыкновению суетится на кухне, Чонгук валяется на диване и наблюдает за тем, как старший раскладывает обед по тарелкам.  Рядом с Чимином Чонгук всегда чувствует себя дома. Это проявляется в тысячи мелочах, которые дают ему ощущение семьи, которой у него никогда не было, поэтому рядом с этим человеком все его существо расцветает.  На самом деле, в Чимине слишком много прелестного. Он мило причмокивает, когда ест, широко открывает глаза, когда удивлён и забавно морщит нос, если злится, но не хочет этого показывать. О его маленьких руках Чонгук вообще готов говорить бесконечно, а ещё о дурацкой привычке — облизывать пальцы во время еды… почему дурацкой? Потому что Чонгуку рисуются другие картинки, и его начинают напрягать реакции собственного тела. Даже сейчас, Чимин расставляет на столе тарелки, невзначай снимает указательным убежавший соус, стекающий каплей с уголка одной из них, и отправляет в рот. Чонгук чувствует мурашки, побежавшие от груди к низу живота, и желание обнять, оказаться совсем близко, чтобы почувствовать Пака всем существом, становится невыносимым.  Чонгук уже более открыто выражает свои желания, поэтому больше не пытается избавиться от  грязных мыслей, когда откровенно скользит взглядом по полупрозрачной блузке, сквозь которую отчётливо выделяются чиминовы лопатки. Гладить его влажную кожу — восхитительно, целовать за ушком, вдыхать сладкий цветочный аромат, ощущать мягкость губ и развязность языка… Чимин потрясающий.  Чона ведёт. Он поднимается и в несколько шагов преодолевает расстояние между ними, обнимает со спины, утыкается лицом в изгиб шеи и сцепляет руки в замок на животе. Чимин вздрагивает, но от ласки не уходит. Чонгук редко бывает таким, обычно Пак сам становится инициатором всех объятий, поцелуев и нежностей, что происходят между ними, но от редкости эти моменты более ценны, и Чимин льнет, спиной прижимаясь к груди пацана. Он не знает, что и когда пошло не так, но сердце жмётся всякий раз, когда Чонгук обнимает, и Чимин не хочет этого признавать, но ему чертовски тепло. Та лёгкость, с которой он день ото дня забывает о причине из-за чего вообще зародилась их связь, поражает, и сейчас Чимин просто не думает ни о чем, позволяя всему происходящему просто быть.  — Я соскучился…— шепчет Чонгук в порозовевшее ушко, и Чимин чувствует лёгкое возбуждение, рождающееся внизу живота.  Чонгук снова пахнет дико, всегда пахнет так, когда хочет… а хочет он в последнее время горячо и развязно, и если у Чимина жажда элегантная, аристократичная, то у Чонгука — животная и первобытная.  — Можно мне поесть? — Чимин говорит это на всякий случай, вдруг сработает, и Чонгук отпустит, и не то чтобы он сильно хочет сбежать, просто голодный желудок снова и снова напоминает о том, что тоже существует в этой вселенной.  На удивление пацан оставляет лишь тёплый поцелуй на затылке, легко размыкает объятия и отходит к столу, усаживается и закидывает ногу на стул. Чимин улыбается этой непримечательной, но такой милой привычке и садится напротив, сразу принимаясь за еду. — В последнее дни ты пахнешь слаще, — замечает Чон и поднимает игривый взгляд. — У тебя течка скоро, да?  Чимин теряется от такого откровения и задумчиво закусывает губу. За то время, что они двое встречаются, у Чимина было уже две течки, которые он перенёс практически на ногах с подавителями, лишь на первые два самых тяжёлых дня отпрашиваясь с работы. Тогда они с Чоном ещё не спали, и эти дни он просто предпочитал ни с кем не видеться, Чонгуку говорил, что завал на работе, и это прокатывало, да и пацан никогда раньше не замечал изменений в его запахе. А что случилось теперь? Это потому что они теперь окончательно вместе? Из-за того, что в их жизнях появился секс друг с другом?  — Да, на днях должна, — несколько растеряно и даже смущено отвечает омега и принимается за еду. Он чувствует на себе внимательно рассматривающий взгляд Чонгука.  — Что ты так смотришь? — усмехается старший, не выдерживая. — Ну что? Спрашивай, если есть что? — Ты будешь не против, если мы проведём твою точку вместе? — это вопрос, но в нем столько властной интонации, что у Чимина бегут мурашки по пояснице. Он поднимает взгляд на Чона и неосознанно проводит языком по нижней губе. У Чонгука все замирает внутри. Он тянется рукой вперёд и накрывает аккуратную ладонь своей, легко сжимая.  Чонгук внутри другой, не такой, каким казался Чимину с самого начала. Он не милый, не добрый, не стеснительный. Он может таким быть, и он такой для всех, но когда маски слетают, он совершенно полная противоположность тому образу, который рисуется для всех. И Чимину это безумно нравится. У него внутри все трепещет, когда Чонгук такой, нравится, когда он откровенно говорит и показывает то, как сильно хочет его или как желает обладать им.  — У тебя не будет проблем в школе? — первое что приходит на ум Чимину, и он видит эту тёплую ехидную улыбку на смазливом лице. Становится очевидно, что о школе он думал в последнюю очередь, когда выдвигал своё предложение.  — Хочу тебя всего, — вот так просто, без тени смущения. — Хочу от начала и до основания. Хочу знать, каким ты бываешь в течку, ты позволишь? — и ничего не сделает, пока не услышит согласие, такой он, его Чонгук.  Чимин молчит. Он не знает, есть ли в этом вообще какой-то смысл, и не отдалит ли это их наоборот. Какой бы ориентации омега не был, ему в течку нужен альфа, и Пак понимает, что проводить ее с Чонгуком более, чем просто глупо. Чимин себя знает, в течку он не кончает вообще, его долбаный омежий организм справляется только с помощью подавителей. В юношестве он пробовал проводить течку со своим первым парнем, но этот опыт потерпел фиаско, и с тех пор для Чимина секса в течку не существует вообще.  — Посмотрим, — отмахивается он. — На этот период у меня запланировано много работы. Если буду хорошо себя чувствовать, просто наглотаюсь подавителей и… — и замолкает, потому что Чонгук хмурится и совершенно очевидно злится. — Что?  — Ты не хочешь, да? Думаешь, что мы слишком мало времени вместе? Чимин молчит, он смотрит в свою тарелку и чувствует, что даже аппетит начинает стремительно пропадать. Иногда на некоторые темы бывает очень сложно разговаривать, иногда бывает ещё сложнее что-то объяснить, ведь не всегда объяснение можно правильно сформулировать, и прямо сейчас Чимин не понимает, что должен сказать. Скажи он откровенно, что не хочет, это пацана заденет, не скажи, что не хочет, это заденет его. С какой стороны не посмотри — плохо. Чонгук, видя откровенное замешательство Чимина, обдумывая буквально пару секунд, спрашивает, решая перевести тему: — Ты сказал, что встретил одноклассника. Кого? Я знаю нескольких ребят из вашего класса, Тэхен до сих пор поддерживает с некоторыми общение. Чимин усмехается и позволяет себе выдохнуть. Он неосознанно потирает переносицу, снимая напряжение и едва сдерживает улыбку, потому что смена темы настолько очевидна, а голос Чонгука звучит нарочито участливо,  и это ещё одна особенность этого парня  — он никогда не ставит Чимина в неловкое положение, позволяя ему всегда чувствовать себя комфортно.  — Хосока, — просто отвечает Чимин. — Знаешь его? — он благодарен за то, что не нужно объясняться. Возможно, они вернутся к этому вопросу позже, но сейчас так спокойнее.  — Слышал, — Чонгук тоже принимается есть. Его настроение падает, но он старается этого не показывать. — Он был старостой у вас в классе, да?  Чимин кивает.  — Он хороший человек, — это абсолютно искренне. — Когда ребята объединились, чтобы не дать мне спокойно жить, он был одним из тех, кто поддерживал меня.  Чонгук задумчиво кивает, настроение становится ещё хуже, потому что перед глазами всплывает лицо Феликса и их такие частые стычки. Возможно ли такое, что Ли тоже, как и Чимин, будет помнить все происходящее, даже спустя десять лет?!  — Альфа?  — Альфа, — подтверждает Чимин и чувствует напряжение Чонгука, который тяжело вздыхает.  — Женат? Номерами обменялись? — и снова это чувство… Чимин не может не сравнивать, потому что различия слишком бросаются в глаза. Их ревность слишком отличается, и Паку вдруг становится не по себе от его тона.  — Обменялись, — честно отвечает Чимин и замолкает. Вечер полный неловкости и неприятных бесед. — Ты не должен волноваться на его счёт. Он друг, который помог мне тогда, когда не помогал никто. Я знаю, что для тебя, возможно, это не имеет значения, потому что ты не понимаешь, о чем я говорю, но если немного подумать, то становится очевидно, что очень сложно посещать класс, в котором ни от одного человека ты не ждёшь помощи.  Чонгук выпрямляет спину и одними зрачками смотрит в свою тарелку. Когда Чимин начинает говорить так откровенно о школьных временах, он волей не волей чувствует себя причастным к его страданиям.  — Расскажи… — Чонгук сглатывает и решается поднять взгляд. — Как оно было? Что конкретно они делали, как выражали свою нелюбовь к тебе. Кажется, я готов это услышать, — последнюю фразу он говорит едва слышно, но Чимин различает в тишине комнаты. Помимо прочего его Чонгук ещё очень чувствителен ко всему, что причиняет Чимину боль.  Чимин избегает этой темы почти всегда, и не понимает, как разговор о течке перетек вновь к разговору о школе.  — Да по-всякому, — омега жмёт плечами и отодвигает наполовину полную тарелку. — Говорили обидные вещи, портили форму, учебники, таскали за волосы, били… — последнее слово звучит надломленно, от того грубо и жёстко. — Не очень часто, но было. Особенно они любили говорить, что я сам виноват, мол, слишком много выделываюсь, — он усмехается и принимается отдирать ногтями отслоившуюся кожицу с нижней губы.  У Чонгука потеют ладошки, а самого обдаёт жаром. Насколько ненависть Чимина сильна к таким людям?  — А били…?  — Бывало сильно, бывало — просто пинали. А Хосок заступался часто, что-то подобное никогда не происходило на его глазах, все знали, что не разрешит.  Чонгук сглатывает, делает большой глоток сока из стакана и почему-то чувствует непреодолимое желание поговорить с Феликсом. Он хочет послушать его точку зрения на то, каким человеком является в его истории. Очевидно, что ничего хорошего тот не скажет, но… ему вдруг захотелось узнать, насколько все плохо.  — А есть кто-то, кто вёл себя хуже остальных?  — Есть, — кивает Чимин и поднимает глаза на Чонгука. Кажется, сейчас самое время… Да, Чимин искренне прикипел к Чонгуку, но Тэхен… его он все также не может терпеть, как и раньше. Особенно сейчас, когда воспоминания такие яркие. — Кстати, Тэхен абсолютно бездействовал, — омега говорит это с нажимом и видит, как меняется лицо Чонгука. — Он дружил со своими крутыми ребятами, и ему казалось, что все происходящее в нашем классе в порядке вещей. И знаешь, что… — он немного наклоняется и усмехается… — он очень хорошо ко мне относился, пока ребята не начали свою травлю, и стал совершенно другим человеком, когда все это началось.  Чонгук молчит. Он смотрит в глаза Чимина, в которых уже нет ни боли, ни жалости к самому себе — ничего, и от этого становится жутко. Пак не испытывает чувств к тому, что с ним произошло, но забыть обидчиков не может.  — То есть, ты хочешь сказать, что вы с Тэхеном дружили, а потом… Чимин кивает и складывает руки на груди, облокотившись на спинку. Он выглядит спокойным, и только сам знает, чего ему это спокойствие стоило.  — Именно так. Другого слова и не подберёшь, мы именно дружили. И на днях я даже вспомнил, как мы несколько раз отводили тебя в детский сад. Это показалось мне забавным, я водил в детский сад собственного будущего парня, — он усмехается и по глазам Чона видит, как у него все внутри сжимается. Когда-то это должно было произойти, и Чимин уверен, что это только начало. Он не хочет, чтобы прошлое как-то задевало Чонгука, и это самое глупое, что могло прийти ему в сердце, ведь абсолютно очевидно, что ничем хорошим это не кончится, особенно, если он будет вот так открыто выставлять Тэхена в плохом свете. — Ты только не злись на Тэхена. Он не один, кто так вёл себя, так делали многие. Вообще, поначалу все было довольно неплохо, я со многими дружил, а потом как-то… по одному месту пошло. Чонгук задумчиво трёт подбородок, потому что информации слишком много, и его бросает из стороны в сторону, ведь он было разозлился на Тэхена, и тут же его догоняет тем, что он просто не имеет на это права, потому что если покопаться в его собственной биографии, то ничего хорошего не найдёшь.   — А что-то же стало отправной точкой? Ну, я имею в виду… — Я устал, — честно говорит омега и поднимается, потянувшись. — Разговоры о школе всегда выматывают, я не люблю вспоминать. Я много времени потратил на то, чтобы забыть, поэтому теперь не вижу смысла мусолить это все раз за разом, — он выходит из кухни и направляется в душ, бросая короткое: — посуду ты моешь.  И Чонгук, кажется, против ничего не имеет, только мысли полностью заполняют его голову, и он чувствует себя безумно уставшим. Сил хватает только на то, чтобы сгрести остатки ужина с тарелок в мусорное ведро, а сами тарелки — в раковину. Пацан решает, что помоет их позже или утром. Скорее всего, ему прилетит за это, но ни сил, ни настроения на уборку нет совсем.  Комментарии, брошенные Чимином в адрес Тэхена, заставляют Чонгука тяжело вздохнуть и задуматься обо всем. Странно это все, непонятно для него, ведь Тэхен такой блюститель правды, он бы не стал оставаться в стороне. Или стал бы? По крайней мере, в войне с Намджуном он всегда сражается храбро, и теперь сложно поверить в то, что он просто наблюдал за тем, как другие развлекались, найдя козла отпущения. Да даже взять ту ситуацию, когда Чонгука обвинили в издевательствах, Тэхен чуть не четвертовал его за это, и сделал бы, если бы у него на руках были факты. Чонгук ничего не понимает, он встряхивает головой, взлохмачивая волосы, берет со стола телефон, печатает быстрое сообщение для Тэхена, что останется у Чимина и караулит второго у душа, чтобы поскорее юркнуть вовнутрь и смыть с себя сегодняшний день.  Позже он переодевается в пижаму и топает к старшему, который уже лежит в кровати и смотрит какое-то комедийное шоу на телефоне. Чонгук ничего не говорит, он залезает под одеяло, укладывает голову на чиминово плечо и некоторое время силится с зевотой, пытаясь понять суть и что так веселит его парня, а потом бросив эту затею, проваливается в сон прямо так — на хрупком плече омеги. Нервозность и фантомно ощутимый страх того, что Чимин узнает некоторые факты о нем, выматывают слишком быстро, и он беспокойно, но глубоко спит вплоть до самого утра.  Наутро Чимин просыпается первым. Он с ужасом обнаруживает, что до начала рабочего дня остаётся всего полчаса и с силой дёргает Чонгука, напряжённо спящего и укатившегося на другую сторону кровати.  — Просыпайся, опаздываем, — командует Пак и вскакивает. Он одевается быстро, не успевает нанести макияж и даже не надевает кольца. Чонгук тоже собирается спешно. У него первым уроком контрольная по геометрии, конечно, было бы здорово прогулять ее, но из-за отстранения он совсем не может косячить.  