Умножай!

Хенджин не знал, чего именно он ожидал от квартиры Сынмина, но то, что она оказалась совершенно обычной, да и к тому же однокомнатной, слегка поразило его. Он всю свою жизнь провел в громадных домах и особняках, а на каникулах отдыхал в роскошных виллах. Ему казалось, что так живет большинство, ведь даже если оглядываться на знакомых, те не выглядели стесненными в деньгах. Отец Минхо-хена большая шишка в научном сообществе, практически единственный врач, который так досконально разбирается в организмах альф и омег, про родителей Джисона Хенджин ничего не знает, но он уверен, что, даже если в будущем Хан не сможет или не захочет работать, хен просто пожмет плечами, ведь помимо отца у него есть еще и две матери: Джихе, чье наследство от родителей достигает каких-то небывалых вершин и Чонен, бывшая спортсменка, неоднократно забирающая первые места; Даже тот же Енджун просто богатенький альфа, сорящий деньгами налево и направо. Хенджин почувствовал себя неловко, стоя в небольшом коридоре, освещенным несколькими лампами с желтоватым освещением. Метель снаружи все никак не хотела стихать. Снежные хлопья беспорядочно летали по воздуху, успев осесть на плечах и шапке. Хенджин наблюдает за Сынмином, который снимает с себя верхнюю одежду, расстегивает две верхние пуговицы на рубашке и снимает часы, оставляя их на тумбочке. Что он делает? Что он делает в таком месте? Он ведь вообще не вписывается во всю эту атмосферу. Еще в машине ему пришла мысль, что все это неправильно, но сейчас Хенджину хочется сбежать и никогда больше не оглядываться. Он впервые подумал о Сынмине, как о самом обычном человеке, а не как об владельце нескольких сетей кафе. — Тут…э…мило, — Сынмин поворачивается ко все еще укутанному Хенджину и на его лице появляется вымученная улыбка. Раньше Хван совершенно не замечал усталости в его глазах и синяков под ними. Ким проводит рукой по волосам и несколько непослушных прядей выбиваются, падая на лицо. Хенджин знает, что Сынмин понял, как некомфортно ему тут находиться и что прошлая решительность разбилась об айсберг неловкости. Но вместо того, чтобы предложить Хенджину поехать обратно, бета делает шаг и самолично снимает с Хвана шапку. На мгновение Хенджин задерживает дыхание. Несмотря ни на что, Сынмин не планирует давать заднюю. И он сам согласился переждать непогоду у него. Даже хену позвонил. Сглотнув тяжелый ком, Хенджин все же снимает куртку, отдавая ту Сынмину. Ким стряхивает с плеч растаявшие снежинки, пока Хенджин пытается справиться с наэлектризовавшимися волосами. Он смотрит на себя в зеркало и почти бесится от того, что теперь выглядит как алый одуванчик, но Сынмин проходит за спиной, ероша его по волосам, и хмыкает «мило», заворачивая по коридору направо. Щелкает выключатель. Люстра издает рябящий звук и помимо желтого, коридор наполняет холодным белым светом. Обычная квартира. Разные лампочки в разных комнатах, ни о каком эстетическом удовольствии и речи не идет. Просто квартира, куда человек приходит, после тяжелой работы, чтобы отдохнуть. Не огромный дом, с развлечениями на каждый случай жизни, лишь бы не покидать его стены, а квартира, где тишина успокаивает, а стены не давят. Хенджин заворачивает по коридору, следуя за Сынмином, и натыкается на две двери. Темное, уже кое-где потрескавшееся дерево, как бы намекает на то, что планировкой никто не занимался. Ремонт тут был не нужен. Хозяин не часто появляется здесь. Шаги кажутся оглушительными, хотя Хенджин уверен, что не шаркает по полу. Он осторожно приоткрывает одну из дверей, замечая очертание ванной. Он щелкает выключатель и что-то внутри сжимается, когда он ведет взглядом по черно-белой плитке, раковине из серого мрамора и подмечает