Шахматная машина

Раз. Два. Три. Четыре.

      С утра-то Фредди долго ворочался в кровати, думал даже лечь дальше спать — наверняка его совиный организм справится с тем, чтобы доспать до прихода Флоренс. Голова болела прямо с первого взгляда на дежурившего в номере Сергиевского.       Он стоял над душой, напоминая позавтракать и принять таблетки. Огрызаться можно было бесконечно, но это быстро надоедало, потому что бесить или отвлекать чёртову машину было бесполезно. И сейчас андроид, удостоверившись, что «да встаю» наконец-то стало правдой, успокоился и пришёл в свой забавный режим школьника — сел на стоящий в углу номера стул и сложил руки на коленях.       Поднимаясь с кровати, Фредди осознал, что Сергиевский всё-таки будил его дважды. Потому что в номере пахло едой. Точно. Он спрашивал, что может принести. Что ж, было всё-таки и что-то приятное в том, что он теперь всегда будет здесь.       Поднос с завтраком стоял на столике напротив кровати, и Фредди даже посмеялся: блинчики, овсянка и чай. Умудрился же он в пятизвёздочном отеле выбрать что-то настолько обычное. Впрочем, содержимое подноса вполне отвечало критерию «лишь бы было похоже на еду». И наверняка было каким-то очень полезным. Лекарства, к слову, тоже уже стояли на том же столике, даже разделённые примерно как у самого Фредди дома. И когда только он успел? Фредди принял первую партию таблеток и пошёл умыться и привести себя в порядок. Даже глаза нарисовал для вида. На часах были положенные восемь утра.       Андроид до возвращения так положения и не сменил, и Фредди сел на кровать напротив него, переставив поднос с едой к себе на колени. Сунул ложку в кашу, посмотрел в это молочное месиво — и к горлу подступил ком. Сергиевский посмотрел на него очень испытующе.       Надо сказать, он не помнил за собой не принудительной привычки завтракать. Раздражала необходимость тратить время на еду, да и желания не было. По-настоящему голодным он становился только тогда, когда основательно занимал мозги шахматами или, вот, написанием нейросети. А если уж завтракать было необходимо — он забивал эфир чем-то, что отвлекало от запихивания в себя еды. Кажется, прошедший год в этом помогала Сири.       Интересно, Фредди не помнил, чтобы выключал её. Вещает ли она сегодня, какие таблетки он должен принять?       Впрочем, сейчас возле него есть Сири побольше и понавязчивей. А ещё в голову вместе с болью постепенно возвращался вчерашний день и осознание, что чаша терпения уже заполнена до краёв.       — Слушай… Ну так сложно тебе сопротивляться директивам, которые поверх меня впихнули? — съехидничал Фредди, с трудом зачерпнув ложкой подостывшую кашу. За разговором будет явно проще, пусть разговор и выйдет скорее всего бессмысленным. Но, может, андроид попытается съехать с темы и выйдет как-нибудь забавно.       Сергиевский с недоумением склонил голову к плечу. Фредди только хмыкнул. Кажется, на подобные вопросы отвечать ему запретили. Но разговорить его было надо, чтобы перестать считать ложки и прогнозировать, сколько осталось в тарелке.       — Просто хочу занять себя болтовнёй. Обычно у меня с утра голова забита миллиметрами ртутного столба и тем, кончились у меня какие-то таблетки или нет.       — Я тоже могу предоставить эту информацию, но я не… — Сергиевский почему-то запнулся, мигнув жёлтым диодом, и продолжил, поведя плечами. — Тон твоей речи говорит, что ты вряд ли хочешь её слышать.       — Чего тормозишь? — сурово спросил Фредди, тут же подняв на него глаза.       Конечно, касательно информации он был прав. Но скачок в речи был крайне странным. Фредди не мог допустить, чтобы за игровым столом сидела дисфункциональная машина и поднапрягся — не понадобится ли ему перед очередным раундом «защиты» срочно приводить в порядок свой «дипломный проект».       — Я — модель-прототип, и в моей голове пересекаются паттерны общения стандартного андроида и те, что пропускают фильтры личностных артефактов «Думателя», — тоном заучки сказал Сергиевский, сияя жёлтым диодом, никак не желавшим вернуться в спокойное состояние. — Сети нужно время на обучение. У классических моделей обучение проходит незаметно, но сейчас произошла ошибка. Она уже была устранена.       — Смотри у меня, — Фредди хмыкнул снова. — Я тебе мозги выну и пересоберу, если будешь мне такое устраивать.       — Запустить диагностику? — деловито переспросил андроид.       — Поверю тебе на слово.       Фредди не мог позволить ему просто заткнуться, пока не позавтракал — а вдруг он в гибернацию на полчаса уйдёт? Отчитываться ещё… Звонить Анджело со словами «тут ваш товарищ задумался так, что, кажется, сломал себе мозг». Как говорится, «я что-то нажала и всё сломалось». Фредди только зевнул и продолжил допытываться:       — Ну так и… Имеешь ты право хоть что-то рассказать мне о своих директивах?       В молчании Сергиевского чувствовалось какое-то напряжение. Диод снова отблёскивал, сообщая о загрузке процессора. Всё-таки создатель стоял для него в каком-никаком приоритете. Старался, думал. Фредди опустил глаза в тарелку и, поняв, что остался только чай, отправился досчитывать таблетки. Ответ больше был не нужен — вечером он всё равно добудет его у этой женщины.       — Касательно тебя мне задано три непреложных директивы поверх классических законов, — вдруг заговорил андроид. Фредди удивлённо обернулся. — Я обязан следовать предписаниям в твоей медкарте и указаниям Флоренс и сопровождать тебя всё время, когда не занят на турнире. Если с тобой что-то случится, я обязан доложить по трём экстренным номерам. И мне категорически запрещено играть с тобой в шахматы.       Фредди выпил свои таблетки и раздражённо вздохнул, снова садясь напротив андроида на кровать и сверля его взглядом.       — Три экстренных номера… Значит, эти двое и врач. Это ладно, это я могу понять. Но игра-то тут при чём?       Сергиевский… Сделал какое-то очень виноватое лицо. Больше Фредди от него ничего добиться не смог. А потому даже сам пошёл отнести вниз посуду, никого не вызывая.       Не можешь играть в шахматы? Ищи развлечения в повседневном. Например, в лифтах и лестницах.       Кажется, он снова начинает чувствовать себя бесполезным. Начерта ему были таблетки? Вроде как они должны лечить депрессию, а не усугублять.

