Дневники войны

Когда я только приступил к службе, то смутно понимал весь ужас войны. Наше отделение радовалось, рассказывая друг другу о том, чем занимались до. Один пулемётчик – худосочный парнишка – рассказывал о своём увлечении чертовой флейтой. Тем не менее, нельзя осуждать человека, когда он рассказывает об этом с таким энтузиазмом. Второй, уже разведчик, которого к нам приставили из отдельной специализированной бригады, был молчаливым под стать своей работе. Конечно, на его лице иногда сияла улыбка, но лучше бы он этого не делал.       В голове проносились сотни мыслей, пока в ушах стоял звон. Взгляд мой не сходил с вопящего от агонии пулемётчика, внутренности которого медленно растягивались по земле на целых полтора метра. Ноги превратились в ошмëтки и валялись под завалами здания. Тошноту во мне подавляла только контузия от разорвавшегося неподалёку снаряда. Наверное, он уже не сможет играть на флейте, да?       Мое безумие прервал лейтенант, резко дëрнувший меня за плечо прямо в укрытие из развалин. Шквал пуль пронзил землю вместе с несчастным парнишкой, который молил меня о помощи. Надеюсь, он не мучился. Мои руки сложились в молитве. – ОТСТАВИТЬ, СОЛДАТ! НЕ ВРЕМЯ СКОРБЕТЬ О ПОГИБШИХ. ТВОЯ ЗАДАЧА – ВЫЖИТЬ САМОМУ И СПАСТИ, КОГО ВОЗМОЖНО. ЭТО ПРИКАЗ!       Звонкая пощёчина, наконец, выбила меня из состояния забвения. Я вдруг осознал, что нахожусь не в своём бараке вместе с нашим небольшим отделением, а сижу на обломках и костях, с ног до головы залитый кровью. На голове моей несчастная каска, на поясе сумка, а в голове вечный шум от выстрелов наших танков и орудий. Во взгляде лейтенанта появилось сожаление. Он явно думал: "Как такой мальчишка мог оказаться здесь, на поприще войны и жатве смерти?". – Сынок, сейчас не время для чувств. Нужно вытеснить их из города любой ценой. Ты должен спасти наших солдат.       Теперь я отчётливо мог слышать приказы. В моих руках мягко лежала винтовка Мондрагона, заведомо заряженная на всё 10 патронов. Отдав честь лейтенанту, мне оставалось лишь выскочить из укрытия и рвануть к ближайшему дому, откуда ещё могли доноситься человеческие хрипы. На земле лежал тот самый разведчик, зажимая рану в плече и булькая застывшей в горле кровью. Тем не менее, он ещё дышал. Всё, что мне оставалось, это молиться, скользя на коленях к несчастному под выстрелами пулемётов. Солдат тут же получил свой укол морфия, после чего я схватил его за мундир и потащил как можно дальше от линии соприкосновения, стараясь не поднимать головы. – Давай, дружище. Ты же хотел получить сержанта. Вот обязательно вернёшься, получишь звание. Да тебя ещё и медалью наградят, – успокаивал скорее сам себя я, нежели бедолагу.       Из-за дальнего домика показалась пехота, протягивающая ко мне руки, чтобы забрать раненного. Теперь его судьба в их руках. Срываясь с места, я уже не ощущал боли в ногах от грубых портянок и жёсткой обуви. Теперь мне это было чуждо.       Я мог лишь считать. Один, два, три. Моё тело внезапно упало на землю, как вдруг над головой просвистела пуля вражеского снайпера. На учениях нам всегда рассказывали, что нужно сделать всего три шага, чтобы на тебя успели нацелиться и выстрелить. Это спасало жизни хотя бы немногим. И я молился о том, чтобы спасти тех, кто не умел считать до трёх. – Господь, позволь мне спасти ещё одного...       Молитвы прервались чьим-то молящим голосом. – Рядовой!       Говорящие кусты оказались нынешним сержантом другого отделения, сидящим без патронов и пытающимся наложить на сломанную ногу шину. Всё,что мне оставалось, это подскочить к старшему по званию, беря его под руку. – Нам нужно уходить, сэр.       Над головой раздался щелчок затвора, заставивший нас застыть. Нас заметили. Во рту я почувствовал привкус крови, попавшей в рот от укушенной губы. Но был ещё один звук страшнее любого затвора – гул моторов бомбардировщиков.       Через небольшое мгновение воздух со свистом стали разрезать снаряды. Теперь это место станет нашей общей могилой. Земля затряслась, словно весь земной шар начал сотрясать гигант. Дома посыпались подобно карточным, поднялась пыль и облака из пламени. ТИШИНА... Может, я уже умер? Наверное, так и есть...       