несколько бутылочек с шампунем и гелями на полке возле ванной. Не думая совершенно ни о чем, Хенджин моет руки в холодной воде, забыв настроить ту, и вытирает их сухим белым полотенцем, висящем на крючке, прикрепленном к двери. Снова щелкает выключатель. Двери на кухню не было, лишь небольшая арка, в которую нельзя протиснуться вдвоем, разве что только боком. Хван заглядывает на кухню, видя, как Сынмин сначала ставит чайник на плиту, а затем подходит к окну и раздвигает легкие желтые шторы. — Могу я осмотреться? — Хенджин спрашивает это тихим, осторожным голосом. Почему-то ему кажется, что он тут лишний. Это чувство возрастает с каждой секундой, проведенной здесь. Он никак не может перестать сравнивать их места обитания. Никак не может перестать сравнивать их. И он все больше убеждается, что они совершенно из разных миров. Праздная жизнь Хенджина, где не надо быть шибко умным, главное родиться альфой или омегой в какой-нибудь хотя бы малозначимой семье. И жизнь Сынмина, о которой он ничегошеньки не знает, но она кажется ему спокойной, размеренной и тяжелой. Если Сынмин и добился чего-то, то добился этого сам. Хенджин же просто отучился в какой-то элитной школе, потом в каком-то универе, а потом вышел замуж за альфу и не придавал значение ничему, что не касалось его. — Конечно, — Сынмин скользит по нему взглядом, приоткрывая форточку. На кухню проникает прохладный ветер, но растворяется в тепле, и температура становится комфортной. Потрескивает огонь на плите, колышется подол штор, морозный воздух проскальзывает по линолеуму и заставляет поджать пальцы на ногах. Хенджин еще несколько секунд наблюдает за Сынмином. Но не выдерживает и разворачивается, желая поскорее оказаться в другой части квартиры. Он снова возвращается в коридор, где они раздевались. На этот раз он замечает приоткрытую черную дверь со стеклом и идет туда. Выключатель находится рядом, поэтому, щелкнув тот, Хван понимает, что эта спальня. Совершенно обычная, без изысков, в комнате достаточно мебели, чтобы жить комфортно, но стены совершенно голые. Фиолетовые обои, пол из черной древесины, серые, плотные шторы на окнах. Хван проходит в комнату, чувствуя себя, будто вторгается в чье-то личное пространство. Он ведет глазами сначала по белому непримечательному столику с закрытым ноутбуком, затем переводит взгляд на шкаф и рядом стоящий книжный стеллаж. Подойдя к стеллажу, Хенджин пробегается глазами по ряду книг, но ни одна из них не показалась ему знакомой. Взгляд падает на рамку с фотографией. Хенджин берет ту в руки. На фото Сынмин с каким-то парнем. Хван бы подумал, что это его близкий друг или любовник, если бы они не были похожи. Не одинаковые, но сходство между ними не заметит только слепой. Парень рядом выглядел чуть моложе. На вид обоим было чуть больше двадцати, они стояли возле окна, явно о чем-то разговаривая. В руках у Сынмина было два бумажных стакана, когда руки второго парня были пусты. Снимок был сделан исподтишка, но Хенджин все равно улыбнулся, рассматривая тот. Похоже на беззаботные студенческие годы. Если Сынмин в свои двадцать наслаждался учебой и студенческими вечеринками, то Хенджин в свои двадцать уже был замужем. Пропасть между ними просто громадная. Такую не измеришь. Она необъятная. Оторвавшись от фотографии, Хенджин продолжает осматривать комнату. Огромная кровать с подъемом и спинкой со вделанными в нее розетками. Никаких ненужных подушек для декора или пледа поверх одеяла. Две прикроватные тумбочки по обеим сторонам от кровати, но лишь на одной стоят часы, а из открытой полки выглядывает папка. Хенджин покидает комнату с тяжелым чувством в груди. Ощущение, что ему тут не место, возрастает в геометрической прогрессии. Последняя