Чимин суетится с такси, пытаясь безрезультатно вызвать машину в эту рань, но Чонгук перехватывает его мобильный с коротким: — Водитель подбросит, я уже скинул ему адрес, — а потом влезает в кроссовки и натягивает куртку.  — Я забыл, что мой парень — рич мэн, — усмехается Пак и достаёт из шкафа пальто с вешалки.  Чон Чимину помогает с ним, поправляет воротник, который загибается вовнутрь, хватает свой рюкзак, барсетку старшего и вываливает в подъезд, второй выбегает следом, захватывая драже для полости рта, ведь оба не успевают умыться.  — Треш, — комментирует Пак и кутается в собственные руки, потому что после сна морозит. Чонгук улыбается и притягивает Чимина к себе за плечи, оставляя короткий поцелуй на его лбу. — Тебе не прилетит за опоздание?  — Прилетит, — просто пожимает плечами омега и потирает пальцами переносицу.  Он безумно хочет спать, голова раскалывается. Воспоминания о вчерашних разговорах начинают догонять, и он нехотя отпускает Чимина, чувствуя тотальное внутреннее беспокойство. Пак, который все время проверяет телефон, надеясь не получить сообщение от Джина, нервозность пацана не замечает, он убирает мобильный в карман и начинает тереть руки друг об друга, чтобы немного согреть их, а Чонгук, смотря на эту картину, понимает, что хочет помочь, но попыток не предпринимает. Он не знает, что за чертовщина с ним происходит, но со вчерашнего дня не может избавиться от чувства стыда перед своим мужчиной, потому что он — такой же. Такой же, как те, кто не даёт Чимину покоя в его голове по сей день.  Внедорожник подъезжает спешно. Водитель тормозит прямо у ног омег и опускает стекло, виновато улыбаясь Чонгуку. — Господин Чон, прошу прощения, пробки, я ждал Вас у дома.  Чонгук ничего не отвечает и молча открывает заднюю дверцу, пропуская Чимина первым, сам садится следом и облокачивается на окно, слыша участливое приветствие Пака, после чего тот бьет его локтем в бок и недовольно щурится, наклонившись к уху: — Поздоровайся с водителем, — и шёпот этот заставляет Чонгука сглотнуть нервно. Он уже настолько комфортно чувствует себя с Чимином, что забывается, и поведение, которое обычно другим людям не демонстрируется, начинает сочиться наружу.  Пацан бурчит недовольное приветствие и достаёт из рюкзака конспекты по геометрии, он приедет в школу к самому уроку, времени на повторение не будет.  — Волнуешься? — спрашивает Пак, начиная замечать странное поведение Чонгука и украдкой осматривая его боковым зрением, пытаясь понять, почему тот такой дёрганный и отстранённый.  — Поводов нет, — спокойно отвечает Чон, но Чимин различает его настроение даже по запаху, в котором начинает всеми нотками играть красный перец.  — О чем-то переживаешь? — не унимается Чимин, и Чонгук чувствует себя хуже, ведь искреннее беспокойство, исходящее от омеги ощущается так тепло, так непреодолимо нежно, что собственная сущность становится себе ещё более противной.  — За тебя переживаю, — почти честно говорит Чонгук, потому что состояние Чимина тоже тревожит его. — Не хочу, чтобы ты мучился воспоминаниями, не хочу, чтобы прошлое проследовало тебя, и если есть что-то, что может тебе помочь избавиться от этого, скажи мне.  Чимин замолкает, он не знал, что выглядит таким очевидным и закусывает губу, раздумывая над ответом.  — Все будет хорошо, если мы просто не будем касаться этой темы. Идёт?  Чонгук кивает, он отворачивается к окну и провожает пролетающий мимо пейзаж. Они с Чимином познакомились в начале осени, тогда было уже холодно, вообще в этом году с самого начала осени промозгло и сыро. Чимин ощущается, как согревающий напиток в эту мерзкую во всех отношениях погоду, и Чонгука окутывает боязнь того, что он Чимина может потерять, и все, что есть между ними, лопнет, как мыльный пузырь, потому что Чонгук умеет быть правильным, но на самом деле он не такой.  Чимина высаживают первым, он бросает короткое прощение, оставляет едва ощутимый поцелуй на прохладной щеке пацана и спрыгивает, размашисто хлопнув дверцей. Чонгук провожает его взглядом и просит водителя включить спокойную музыку, а сам откидывает голову назад. Он задолбался, в памяти вдруг всплывает момент, когда он злился на Тэхена и говорил, что сам не знает, кем является. Всплывает потому, что сейчас эти мысли с новой силой лезут в голову, и все его существо пытается им противиться, да только не получается.  Ему вдруг становится интересно, каким его видят другие. Он такой же подлый и нетерпимый, как Намджун, задумчивый и закрытый, как Тэхен или… Чонгук тяжело вздыхает и лезет в телефон. Он в очередной раз набирает в поисковике «Чон Ёнбок» в надежде, что его мелкий зарегистрирован хоть где-то под реальным именем, но вновь безрезультатно просмотрев все ссылки, сует телефон обратно. Возможно ли, что из всех братьев, он больше похож с младшим, чьего лица уже даже не помнит и вряд ли узнает, если встретит на улице. Все эти мысли о прошлом и будущем раздражают, Чонгуку не хочется идти в школу. Когда господин Нам высаживает его у школы бросив тёплое прощание и не получив по обыкновению ничего в ответ, Чон набирает Хёнджина и слушает длинные гудки, приложив телефон к уху. — Чего ты хотел, придурок? — слышится на том конце провода шёпот, по которому Чонгук без труда понимает, что учитель уже в классе.  — Ты не можешь уйти с урока? — спокойно спрашивает он и слышит поражённый смешок.  — Ты совсем одурел? Неси свою задницу сюда, господин О не в настроении, если прогуляешь контрольную, у тебя будут проблемы. — Да посрать, скажи, что я предупредил тебя, как старосту, что заболел.  — Но ты, блять, не заболел, паршивец. Тащи сюда свою… — Чонгук отключается, не желая дальше слушать это все, и тяжело вздыхает. А жаль. Прогуливать одному совершенно не хочется, так бы хоть поболтали или хрень всякую вместе посмотрели бы в интернете.  Пацан разворачивается, чтобы выйти за ограждение и натыкается глазами на Феликса, который с трудом поправляя съезжающий с плеча рюкзак, торопливо бежит к зданию школы. Он почти пробегает мимо Чонгука, когда тот вдруг перегораживает ему путь, а малой почти не влетает ему в грудь. — Ты чего? — он поднимает на Чонгука подозрительный взгляд и воровато оборачивается, убеждаясь, что рейндж ровер папы уже отъехал от ворот.  — Торопишься, да? — Вообще-то урок уже начался, тебе тоже следует поторопиться, — в его интонации всегда так много поучения, это не может не клинить.  — Пофиг, я планирую прогулять. Не хочешь присоединиться? — это странно, особенно, если учитывать отношения их двоих, но Чонгуку хочется пообщаться с Феликсом. Не то чтобы он ему интересен, просто есть ряд вопросов, которые хотелось бы прояснить.  Малой хлопает длинными тёмными ресницами и недоумение на его лице становится почти осязаемым. Чонгук усмехается.  — Не пойми неправильно. Прогуливать в одиночку совсем невесело, а ты мне должен за круассан.  — Это мелочно.  — Это правда жизни. И вообще, откуда ты знаешь слово «мелочно»? — Чонгук искренне удивляется, потому что порой одноклассник не понимает самых простых слов, а тут выдаёт что-то очень далёкое от базы. — Ладно, неважно, пошли, — Чон тянет его за рукав дубленки и чувствует резкое сопротивление.  — Не сходи с ума, мне нужно на урок, — он предпринимает попытку уйти, но Чонгук ловко перехватывает его под локоть и, применяя силу, тащит к выходу. Феликс вырывается, бранит его и не слишком больно бьет кулаком по предплечью. Ничего не срабатывает, Чонгук не слушает, и он сильнее, и в какой-то момент Феликсу надоедает сопротивляться, и он просто расслабляет руку, позволяя себя тащить.  