Лёгкие внезапно обожгло из-за дыма. Боже, как же горят мои глаза. На живот что-то неприятно давило, а во рту был неприятный металлический вкус. Стоило протереть глаза, как я увидел бледное лицо сержанта прямо перед собой. Кровь с его лица капала прямо мне в рот. Слабость в руках внезапно исчезла и я сбросил с себя остывающий труп, в ужасе осматриваясь по сторонам. Сколько времени прошло? Есть ли ещё кто живой? Я должен спасти как можно больше людей.       Другого выхода, кроме как вооружиться и пойти на поиски выживших союзников, у меня не было. Я обошёл всю Северную часть города, но не встретил ни единой живой души. Вокруг, даже на фонарных столбах, висели горящие ошмётки одежды и свежий собачий ливер, как называл это мой дядюшка. Возле железной дороги послышались шорохи и выстрелы. Мне стоило только развернуться на пятках, чтобы быстро сбежать по лестнице и внезапно остановиться. В руках снова появилось оружие. Нужно сохранять спокойствие и не делать, сломя голову.       Я аккуратно выглянул из-за угла и мои глаза округлились от шока. В углу под станцией сидел вражеский солдат, зажимая рану в боку рукой и прижимая к ней ногу. Его лицо было закрыто балаклавой, на голове ещё осталась каска. Увидев меня, немец схватил пистолет и попытался выстрелить, но патронов не осталось. В ужасе он нажимал на гашетку снова и снова, пока оружие издавало беспомощное щелканье. Не выдержав, он просто бросил пистолет в меня. Что уж говорить о том, что я просто сделал шаг в сторону. Мне осталось только убрать орудие и поднять руки, по возможности осматривая, судя по одежде, штурмового пехотинца. Огнестрельного оружия у него не осталось. Кажется, кто-то из наших союзников заметил его и выстрелил, но был убит. – Medico, medico, – как можно тише говорил я, осторожно подходя к солдату. Что не думай, но он тоже был человеком. Напуганным, раненным и слабым человеком. Даже если он решит убить меня, я не стану предупреждать это и стрелять первым.       Кажется, боец немного поутих. Он успел смириться со своей вероятной судьбой, но всё ещё с недоверием смотрел на меня своими голубыми и холодными глазами, слегка хмуря брови. Признаться честно, я никогда не видел таких красивых и при этом жестоких волчьих глаз. Медленно опустившись рядом, я достал из сумки остатки морфия. При виде иглы немец поморщился, что было видно по складкам на его балаклаве. – Не думаю, что ты меня понимаешь, но это морфий. Он поможет тебе не чувствовать боль, а потом я тебя перевяжу. – Morphium?, незадачливого спросил штурмовик. Я только кивнул с тихим "Ja, ja", аккуратно вкалывая наркотик в руку. Мне рассказывали, что у них есть специальные коробки с наркотиком, чтобы при ранениях и боли вкалывать себе маленькие дозы и идти дальше. В моей руке появилась марля. Кажется, теперь враг был уверен в моих намерениях и старался не сопротивляться, опустив ногу и отвернувшись. – Знаешь, когда я разбивал себе колени, моя матушка всегда говорила, что в этом нет никакой проблемы. Раны заживают, а шрамы украшают мужчину. Думаю, она была права в некоторых моментах.       Не зная, сколько мне предстоит здесь сидеть, я потянулся к мундиру немца, чтобы снять его и осмотреть рану, но мою руку тут же схватили. Незнакомец долго смотрел на меня, а после махнул головой, приказывая убрать всё оружие. – Не веришь? Врачам всегда можно верить, – говорил я, уже откидывая в сторону свой револьвер и винтовку. Главное моё орудие – медицинский инструмент.       Долго думать ему не пришлось. Мою руку отпустили, а сам незнакомец начал через боль снимать с себя мундир, поднимая нижнюю рубаху. Благо, пуля не задела жизненно важные органы и прошла навылет. – А ты везунчик,...?       Голубые глаза снова направили взгляд на меня. Я чувствовал себя странно и сковано, когда немец смотрел на меня. – Wilhelm.       Какое-то время я зашивал рану, слыша болезненное шипение, но после встрепенулся. Почему он представился? Неужели понял, что я говорю? –Я Захария. Просто Захария. Видимо, ты понимаешь меня, не так ли?       Вновь ответом было молчание. Вильгельм опустил с лица ткань, обнажая лицо, больше похожее на вытесаную из мрамора скульптуру великого мастера. Сомнений в чистоте его крови больше не возникло бы, если бы не чёрные с серым отблеском волосы. – Я знаю французский, медик.       