комната была гостиной. Огромный черный диван из кожзама, несколько кресел, журнальный стол с какими-то бумажками и еще одним ноутбуком, плазменный телевизор во всю стену, опять стеллажи с книгами. На полу мягкий ковер, а свет все тот же: холодный белый, но в этой комнате он регулируется. Пульт лежал рядом с ноутбуком. Осмотрев комнату, Хенджин уже хочет было пойти обратно к Киму, как вдруг замечает еще одну дверь, скрытую за занавесками. Балкон. Не теряя ни секунды, Хван двигается к нему. Балкон оказывается крытым, довольно большим и самым обжитым. Тут и кресло со скомканным зеленым пледом, и круглый маленький столик с пепельницей, в которой все еще осталось несколько окурков, и даже какая-никакая, а растительность, в виде высокого кактуса. Протянутый из гостиной удлинитель и обогреватель, сейчас не воткнутый в розетку, стеллаж с разными безделушками: от книг до папок и альбомов. Внизу оказалась коллекция дисков на любой вкус и цвет, а также кассеты и несколько фотоаппаратов. Хенджин так же обнаружил золотые медали и грамоты на разных языках. За окном все еще бушевала буря. Но Хенджину казалось, что буря далеко не за окном. Он возвращается к Сынмину в спутанных чувствах, не зная, как лучше попроситься уйти, не обидев его. Еще буквально несколько часов назад Хван был сбит с толку тем, что этот бета ему нравится. Сейчас ему кажется, будто его чувства ошибочны. Даже если это и так, они слишком разные. Если сейчас Ким терпелив к нему, никто не даст гарантии, что он сможет вытерпеть все его закидоны. Хенджин не просто омега, он доминант, такие как он вспыльчивы и не идут на примирение первыми, если ситуация позволяет тешиться гордыней. Сынмину нужен кто-то такой же, как и он сам. Кто-то, для кого вся эта жизнь не будет непонятной или отличающейся от его собственной. Хенджин ему не подходит. Ни по каким параметрам. — О чем думаешь? Хенджин проходит на кухню, когда Сынмин разливает чай в чашки и ставит кружки на стол. Хван присаживается на диванчик возле стены и обхватывает кружку руками, игнорируя боль от контраста температур. Перед ним ставится тарелка с разными вафлями и печеньем, от которого приятно пахнет лимоном. Хоть Хенджин и равнодушен к сладком, устоять он не смог. — О многом, на самом деле, — на выдохе произносит омега, откусывая печенье. Внутри оказался мягкий лимонный крем. Очень вкусно, даже неожиданно, — я видел фото в рамке. — А, это, — Сынмин смеется, садясь напротив, — мой брат Вонпиль, — произносит он с легкой ухмылкой. Хенджин упирается взглядом в чайную поверхность, стискивая пальцы. — Старший? — Младший, — говорит Ким, — у нас разница в два года, небольшая, но все же, — Сынмин некоторое время смотрит на Хенджина, жующего печенье и пытающегося что-то рассмотреть в чае, — что тебя тревожит, Хенджин? — Я… — запинается парень, — я внезапно понял, что совсем ничего о тебе не знаю. Как и ты обо мне. Мы знакомы всего несколько дней, это…я не знаю, как описать свои чувства, — Хенджин берет еще одно печенье, пытаясь занять рот хоть чем-нибудь. Он поднимает голову, встречаясь с теплым взглядом Сынмина. Помешивая сахар в чае, другой рукой он подпирает подбородок, слегка щурясь. — Что ты хочешь узнать? — несколько раз постучав ложкой по ободку и отложив ту, спрашивает он, — с какого момента тебе рассказать? — С самого начала, — Хенджин слышит, как ускоряется его сердцебиение, — я хочу знать все. Сынмин легко смеется, выдыхая: «с чего бы начать?». — Я родился в обычной семье, — спустя несколько секунд, начинает он, — моя мать была бетой, а отец альфой. Не могу сказать, что детство было тяжелое, но после рождения брата у мамы началась депрессия и она покончила с собой, — Хенджин вздрагивает, а вкусное печенье