Спустя пять минут пешей ходьбы, омеги оказываются на небольшой алее, которая ведёт к национальному музею. Чонгук велит подождать на лавке, та обдаёт холодом, стоит Ли усадить на неё задницу, а сам отходит, и второй провожает подозрительного одноклассника глазами. Тот не делает ничего из ряда вон, покупает кофе в автомате на завалявшуюся мелочь в кармане и возвращается с двумя стаканами напитка. — Это тоже насилие, — серьезно констатирует Феликс, когда без благодарности принимает стакан с кофе из рук Чона.  Странным образом второй сразу понимает, о чем говорит малой, и усмехается, делая первый глоток.  — Если честно, я почти уверен, что ты тоже хотел прогулять уроки, не шибко уж вырывался. — Заткнись, — хлюпнув носом, бросает Ли и греет руки об тёплый напиток. Чонгук поворачивает голову в сторону брюнета и с прищуром скользит внимательным взглядом по его чертам. У папы всегда была короткая стрижка, а у Феликса волосы хорошо отросшие, и он почти всегда распускает их, а вот сегодня собрал в едва заметную лохматую дулю, и вот так его лицо ещё сильнее походит на лицо родителя, чей образ Чонгук не хочет воспроизводить в голове, но оно происходит само собой особенно в последнее время, стоит посмотреть на черты надоедливого одноклассника. И когда только это сходство стало столь очевидным?! Раздражает.  Чонгук сплевывает горечь кофе на асфальт, и это заставляет Феликса недовольно поежиться и отвернуться. — Фу, — бросает он и морщит ещё слегка опухший после удара Хёнджина нос. — Ты можешь хотя бы играть в то, что ты нормальный омега? Просто притворяться? Или это невозможно?  — Я нормальный. Не такой обласканный и холёный, как ты, но вполне нормальный. Я даже маникюр делаю, — он приподнимает руку и перебирает пальцами в доказательство. Руки выглядят ухожено и аккуратно, и Феликс тяжело вздыхает. — Этого мало. Я заметил, что ты всегда чистый, выглаженный, приятно пахнешь, когда пизды даёшь… — на этой фразе Ликс осекается, потому что Чонгук вдруг громко и несдержанно прыскает, заходясь смехом. — А ты забавный.  — Ты тоже, когда в хорошем настроении, — и снова отхлебает из стакана. — Я все думал, почему ты такой придурок. Это именно то, о чем хотел поговорить Чонгук, и он чувствует внутреннее ликование, когда разговор сам собой перетекает в правильное для него русло.  — И что надумал?  — Не знаю. Спросить хочу. — Спроси, — Чонгук жмёт плечами и в два глотка допивает свой кофе, оборачиваясь по сторонам в поисках урны. Не найдя ее, он нагло пихает пустой стакан в свободную руку Феликса и отсаживается на лавочке, чтобы лучше видеть малого.  — Где твои родители? — Ли сжимает в руке пустой стакан и внимательно наблюдает за тем, как картон складывается в его руке.  — Мне не нужен мозгоправ, — просто говорит Чон и втягивает носом холодный воздух. — Тем более, уверен, ты знаешь, все в классе в курсе, что я сирота и живу с братьями.  Феликс молчит некоторое время. Он не знает, что сказать на это простое откровение, потому что не совсем согласен с этими словами, но решается только на простое:  — А с братьями как дела? Вы ладите?  Чонгук пожимает плечами.  — Со средним — да, мы живем вместе. Со старшим — нет. Мы откровенно друг друга не выносим. Он далёк от идеального брата, и совсем не из тех альф, что будут защищать омег своей семьи.  Феликс хмыкает. Он тоже допивает свой кофе, поднимается и выбрасывает стаканчики в ближайшую урну. А потом возвращается и садится, ёжится, потому что сел чуть дальше того места, где уже нагрел, и теперь заднице вновь холодно. — Он не обижает тебя? — Феликс уверен, что обижает, поэтому Чонгук такой. Он уверен, что люди, выросшие в любви и заботе, не будут унижать других.  — К чему этот допрос?  — Да просто интересно. Ты странный, Чон. Ты странно ведёшь себя, у тебя странные привычки и хобби. Пожалуй, это ненормально, что ты срываешься на всех вокруг, а потом делаешь вид, что ничего не было. Ты срывался на мне семь раз, Чон, семь, — Ли имеет ввиду разы, когда Чонгук применял физическую силу, а потом поднимает пытливый взгляд на пацана, у которого бегут мурашки по спине, черт бы его побрал, этого Феликса. Так похоже на воспоминание из детства… Нет, не сказать, что он прям копия папы, но эта мимика, губы, взгляд… если сложить воедино, то очень напоминает.  — И что? Лиаму попадало больше. Да он и дольше учится с нами. Сам спроси, можно сказать, я с тобой по-дружески.  Феликс усмехается и качает головой, сунув руки в карманы своей дубленки. — Ну да, конечно, ты очень дружелюбный. Почему ты строишь из себя дурочка, ты же не тупой, Чон. Неужели ты не понимаешь всю мерзость своих поступков? Тебе действительно так важно, что я в рейтинге первый или тобой движет что-то другое? — Феликс смешивает языки — половину фраз говорит на английском, другую половину на корейском, но Чонгук понимает, у него всегда были хорошие оценки за аудирование. — Ты очень читаемый. И если кто-то думает, что ты просто безмозглый отморозок, я понимаю, что это не так. А ещё я понимаю, что ты огромный комок негатива и агрессии, которую выливаешь на других. И что самое ужасно — на тех, кто слабее. Почему ты дружишь с Хёнджином? Почему не треснешь ему разок-другой за школой? Он ведь тоже в рейтинге выше тебя? — Феликс тяжело вздыхает и опускает взгляд на свои покрасневшие от холода руки. — Ты просто знаешь, что получишь отпор. Не уверен, что он в драке сильнее, чем ты, и если честно, не хочу узнавать. Но у него тоже тяжёлая рука, поэтому он наваляет тебе по полной, если сунешься. Ты выбираешь того, кто слабее, чтобы сохранить свой ебучий авторитет. Это противно.  Чонгук чувствует, как против воли сводит скулы, снова бесится, снова хочет разъебать все вокруг, потому что Феликс пиздец, как выводит, а ещё попадает в самую цель своими тупыми высказываниями. Всегда. Абсолютно всегда.  — У тебя отлично подвешен язык. Из всех,  к кому я откровенно выражал свою неприязнь в классе, ты самый охеревший, — честно говорит Чон, втягивая щеки. — Если у тебя такой длинный язык, если ты не боишься последствий, почему не рассказал родителям?  Феликс жмёт плечами и закусывает губу. У него есть свои причины, но он пока не готов о них говорить. — Ну ты же перестал, — он шмыгает носом, и Чонгуку кажется, что это подступающие слезы, а не холод. Ошибается. — Как только у тебя появился парень, ты перестал всех доставать. Чонгук, поражённый этому заявлению, усмехается и качает головой. — Что ты несёшь?! — беззлобно возмущается он и закидывает ногу на ногу, надеясь, что хоть так станет теплее. В эту рань ничего поблизости не работает, и даже зайти некуда, чтобы прогуливать по-человечески в тепле и с комфортом.  — Какой он? Твой парень? — Феликс поднимает голову и встречается глазами с Чоном. Тот выглядит растерянно и взволновано, и Ли почему-то улыбается, тепло и снисходительно, словно родитель ребёнку, который нашкодивши, не знает, что делать.  — Пошёл ты в жопу со своими расспросами, почему я должен обсуждать это с тобой?  — Как минимум потому, что сейчас я из-за тебя сижу и мёрзну, а классный руководитель по-любому наберёт моему папе, который подвёз меня до самых ворот школы, и сообщит, что я не явился на контрольную. Из-за тебя у меня будут проблемы, поэтому я хочу хоть какую-то компенсацию.  