Впервые слышу французский с таким явным немецким акцентом. О какой-то обиде не могло идти и речи. Наверное, я был слишком увлечён его портретной красотой, чтобы слишком сильно удивляться этому факту. Не то чтобы он красив с точки зрения человеческого. Скорее больше похож на что-то внеземное. Сложно вообразить, что в мире живут такие люди. Заострённый нос с необычной немного расширенной переносицей вызывал у меня анатомические вопросы, но, будь я живописцем, точно взял бы его в качестве своей музы. За раздумьями я и не заметил, как зашил рану с обеих сторон. Дело осталось за малым. Внезапно перед глазами появилась уже зажжённая папироска. – Нет, пожалуй откажусь.       Повторять молчаливое предложение Вильгельм не стал. Он просто начал курить последнюю заначку сам. – Если они узнают, что я не убил тебя, то буду убит сам, – внезапно соизволил заговорить немец. К сожалению, мне нечего было ответить. Теперь мы оба были на мушке, даже с учётом того, что никто из нас не желал этой войны. Если кто-то узнает, что я помог противнику, то меня приговорят к расстрелу, как изменника. Моя судьба будет такой же. Да даже если бы не помог. – Я тоже. Но, знаешь, это намного лучше, чем брать грех на душу.       На это немец только бросил свой непонимающий взгляд, выбросив маленький остаток самокрутки. Видимо, он ещё раз убедился в моей бесполезности в качестве военного. – У тебя есть любимая?       Тут же мои щеки вспыхнули, пока пальцы завязывали тугой марлевый узел. Любимая? Никогда в помине не было. Я никогда особо не нравился девчонкам. Обычный, совсем ещё зелёный парнишка со своими амбициями. – Любимая? Нет, никогда не было. Да и, наверное, не будет. – Ты бы хотел? Хотел, чтобы тебя любили?       Любили...Я никогда даже подумать не мог о том, чтобы рядом со мной был кто-то, кто мог бы меня любить. Был человек, который безумно меня любил. –Думаю, да, но мне было достаточно имеющегося. Я бы никогда не остался один.       Наконец, перевязанный штурмовик поднялся, почти не чувствуя боли, и надел свой тёмно-синий мундир обратно. Теперь он не выглядел таким уж загнанным, словно был уверен в том, что сюда никто не придёт. Или он просто был готов встретить смерть, поскольку перед ней успел скурить папироску и поговорить с кем-то. – Меня тоже никто не любит. Считают, что я последний, кого можно назвать Lieber Freund.       Вильгельм коротко взглянул на меня из-под полуприкрытых век, и, подойдя немного ближе, положил руку на плечо. – Именно поэтому я здесь. Таким, как ты, здесь делать нечего.       Этой же рукой меня перекрестили, сказав что-то на непонятном мне языке. Может, это был его родной язык или какая-нибудь латынь. Не так удивил меня факт благословения, как то, от кого я его получил. Спасибо, что не Папа Римский. После холодного прикосновения всё, что удручало меня, ушло. Просто отпустило, словно вся моя жизнь была позади. Что это такое? – Das einzig Wichtige im Leben sind die Spuren der Liebe, die wir hinterlassen, wenn wir gehen. На моём лице отразилось непонимание. Чужак лишь сделал вид, что ничего не заметил, словно говорил со мной на одном языке. – Думаю, тебя есть, кому ждать. Несколько секунд прошло, прежде, чем я понял, что он сказал. Мне оставалось лишь понурить голову. – Нет, уже некому. Совсем, – на какое-то время и я притих. – Знаешь, когда война закончится, давай вместе встретимся и выпьем? Я никогда не пробовал, ты меня научишь.       На мгновение солдат засиял, что было понятно по широко распахнувшимся глазам. Сожалением на моё одиночество мне было лишь молчание. Вильгельм отвернулся, тихо бормоча что-то себе под нос. – Буду рад встрече, француз. Отрадно, что ты не станешь оставаться здесь.       Наконец, солдат отошёл. Он повернулся в сторону железных путей, на которые медленно опускался туман. Сырость была гуще, чем домашнее молоко. – Теперь тебе пора. – Но куда?       На это Вильгельм ничего не ответил, поднимая балаклаву обратно на своё лицо. Кажется, под тканью я увидел улыбку. – Домой, Захария. Домой. 8 августа 1918 года во время авиаудара меня не стало.