теряет вкус, вставая поперек горла, — поскольку наш отец был альфой, он многого ждал от нас, но так уж получилось, что я оказался бетой, а мой брат альфой, — Сынмин делает глоток чая, понижая голос, — уже тогда мы знали, что в будущем будем работать на отца. Его компания была маленькой и занималась всем, что предлагали. В итоге теперь почти весь Сеул пользуется тем, что изготавливаем мы. Под разными названиями, но директор всех этих предприятий один — мой отец, — после короткой паузу, Сынмин продолжает, — Я уже говорил, что к нам были особые требования. Мы должны были быть лучшими, а, поскольку я родился бетой, мне приходилось еще и терпеть упреки не только в свою сторону, но и в сторону своей семьи, — Хенджин все же делает глоток чая, обжигающего горло. И только после он понимает, что его руки дрожат, — но мы были дружными и всегда разговаривали, поэтому проблем не возникало, потому что мы понимали друг друга. С братом у меня хорошие отношения. Всегда были. Сейчас мы редко видимся, поскольку он, как альфа, стал приемником отца, но мы довольно часто созваниваемся. Ты, возможно, думал, что мы находимся в разных мирах, но это не совсем так. Я знаю, как живут альфы и омеги, я сам жил как альфа. Мой отец также владеет несколькими учебными заведениями, в которых я и учился, после школы я пошел в университет, а потом меня отправили учится за границу. Я также хорошо плаваю и умею кататься на лошадях. Мы не совсем разные, Хенджин, но у нас все же есть отличие, — на этот раз Сынмин замолкает надолго. Хенджин смотрит на него все это время и уже хочет было сказать, что, если это сложно, то он может не говорить, как вдруг Ким вновь открывает рот, — я единственный бета в своей семье альф. Отец любит меня, но он никогда не собирался так просто спускать мне то, что я родился другим. Когда учеба была позади, он сказал, что отныне я должен заботиться о себе сам. Мой брат был взят под крыло, когда как меня оставили на съеденье жестокого мира. Я сам пробился в компанию отца. И все то, чем я сейчас занимаюсь — это все исключительно мое. Мне пришлось идти по головам, бороться с несправедливостью и слушать насмешки за спиной. Люди говорили, что во всем, чего я добился, всегда присутствовала невидимая рука моего отца, но, — он усмехается, — это все лишь сплетни. Я знаю, кто я такой. Я знаю какого это, когда сначала тебе говорят, что все в порядке, а потом внезапно пытаются научить жить самостоятельно. Я не вписан в завещание, все, что сейчас есть у моей семьи, отойдет моему брату, но так даже лучше, — Хенджин вбирает ртом воздух, когда глаза Сынмина сверкают несокрушимой уверенностью, — потому что, если так случится, что вся компания пойдет ко дну, все рухнет без меня. Я останусь на земле. У меня есть опора. И я сам ее создал. — Сынмин… — Я уже не маленький мальчик, Хенджин, если ты думаешь, что я не смогу нести ответственность за свои чувства и решать возникшие проблемы, то ты ошибаешься. Я готов взять эту ответственность. Уверенный, пронизывающий все тело, словно мелкие иголки, голос, твердый взгляд и ни капли сомнения в собственных словах. По сравнению с Сынмином, Хенджин — ребенок. Ему всего двадцать два. Он иногда даже не знает, что хочет на завтрак. О каких важных решениях может идти речь? О какой ответственности? В груди нарастает паника. Хенджин не может отвести взгляда от Сынмина, не может даже подумать о том, чтобы рта раскрыть. Ему совершенно внезапно захотелось вцепиться в бету и надеяться, что он без слов поймет все то, что Хенджин так хочет, но не может выразить. Это чувство…чувство, будто он падал, будто тонул, пропадает, словно он наконец достиг земли, словно его выдернули из этого пенящегося безумия. Он мокрый, разбитый, его