Чонгук усмехается и качает головой. А с придурком интересно вести диалог, и он не такой уж и… Чон встряхивает волосы, отгоняя ерунду, что лезет в голову, а потом вдруг совершенно просто и без обиняков говорит:  — Он красивый, он добрый, он очень глубоко ранен в душе, но это не сделало его злым, — пацан замолкает и опускает взгляд на краснющие руки одноклассника, и до него вдруг доходит, что ему взбрело в голову отстать от Феликса как раз по той причине, что тот такой же, как Чимин — раненый, но не озлобленный. И это охренеть как подкупает. Феликс понимающе кивает.  — Ты стал добрее, — он достаёт из кармана вейп и начинает курить, выпуская изо рта густой пахучий дым. — Этот парень сдерживает твою агрессию, это круто. Я рад, что в твоей жизни появился такой человек. Передай ему от меня личную благодарность, — и смешок Чонгука заставляет Феликса тоже усмехнуться. — Ну я серьезно, мне хотя бы перестало прилетать по поводу и без.  Чонгук молчит некоторое время, дышит цитрусовым вейпом Ликса, а потом решается спросить то, что застревает в горле, но так и просится наружу:  — Ты ненавидишь меня? — и бросает это так просто, будто спрашивает, как дела или как погода.  Феликс на Чонгука не смотрит, смотрит на свои кеды, которые пора менять на что-то более тёплое, но его вещи после недавнего переезда в новую квартиру по-прежнему по коробкам, потому что мебель в его комнату никак не установят, и даже при желании он сейчас не сможет найти подходящую обувь в этом ворохе, а покупать новые нет сил и лень.  Чонгук на Феликса не смотрит тоже. Он пытается понять, вызывает ли этот разговор у него хоть какое-то чувство сожаления, и понимает, что по факту ему не жаль, и он не стыдится за собственное поведение, но Чимин, который показал ему другую сторону школьной жизни, продолжает маячить перед глазами и всплывать в памяти, и Чонгуку хочется стать немного лучше, чем он есть на самом деле, чтобы Паку не было слишком больно, когда постыдная правда о нем вскроется. А в том, что это случится рано или поздно, пацан почему-то уверен, хоть и гонит съедающие мысли подальше.  — Нет, я не ненавижу тебя, — просто выдыхает Ликс, он прячет вейп и руки в карманах, — но я разочарован. Я думал о тебе лучше. На первом уроке, когда я только пришёл в ваш класс, и учитель представил меня, я зацепился за тебя глазами, и мне показалось, что с тобой я мог бы быть друзьями. Что-то в твоей внешности и энергетики привлекло меня.  — Не знал, что складываю впечатление человека, с которым хочется дружить, — Чонгук подёргивает ногой в своей привычке. — А потом?  — А потом ты просто показал, кто на самом деле, и мои иллюзии разбились об правду, и мне стало противно от мысли, что я так хорошо подумал о тебе в первый день, — Ли замолкает и бросает короткий взгляд на наручные часы, скоро закончится первый урок, но в школу возвращаться не хочется, однако холод становится невыносимым.  Чон смотрит куда-то перед собой и обдумывает то, что услышал. Он качает головой чему-то своему и наконец оборачивается к Феликсу, легко произнося: — Очевидно, что друзьями мы никогда не будем, поэтому не принимай близко к сердцу эти посиделки, не хочу, чтобы ты что-то понял неправильно.  — Это ты так извиняешься? — смешок Ли бьет по нервам, он же заставляет Чона подняться и попрыгать на месте, чтобы избавиться от раздражения и холода.  Извиняться? Перед этим коротышкой? С чего бы и для чего?  — Даже не представляю, откуда эти больные фантазии берутся у тебя в голове, — Чонгук хватает с лавки свой рюкзак, делает ещё несколько каких-то странных упражнений, борясь с холодом, а потом вдруг выдаёт: — пошли, через полчаса наша кофейня открывается, там и согреемся, — и не дожидаясь ответа, уходит вперёд, боковым зрением убеждаясь в том, что малой тоже поднимается и семенит следом, и почему-то это вызывает у него улыбку. Всё-таки, чудак, этот Феликс.  Вечером Чонгук выслушивает от Тэхена целую лекцию о том, что уроки прогуливать нельзя. Он не забывает упомянуть Чимина, которого косвенно обвиняет во всех странностях, происходящих с братом в последнее время, звучит это как-то между прочим, но Чонгуку подобные высказывания совсем не нравятся. Очевидно, что такой шаткий мир рано или поздно дал бы трещину, но пацан не ожидал, что это случится так скоро. Он решает не вступать в открытый конфликт, почти тактично прося не касаться темы его отношений вообще, и странным образом старший брат ведётся и во всех последующих своих недовольствах больше Чимина не трогает. Зато теперь Тэхен тщательно следит за тем, чтобы Чонгук точно доходил до класса, и это до жути раздражает, Чонгук ненавидит контроль. Несложно догадаться, что через несколько дней брат угомонится, так бывает всегда, но прямо сейчас весь этот абсурд повышает уровень стресса в организме пацана, и раздражение грозится подняться до невыносимо высокой отметки, когда слышится звук очередного невыносимого сообщения: «Ты же помнишь, что после уроков тебе к репетитору?» — Да пошёл ты, — бурчит омега, собирает вещи в рюкзак и, бросив короткое прощание Хёнджину, торопится покинуть кабинет.  Он наспех переодевается прямо во внедорожнике по пути на дополнительные, а потом отпускает водителя, чиркнув брату, что сегодня останется у Чимина. За этим сообщением сразу следует реакция, но пара звонков от Тэхена остаются проигнорированными. В такие моменты его подростковость абсолютно очевидна, и где-то в глубине души Чонгук тоже понимает, что это детское поведение, но от Тэхена, который порой может быть совершенно невыносимым, тоже иногда необходим отдых.  Сегодня пацан заканчивает поздно. Новый репетитор по математике задерживает почти на час, встречать с работы Пака уже поздно, поэтому Чонгук решает сделать сюрприз, купить что-то вкусное и приехать без предупреждения. Вообще, Пак сюрпризы любит не очень и в последний раз, когда его не предупредили о визите, откровенно разозлился, но на прошлой неделе, когда  у Чонгука отменили первый урок из-за того, что заболел учитель по истории, Пак, опаздывающий на работу, учтиво оставил пацану запасной ключ и обратно не затребовал. Это было мило и дало Чонгуку осознание того, что ему точно доверяют. У него впервые в жизни отношения и сразу взрослые, где он почти живет у своего парня, и это заставляет его думать о себе иначе. Ему уже поскорее хочется закончить школу, начать заниматься чем-то действительно важным, чтобы впечатлить Чимина. Сам Пак уже полностью сформировавшийся человек, нашедший своё предназначение, Чонгук пока от такого далёк, но его желание показать Чимину свою лучшую версию растёт с каждым днём в геометрической прогрессии, поэтому он не хочет облажаться.  Рисовые пирожки, мини-мафины и половинка брауни, это то, что Чонгук покупает в ближайшей кондитерской. Чимин любит чай, поэтому купить что-то к чаю в случае с Паком — отличная идея. Вообще, в последнее время Чонгук становится слишком внимательным к мелочам, этому его учит Чимин, потому что сам является таким по отношению к нему, и Чон хочет в ответ отдать больше, эти настройки у него заложены с рождения и так не только по отношению к Чимину.  Пак открывает дверь недовольный и злой, когда пацан без перерыва тарабанит в неё с минуту. Он в белом махровом халате и с мокрыми волосами, с которых ещё стекают капли воды, щурится раздраженно и закусывает щеку с внутренней стороны. Его кожа выглядит бледной, а губы едва заметно посиневшими.  — Я не знал, что ты душ принимаешь, — виновато улыбнувшись, говорит юноша и отпихивает Чимина в сторону, который выглядит уставшим и сонным. — Все хорошо? — когда оказывается внутри и хлопает дверью, подходит ближе и обнимает за талию, притягивая и оставляя тёплый поцелуй на мягких губах. Чимин жмёт плечами и трёт лицо ладонями. — Не знал, что ты приедешь. Ты говорил, что у тебя олимпиада, думал, к ней будешь готовиться, — мужчина выпутывается из крепких объятий и отходит к дивану, укладываясь спиной на подушки.  — Да нет, зачем же, я справлюсь, — говорит, а потом трясёт пакетом перед носом омеги. — Я принёс твою любимую выпечку, поставлю чайник, — и уже намеревается метнуться в сторону кухни, но просящий голос Чимина останавливает его. — Не нужно, правда, иди домой, — старший ловит непонимающий и взволнованный взгляд потемневших глаз и тяжело вздыхает. — Я неважно себя чувствую и хочу побыть один, — а потом поднимается. Он на Чонгука не смотрит, хочет уйти в спальню, глупо надеясь, что у него это получится и не будет вдогонку расспросов, но школьник в несколько шагов останавливает его, ловко перехватывая поперёк живота и прижимая спиной к груди, утыкается носом в затылок, который от тёплого дыхания на глазах покрывается мурашками.  Чимин едва заметно вздрагивает в его руках, а потом хочет выпутаться из хватки, но Чонгук сильнее и держит крепко.  — Я правда хочу побыть один, — тяжело выдохнув через рот, просит Чимин. Чонгук тяжело дышит в его шею, легко догадываясь, что у Пака течка, и он на подавителях.  — Почему не сказал мне? — тихо и несколько обижено тянет Чон, а руками крепче жмёт к себе стройное тело. — Я бы приехал, побыл с тобой, помог бы… Чимин громко сглатывает, запах Чонгука такой наполненный сладкой грушей сейчас, кружит голову, и жар течки снова начинает бить в голову, как утром. Как раз время вновь принять таблетки.  — Я не хочу, — Чимину приходится быть откровенным, потому что иначе Чонгук не поймёт. — Поезжай домой, у меня работы много…— и осекается на последнем слове, тяжело выдыхая через рот, потому что тёплый поцелуй ложится на его верхние позвонки.  Чимин ненавидит быть уязвимым, особенно, если не уверен в правильности действий, а секс в течку он не просто не признаёт, ему неприятна сама мысль, слишком много нелепых воспоминаний. Хотя Чонгук целует мягко, и паутинки возбуждения уже ползут по груди вниз к животу.  — Позволь мне остаться, — Чонгук знает, что ведёт себя по-охреневшему, но от сладкого запаха Чимина его ведёт и хочется просто стоять вот так вечность, дышать им, сжимать в объятиях и ощущать эту дрожь в коленках, ведь собственное возбуждение уже тоже гоняет по венам. — Перестань, — почти не сопротивляясь, просит Чимин, когда осмелевшие руки Чонгука оглаживают его бока, и Пак чувствует его острые пальцы даже через плотную ткань халата. — Я правда не хочу.  — Для того, кто не хочет… — Чонгук сглатывает слюну, скопившуюся во рту, и не может закончить, опускаясь губами на светлую шею и засасывая тонкую кожу, оставляя на ней ярко-багровый засос.  Чимин вскрикивает и с силой скидывает руки Чонгука с себя, поворачивается. Хочет возразить, но не успевает, Чонгук дёргает его на себя и целует жадно, глубоко и сразу с языком, так, как Чимин сам его учил, и Пак от этого поцелуя весь возбуждается с головы до пят, покрываясь колючими мурашками.  Течка началась сегодня, а первый день у Чимина всегда бывает самый невыносимый, даже падавители справляются плохо, и фантомное желание все время крутит внизу живота. А рядом с Чонгуком его и вовсе взрывает. Он чувствует, как по бёдрам начинает течь и теснее прижимается, не оставляя между собой и мелким ни сантиметра воздушной прослойки.  Запах груши кружит голову, Чонгук приторно-сладкий, когда возбуждается, и Чимин отрывается на мгновение, чтобы заглянуть в абсолютно темные глаза напротив.  — Я правда не хочу, — зачем-то повторяет Чимин, хоть сам уже хочет, дико хочет Чонгука. Не просто секса или разрядки, он хочет этого пацана, который в пылу страсти становится абсолютно диким.  — Охотно верю, — бормочет Чон и сглатывает шумно прямо перед лицом мужчины.  У Чимина коленки подкашиваются, и он откуда-то находит силы, схватиться за полы чонгукова пуловера и потянуть его наверх, чтобы в следующую секунду сбросить на пол. Туда же летит и чиминов халат, оставляя Пака совершенно обнаженным. Чонгука накрывает, он подталкивает омегу к стене, прижимает к ней же и жадно целует, вылизывает его рот и губы и ведёт широкой ладонью вдоль груди и живота, ловя ртом нетерпеливые стоны.  Чимин полностью мокрый, течет горячо и сладко, и у Чонгука отключаются все мысли, остаются только инстинкты. Гонимый ими, он закидыает ногу Пака себе на бедро и нащупывает пальцами пульсирующий скользкий вход. У Чонгука внутри разрастается бездна, он то и дело сглатывает слюну, ведь Чимин пахнет слишком сладко, а ещё стонет тонко и горячо, откинув голову назад и подставляясь под пальцы, грубо двигающиеся внутри него. Тело горит в сладком безумии, особенно, когда Чонгук снова целует глубоко проталкивая язык в рот Чимина, ощущая его влажность и мягкость, и желая навсегда запомнить этот момент, когда Чимин, сгорающий от жара течки и желания, просит быстрее и глубже, и вылизывает его губы в ответ.  Ослепительный финал, к которому Пак приходит неожиданно и громко, заставляет Чонгука впиться растерянным, но таким горячим взглядом в своего омегу, а потом истерично медленно с дико пошлым хлюпающим звуком достать из него пальцы.  Чимин же все силы бросает на то, чтобы остаться в сознании, у него дрожат ноги и он ногтями больно впивается в руки Чонгука, стараясь удержать равновесие и не свалиться обессиленным к его ногам. Если бы Чимин мог сосредоточиться на мыслях, он бы обязательно поразился тому, что у него получилось кончить в течку, это впервые, но сознание путается и уцепиться ни за что в собственной голове не получается, от этого он утыкается лицом во вкусно пахнущую кожу пацана и пытается выравнять дыхание. Снова чувствует, как внизу хлюпает и течёт сначала по ложбинке, а потом вниз по бёдрам. Это заставляет Пака громко и как-то обессилено рванно выдохнуть, а Чонгука с его тёплыми успокаивающими поглаживаниями, раствориться в волшебстве момента.  Тот факт, что он уже полностью отъехал и помешался на своём Чимине, абсолютно очевиден, и если раньше где-то в глубине души закрадывались сомнения, а острота чувств оправдывалась новыми ощущениями, то сейчас совершенно понятно, что ему не нужен никто другой, только Чимин, иногда требовательный, иногда капризный и временами непредсказуемый, но такой тёплый и… родной.  Чонгук продолжает ощущать, как Чимин жмётся к нему всем телом, как едва ощутимо дрожит и начинает замерзать, покрываясь мурашками прямо под его ладонями. Короткий поцелуй ложится на висок, после чего Чонгук тянет расслабленного Чимина в спальню. Тот едва волочит ноги и бурчит что-то недовольно, но резко замолкает, стоит Чону скинуть его спиной на кровать, а потом завалиться рядом. Пацан вдруг улыбается блаженно и совершенно искренне, а потом подкатывается под тёплый бок и укладывает голову ему на живот.  — Хёнджин — староста в нашем классе, я напишу ему, что у меня течка, и побуду с тобой эти дни, он прикроет, — просто говорит Чон и целует острое плечо.  Чимин идеален для него. В нем нет угловатости, несмотря на худобу, которой так много в самом Чонгуке, и их такой очевидный контраст, который поначалу заставлял пацана чувствовать себя неуютно, теперь ощущается чем-то правильным, будто они идеально сложились, как одно целое.  