не держат собственные ноги, но ему и не надо этого делать. Потому что тот, кто с такой уверенностью спас именно его, все еще держит его руку, не собираясь расцеплять пальцы. Может ли Хенджин ухватиться за него? Может ли сказать «спаси меня», не чувствуя себя жалким? Может ли он довериться ему на самом деле? — Мы разные, Сынмин, — упомянутый откидывается на стуле, складывая руки на груди. Если бы это был кто-то другой, Хенджин бы подумал, что этот жест означает «опять он за свое», но это Сынмин, и этим он отчетливо дает понять, что готов выслушать его, не перебивая. В голове полная каша, — Ты всего добился сам, несмотря ни на что, я уверен, что в какой-то момент у тебя опустились руки, но ты смог найти в себе силы подняться и двигаться дальше. Я не такой, — Хван вбирает в легкие побольше воздуха, — я никогда не задумывался о том, чтобы быть самостоятельным. Я омега, еще и доминант, с меня в детстве пылинки сдували, я не знал какого это — когда тебя не принимают, когда тебя осуждают за спиной. Все, кого я знал и не знал, шептались лишь, восхищаясь моей необычной внешностью и постоянно делали акцент на моей доминантности. Я не знал, что жизнь может быть жестока. Я был обычным парнем, правда, просто жил и плыл по течению. В школе у меня было масса друзей, но ни с кем из них я не поддерживаю связь и не собираюсь. Я должен был проучиться в университете, а потом жить припеваючи где-то на Багамах и не думать о тягостях жизни, я должен был… — Хенджин прикрывает глаза, чувствуя, как те увлажнились. Сердце просто с ума сходит. Он не хочет ничего говорить, но не может остановиться. Единственный, кто знает больше, чем нужно, за исключением Чонен, Джихе и Минхо-хена — это Джисон. Все его нутро противиться этому разговору, но закрыть рот сейчас для него равносильно смерти, — а потом я познакомился с Енджуном. В то время я уже хорошо общался с Чонином, можно сказать, что мы были лучшими друзьями. Енджун ему сразу не понравился. Он сразу сказал, что он какой-то мутный, но сейчас я осознаю, что, возможно, это была моя первая любовь. Мне было грустно от того, что лучший друг меня не поддерживает, но я все еще был тем мальчиком, не задумывающимся о том, что не все люди в этом мире хорошие. Он первый ко мне подошел, первый заговорил и позвал на свидание. До этого я видел его лишь мельком. Окруженный омегами, он был, словно недосягаемая звезда. А потом обратил на меня внимание. Я был вне себя от радости. Казалось, еще счастливее я стать не могу, — Хенджин отпускает кружку с остывшим чаем. Тошнота подступает к горлу. С каждым словом старые раны раскрываются, боль от них пронзает все тело, — Когда Чонин встретил Чана все пошло наперекосяк. Мы поссорились с Чонином, потому что я был глупым и решил, что, раз у него теперь есть пара, мы сможем общаться все вместе. Я был идиотом, когда сказал, что рад за него, что он нашел своего истинного. Потому что верил, что Енджун — тот, кто предназначен мне судьбой, — Хенджин поднимает глаза на Сынмина. Они темные и глубокие. Он слушает его, ловя каждое слово, каждую паузу, каждый судорожный вздох. Он не закатывает глаза, не соглашается, но и не опровергает его слова. Он слушает и ждет, когда Хенджин откроется ему. А Хенджин старается сдержать слезы, — Это был кошмар. У Чонина началась настоящая паника, он пытался покончить с собой, а когда видел Чана, его захватывал гнев. Он не хотел этого ребенка, он сказал мне, что, если он родится, то первые и последние его секунды он проведет в ванной, где захлебнется. Мне было очень страшно, поэтому я отправил его к психологу. Я не знал, как реагировать, мне казалось, что, когда встречаешь своего истинного, все должно идти хорошо. Я не учел, что Чонину было всего шестнадцать. Он был еще ребенком. И он не хотел иметь детей в таком раннем возрасте, — Хенджин делает глубокий вдох, — когда я рассказал Енджуну об этом, он предложил мне зачать ребенка. Мы уже были помолвлены. Я сомневался, но он настоял, аргументируя это тем, что, если Чонин не один будет в положении, возможно, ему станет немного лучше, — пауза, — ему и правда стало лучше, но потом Чан открестился от них и улетел в Австралию. Я пытался быть рядом и всячески поддерживать, были дни, когда Чонина радовала беременность, когда мы подолгу болтали, мечтая, что, когда наши дети вырастут, будут ходить вместе в школу, а мы будем дружить семьями. Произошло много чего, я не хочу вдаваться в детали, но все эти разговоры были лишь красным флагом. У Чонина не было никакого другого плана, кроме убийства. Мы рассорились, когда он обвинил меня в том, что я забеременел нарочно, чтобы подначить его. Он не хотел ребенка. Он ненавидел его и последнее, что я от него услышал, было: «Я убью его. Не важно как и не важно когда. Мне не нужна лишняя головная боль». Что потом произошло, что теперь они с Чаном вместе и Крис бегает по земле живой и здоровый — я не знаю. Не знаю и знать не хочу. Но когда мы поссорились, мне было очень плохо и Енджун предложил переехать. То, где я живу сейчас — этот дом должен был стать нашим домом. Мы должны были жить там, должны были стать семьей, — Хенджин дергается всем телом, когда Сынмин встает со своего места и подходит к нему, кивком прося подвинуться и дать ему сесть. Как только их плечи соприкасаются, Хенджина прорывает. Он закрывает лицо руками и бесшумно плачет, не в силах выдавить больше ни слова. Все его тело будто разрывают на куски. Это невыносимо. И когда Хенджин уже было перешел грань и впал в истерику, его мягко берут за плечи и притягивают к себе. Места ничтожно мало, поэтому в боку колет от неудобного положения, но Хенджин хватается за бету и выпускает воздух сквозь зубы, — я ничего не замечал, ни взглядов, ни раздраженного тона, ни того, что Енджуну все меньше нравится проводить со мной время. У нас даже свадьбы нормальной не было. Вся куча альбомов, что я накупил, чтобы делать совместные фотки и потом, просматривая те, с улыбкой вспоминать прошлое, оказались выброшенными деньгами на ветер. Когда я начал понимать, что что-то не так, было уже поздно. Мы уже дали нашей дочки имя, и она вот-вот должна была родиться. Когда я понял, что внимательный взгляд Енджуна, которым он на меня смотрел, был пронизан отвращением, мой мир рухнул. Я пытался что-то делать, правда, но он отмахивался от меня, как от ненужной вещи. Я не упрекал его, когда он возвращался под утро, пропахший другими омегами, ничего не говорил по поводу его разгульного образа жизни, я просто ждал и надеялся, что, когда Хенджэ родится, он опомнится. Я ждал того дня, когда услышу от него «прости, я был неправ». Что я получил взамен? Хочешь знать? — Хенджин поднимает заплаканное лицо на Сынмина, жмурясь, когда тот нежно прикасается к его щеке, стирая мокрые дорожки. Прикосновение осторожное, теплое, говорит за владельца. Хван льнет к его руке, пока губы кривятся в болезненной усмешке, — я застал его на нашей кровати с другими омегами. И когда я говорю «омегами», я имею в виду троих, совершенно голых, скачущих на моем еще тогда муже, парней. Я не помню, что было потом. Я лишь знаю, что вместо злости на меня накатило отчаяние. Когда я очнулся, то уже был в больнице, а тело ломило от боли. Я не смог до конца прийти в себя, когда меня отвезли в операционную. Я ничего не чувствовал. Я просто не мог поверить, что меня предали. Моя жизнь погрузилась в густой, непроглядный туман. Я лишь знаю, что Хенджэ из меня пришлось