Чимин и его слегка покрасневшие шальные от вновь накатывающего жара глаза сводят с ума, Чонгук не может насмотреться, когда боковым зрением водит по таким уже привычным чертам.  — О чем ты думаешь? — едва слышно спрашивает он, поглядывая на расслабленное лицо Пака. — Отвечать честно? — Естественно. — Капец, ты тяжёлый, — и улыбается, слыша, как напрягшийся до этого Чонгук, смеётся и снова перекатывается на кровать.  Он молчит, водит подушечками пальцев по руке Чимина, по его груди и животу и теряется в ощущениях. Одинокий поцелуй ложится в самое плечо, и Чонгук почти дышит цветочным ароматом Пака. Знать, как этот омега пахнет в течку, слизывать едва проступившие капельки пота, сцеловывать дыхание, видеть, как напрягается живот всякий раз, когда широкая ладонь проходится по влажной коже, оказывается упоительным.  Через каких-то пятнадцать минут Чимина снова начинает трясти в подкатывающей агонии. Лучшим вариантом все равно является выпить таблетки, течка невыносима сама по себе, а рядом с Чонгуком, который распаляет желание, она становится мукой.  Хочется то ли спать, то ли выгибаться под грубыми ласками мелкого, то ли оттолкнуть Чона, то ли притянуть ближе. Пальцы путаются в жестковатых вихристых волосах, и Пах закрывает глаза маленькой ладонью, чувствуя, как из задницы снова льётся. Чонгук тянется за поцелуем, вновь ощущает упоительную мягкость, чувствует, как сладко горчит на губах цветочный вкус омеги, ощущает, как тот вновь нетерпеливо ёрзает на простынях и едва заметно трется промежностью об мягкую ткань чонгуковых брюк. Чимин отрывается от жаркого поцелуя и запрокидывает голову. Казалось бы, взрослый человек, но контроль отсутствует напрочь, и где-то на задворках создания проскальзывает мысль, что он ведёт себя хуже подростка в первую течку.  В это мгновение Чонгук вдруг абсолютно и бесповоротно убеждается в том, что будучи омегой, любить свой пол — восхитительно. Ощущать под пальцами влажность Чимина — запредельно, он не отказывает себе в удовольствии, опускается пальцами вниз, скользит по раскрытому мокрому входу, задыхается, уткнувшись в шею Пака, втягивая носом запах диких лилий и уплывая сознанием куда-то очень далеко отсюда.  Пьянящая эйфория сносит рассудок, и Чонгук уже активнее ведёт пальцами, то вводя два, дразня, то вынимая. Чимин дышит полно и даже яростно, разводит колени шире, чувствует, как икры дрожат, а глазами пытается ухватиться за уплывающий образ Чонгука. Думать, что это просто классный секс не представляется возможности, Чона слишком много в его личной вселенной, он вообще сам себя не узнает, и как мог он настолько расфокусироваться, чтобы позволить ему делать с собой всякое в течку.  Чонгук с самого начала был заветным, хоть и запретным, а теперь, когда он берет Чимина, не оставляя ему ни единой возможности отказаться от себя, и вовсе становится чем-то магическим, завораживающим, и его тело, поблескивающее испариной в свете тусклой прикроватной лампы, кажется Чимину его персональной Римской Империей.  Ослепительный финал проходит через все органы, и Пак, выброшенный на берег этого безумия, тяжело дышит и вытягивает согнутые в коленях ноги, не держат.  Чонгук ложится на его ногу, чуть выше колена оставляет тёплый поцелуй и прикрывает глаза. То, что раньше казалось таким далеким и невозможным, теперь происходит на самом деле. Волшебно и удивительно, что в этом огромном мире Чонгук просто в один миг встречает человека, который полностью ему подходит. Абсолютно во всем.  — Воды принесёшь? — задушено просит Чимин и тихо всхлипывает, холодно, когда Чонгук поднимается и лишает такого приятного тепла. Пацан возвращается со сладкой полторашкой, другой не находится в холодильнике, и снова забирается на постель, укрывая Пака, который на глазах покрывается мурашками.  — Тебе полегче? — интересуется Чон чуть позже, когда Чимин удобно устраивается под одеялом на его груди.  Тот мычит что-то в ответ, но разобрать трудно. Чонгук хочет ещё что-то спросить, но замолкает, когда старший неожиданно просит: — Давай поспим немного, мне нужно отдохнуть, — и жмётся крепче, прикрывая глаза.  Чонгуку необязательно знать, что это впервые после того дурацкого подросткового опыта, когда Чимин подпускает кого-то в течку. Он не привык к такого эмоциональному буму, течка выматывает его сильно и быстро, и больше ментально, чем физически, его слишком мало, чтобы спокойно пережить весь этот бесконечный, бесконтрольный восторг.  Чонгук же не спит. Он украдкой глядит на часы — 21:17 и прислушивается к мерному сопению омеги. На тумбе валяется брошенный им из кармана брюк телефон, и он тянется к нему, открывая мессенджер и отправляя Хёнджину сообщение, что его завтра не будет. Конечно, Тэхен не будет этому рад, возможно, что даже скандал устроит, но если Хёнджин прикроет, то классный не станет названивать брату, и ему удастся избежать разборок. Ближе к полуночи, когда Чонгук сам проваливается в дремоту, Чимин неожиданно просыпается от невыносимой жажды. Сладкой воды не хочется совсем, поэтому он поднимается и идёт в кухню, предварительно накинув чистый халат из шкафа, пьёт кипячённую воду и бросает простой взгляд на упаковку таблеток, валяющихся на столешнице. Это будет несправедливо по отношению к Чонгуку, и он отворачивается, усаживаясь за стол. Аппетит просыпается дикий, из съестного все нужно греть, поэтому омега нападает на сладости, которые притащил Чонгук, и ест до тех пор, пока от сахара не сводит скулы, а потом снова вода. Начинает слегка подташнивать, но Чимин знает, что это не из-за еды, это из-за течки и взбесившихся гормонов, которые пока дают небольшую передышку перед очередной агонией.  Улыбка сама ложится на губы, и Чимин стыдливо опускает лицо, вспоминая, как ерзал на пальцах Чонгука, лишь бы безумие течки стало чуть менее невыносимым. Что-то в Чонгуке очень привлекает его внутреннего омегу, что-то заставляет просить и продолжать, и даже совесть не даёт унять продолжительную истерию тела с помощью таблеток, а не с помощью пацана.  Чимин возвращается в спальню и обнаруживает, что Чонгука в ней нет. Он оборачивается на звук воды в душе и кивает самому себе. Вообще, ему тоже не мешало бы, но ноги по-прежнему держат едва, а течка снова накатывает. Завтра будет проще, надо перетерпеть, тем более, что во всем этом безумии есть огромные плюсы для здоровья. Подавители сильно обезвоживают, потому что действуют, как мочегонные, после течки Чимина всегда мучают судороги, и мысль о том, что отсутствие их будет приятным бонусом, успокаивает. Хотя снова становится жарко, и он уже даже не знает, что хуже: позорно выть течной сукой перед пацаном или недельку попросыпаться от судорог в ногах.  Пак открывает окно, пока ещё в сознании, обтирается влажным одноразовым полотенцем и полностью обнаженный вновь укладывается под одеяло. Начинает слегка морозить, но Чонгук, вкусно пахнущий гелем для душа, вываливается из ванной и ложится рядом, прижимаясь своей прохладной кожей к разгоряченной коже Пака, и вновь становится тепло, несмотря на контраст.  — Снова кроет? — едва слышно тянет Чонгук и целует старшего во влажный лоб, ловя его поплывший взгляд.  — Аж голова кружится, — признаётся Чимин и проводит языком по сухим губам. У Чонгука от этого простого действия легко бегут мурашки по спине, и он склоняется над лицом омеги, целуя напористо и рьяно. Чон ловит себя на мысли, что готов делать это целую вечность и даже не надоедает. Сделать все, чтобы Чимину стало легче, при этом, чтобы он не глотал химию — становится главным приоритетом, сейчас есть только Чимин, который любую близость превращает в один сплошной упоительный восторг с этими своими расширенными от пьяного желания зрачками и постоянно запрокинутой головой. На тонкой шее уже во всю синеют налитые засосы, и у Чона от вида своих художеств тяжелеет внизу живота.  Неудержимая дрожь проходить через все тело Чимина, когда Чонгук уже по-хозяйски владеет его телом: шире разводит ноги, языком проводит по аккуратному стволу, спускается ниже, помогает Чимину приподняться, подкладывает ему под поясницу одну из подушек, чтобы было удобнее, и ложится между разведённых ног вновь, припадая к мокрому и желанному.  Пак истерично выдыхает через рот и хватается за влажные после душа волосы пацана, несильно сжимая их в пальцах, низ живота горит, а сам он мечется по подушкам и стонет громко, уже совсем не сдерживаясь.  — Ты невероятный, — шепчет Чонгук, оторвавшись на мгновенье, а потом припадает снова, втягивая носом сводящий с ума запах.  Чимин слишком вкусный, слишком сладкий, слишком во всем. Чонгук с восхищением сжимает его ягодицы, разводит ноги шире, разглядывает, любуется и снова вылизывает горячо и топко. Он переворачивает Чимина на живот только тогда, когда собирает языком все до последней капли его жаркой агонии, заставляя омегу дрожать всем телом и тяжело дышать, а сам ложится сверху, раздражая пресыщенную кожу мягкостью домашних штанов. — Который это был раз? — едва слышно спрашивает Чимин, у которого уже даже поры болят от бесконечного удовольствия.  — Пятый-шестой, — Чонгук целует Пака в плечо и улыбается, Чимин чертовски горячий, настолько, что Чона не отпускает. Желание все время трогать его, касаться, тереться об его звенящую сладостью кожу, только растёт. Чувствуя, как собственные штаны едва ощутимо влажнеют под задницей Пака, Чонгук вновь поглаживает его внизу и проталкивает пальцы вовнутрь, медленно водя им, входя не слишком глубоко, раззадоривая и дразня. Очевидно, что в течку Чимину, как и любому омеге, нужно больше, чем пальцы или язык, именно поэтому после предыдущего оргазма Пак начинает течь так быстро. Чонгук сглатывает и ложится грудью на голую спину мужчины, прикусывая зубами мочку покрасневшего уха. Тихие чиминовы стоны, его тяжелое дыхание и взмокшая кожа, сводят с ума. Чонгука ведёт, он скользит ладонями вдоль всего тела омеги, надавливая острыми пальцами, и ловит несдержанный выдох.  — Это просто пиздец какой-то, — хрипит старший и заходится смехом. Он чувствует себя желе, а жар никак не проходит, не спадает, желание только растёт, а удовольствие горит, потому что пальцы у Чонгука очень длинные, идеальные для него, и хочется большего. — Давай быстрее, мелкий, — на выдохе просит он и сам подаётся назад, заставляя Чона улыбнуться. Такой сдержанный всегда Чимин… — Слушай, давай кое-что попробуем, — шепчет Чонгук разомлевшему Чимину, который в этот самый момент вообще ничего не соображает. — Тебе точно станет легче, я уверен, — откуда эта уверенность — неизвестно, но Чонгук уже видел подобное в видеороликах, которые смотрел раньше, и попробовать, особенно сейчас, когда Чимин такой мокрый, открытый и всепозволяющий, хочется безбожно.  Распутные руки пацана приходятся по всей спине Чимина, посылая волну мурашек по телу, заставляя омегу вздрогнуть. Сам Чон скидывает спальные штаны с бельём, ложится на Чимина сверху и целует в затылок, а потом ниже и ниже и снова пальцами лаская открытый вход.  — Не пугайся хорошо? Доверься мне, — Чонгук подумает, откуда в нем столько уверенности и наглости наутро, а пока он, словно знающий, размазывают чиминову смазку, оставшуюся на ладони по собственному члену, и промедлив всего пару секунд, направляет покрасневшую головку в раскрытый мокрый вход.  Чимин от неожиданности дёргается стонет в подушку, попутно вцепляясь в соседнюю пальцами. — Блядь, мелкий… — задушено кричит он, и чувствует, что Чонгук в ответ лишь примеряется и пытается войти глубже.  Это дико и безумно, и Чимин возбуждается сильнее от одной мысли и картинок, что подкидывает воображение. А Чонгук нависает над ним, гладит по мокрым волосам, даёт привыкнуть. У него небольшой член, который идеально подходит для тела Чимина, но все же это больше, чем пальцы, и ощущение наполненности пока непривычное и странное.  А потом нетерпеливый толчок — один-второй-третий, и Чимина сносит обжигающей волной, ему Чонгука мало, потому что только этот пацан чувствует его идеально, двигается быстро, рвано и неумело, но удивительным образом, достает до всех чувствительных точек внутри. От прикосновений по телу бежит огонь, от звука шлепков сознание уплывает.  Чонгука захлестывает первобытным удовольствием. Он чувствует полное подчинение, покорность, доверие и от этого буквально сносит крышу. Он наклоняется ниже, кусает Чимина в район шеи, слышит его приглушённый вскрик, а потом приподнимается, нависает над ним, продолжая двигаться и смотреть вниз — на покрасневший припухший вход, на то как он двигается внутри, как влажные следы растекаются по округлым ягодицам. Жар тугих стенок крошит сознание, и он сам уже безбожно течет — ярче и горячее, чем в саму течку.  Реальность происходящего обрушивается на Чонгука в рандомный момент, а осознание того, что это идеальное создание, которым при первых встречах Чонгук смел только восхищаться и смотреть издалека, действительно позволяет брать себя грубо, стирает все границы. Он начинает входить глубже, жёстче, ловит глухие стоны, истеричные вскрики от слишком глубоких толчков, и чувствует, как маленькое тело под ним напрягается, а потом крупно дрожит, сжимая в пальцах сбитые простыни.  Чонгука догоняет следом, каких-то пары движений в сжимающейся плоти хватает на то, чтобы сбросить его в ослепляющее ничто, и он тоже кончает, громко дыша через рот и падая на Чимина сверху.  Сознание возвращается не сразу, Чон пытается уцепиться за него, но получается только с третьей попытки. Он находит в себе силы с неимоверно пошлым хлюпом выскользнуть из пресыщенного тела и перекатиться на кровать. Чимин тоже с трудом переворачивается на спину и поворачивает голову в сторону, смотря на расслабленное лицо Чонгука, который все еще пытается привести дыхание в порядок. — Прости, — просто бормочет Чон, не открывая глаз.  — За что? — шёпотом усмехается Чимин. — За то, что выебал меня? Не стоит, — Чимин матерится редко, но всегда неожиданно и по делу, и это заставляет Чонгука неконтролируемо хохотнуть.  —  Нет же. За то, что не спросил разрешения. Я был уверен, что ты пошлёшь меня.  Чимин проводит языком по губам, горло совсем осипло и слушается плохо. — Тогда зачем же сделал? Вдруг я пошлю тебя прямо сейчас?  — Я поставил на кон все, — смеётся пацан и наконец открывает глаза, тоже поворачивая голову в сторону, чтобы столкнуться глазами с Чимином. — Решил, что если тебе понравится, не пошлёшь, а если нет, то придётся паковать чемоданы, — он проводит языком по сухим губам, и это приковывает все ещё расфокусированный взгляд старшего. — Ну так? Поковать? — и эти смешинки в глазах, по которым итак очевидно, что он знает ответ, заставляют Пака ещё больше падать в это всеобъемлющее чувство.  Чимин тянется и дарит мягкий тёплый поцелуй, впервые за долгие годы испытывая безопасность и внутреннюю заполненность в зияющей дыре внутри, и произносит легко то, что на сердце: — Оставайся, — и подкатывает под бок, обнимая поперёк живота. — Желательно, навсегда.