вытаскивать. Маленькую, совсем еще крохотную, окровавленную и мертвую. Я…я не могу больше говорить, прости меня… — Ничего, — Хенджина привлекают ближе к себе, заключая в сильное, спасающее объятие. Внутри просто пустота. Он дышит, но не чувствует этого. Его сердце грохочет, как сумасшедшее, но Хенджину все равно. Перед глазами лишь картина измены сменяется могильной плитой его дочери. Все, что он может хотя бы отдаленно почувствовать сейчас — это боль. Такая сильная, что сопротивляться ей не хватает сил. Хенджин отпускает. И снова падает, — спасибо, что рассказал. Хенджин жмурится и последние соленые капли падают с уголков глаза, приземляясь прямиком на плечо бете. В какой-то момент темнота в голове проясняется. Хенджин вспоминает недавний разговор с Енджуном. Он смог поставить его на место, смог начертить между ними линию и отбросить прошлое назад. Но он никогда не сможет отпустить Хенджэ. Свою маленькую, еще не родившуюся надежду на светлое будущее, похороненную в сырой, холодной земле. Ее глаза всегда будут закрыты, ее легкие никогда не учуют вкусно пахнущего завтрака, а губы никогда не откроются, и она никогда не сможет назвать его папой. Он больше не чувствует ничего по отношению к Енджуну. Для него этот человек не больше, чем пустое место. Но Хенджэ… Хенджин не помнит, как отключился, но это не было неожиданностью. Открыв глаза, он обнаруживает себя на кровати. В комнате темно, Сынмин сидит рядом и на его лице выступает тень беспокойства. Хенджин тянется к нему, дергая шлевку на штанах. — Сынмин, — слабо зовет он. Ким тут же поворачивается к нему, — что, если я попрошу тебя спасти меня? Они смотрят друг на друга долгие несколько секунд. Хенджин борется с внутренним голосом, кричащим встать и покинуть это место раз и навсегда. Однажды его чувства уже раздробили, однажды он уже умер. Выживет ли он во второй раз? — Хенджин, — в ответ мычание, — я буду спасать тебя, пока не надоем тебе, — на глаза наворачиваются слезы, когда он приподнимает его ладонь, касаясь губами, — мне не важно, что мы не истинные, меня не волнует то, что было и что будет. Я хочу видеть, как ты смеешься и улыбаешься, хочу быть тем, кто заберет всю твою боль. Хенджин, я хочу быть с тобой. — Могу я остаться на ночь? — Сынмин снова целует его руку, прислоняясь к ней щекой. Хенджин чувствует легкую дрожь в коленках, но все равно не может пошевелиться. — Я бы не отпустил тебя, даже если бы ты собрался сбегать через окно. Прикрыв глаза, Хенджин смеется, но смех переходит в приглушенный всхлип. Он разбитый и трусливый мальчишка, он все еще сомневается и будет сомневаться еще очень долгое время, но Сынмин ложится рядом и смотрит на него так, будто боится, что, если моргнет, Хенджин испарится, словно сонное наваждение. — Говори мне это почаще, ладно? — Я не отпущу тебя. Хенджин утыкается ему в плечо, тяжело дыша. Тело пронзает дрожь и Сынмин обнимает его, шепча: — Я не отпущу тебя, Хенджин. Он пережил слишком много боли. Она заполнила его до самых кончиков пальцев. Он был, словно выпотрошенная мягкая игрушка, выброшенная на помойку за ненадобностью. Он боится людей. Боится верить и быть снова преданым. Он боится Сынмина. Но его он боится потому, что именно ему, ему и больше никому, он хочет довериться снова. Вложить эту разбитую и кое-как собранную по частям чашку, что была когда-то его душой, в его руки и сказать «пожалуйста, не бросай ее, второго падения она не переживет». Сегодня он пережил окончательный разрыв с Енджуном, он был сильным и решительным, сегодня он снова наступил на грабли прошлого, но он верит в вероятность, что те не ударят его, потому что их вовремя схватят и отбросят в сторону. Хенджин хочет в это верить. Он будет в это верить. Он попытается.