***

      Голова ныла весь день так, словно он вчера сам партию играл, так что Фредди и думать забыл о трансляциях и честно весь день листал каналы на висящем напротив кровати телевизоре. Казалось, даже помогает отвлечься. Иногда становилось легче. Он даже задерживался на какое-то время на том, что было хотя бы визуально приятно, но быстро прекращал просмотр, потому что неизбежно терял нить повествования — начинал коситься на часы и на дверь.       В обеденный перерыв заходил Сергиевский. Собственно, даже распорядившийся, чтобы принесли обед, который принесла милая девушка-андроид в белой форме. В белой… Что ж, белая форма персонала, таблетки, расписание, чужие стены, приторная вежливость и внимательный надзиратель.       Для образа больницы вокруг не хватало запаха лекарств и моющих средств. Ну, или приковаться к кровати какой-нибудь капельницей для полноты картины. Всё-таки этот номер слишком хорошо маскировался. Ну а как? Пять звёзд.       — Ну и… Как там у тебя? — спросил Фредди, глядя на Сергиевского и потирая свободной рукой висок. Судя по всему, раздражение начинало влиять на какие-то процессы, и боль начинала неприятно пульсировать.       Сергиевский вновь испытующе посмотрел на него в ответ. Фредди закатил глаза и взялся за какой-то суп.       — На сегодня запланировано ещё три или четыре партии в зависимости от их продолжительности. Всё проходит успешно, зрителей стало больше, — сообщил андроид, когда удостоверился, что Фредди намеревается продолжать жить. — Последняя партия бы тебя заинтересовала, ты смотрел? Моя соперница начала с королевского гамбита, но потом…       — Отвратительно.       Фредди уронил ложку обратно в суп, сдавил пальцами виски. Спрятал лицо в ладонях.       —Что-то не так? — в тоне Сергиевского слышалась обеспокоенность. — Тебе плохо?       — Мне ужасно, — глухо отозвался Фредди. — Морально. Не смей никого вызывать. И ни слова больше.       Голова трещала неимоверно. Но его это не беспокоило. Беспокоил королевский гамбит. Глупости. Слабое начало. Его опровергнуть — задача для школьника. Если этот школьник — Фредерик Трампер, конечно. E2-e4, e7-e5, f2-f4, принять гамбит… Конь f3. D7-d6… Да вот и всё. Сыграл ли так Сергиевский? Да плевать.       Так бы сыграл сам Фредди. Он бы сыграл.       — Уйди отсюда, — зло произнёс он. — Вон.       — Извини, — произнёс Сергиевский как-то слишком близко.       Фредди разомкнул руки и открыл глаза. Бесшумно подошедший андроид забрал поднос у него с колен и отставил на стол, хотя еда по сути была едва начата. А потом снова подошёл и присел напротив, чтобы находиться на уровне глаз.       — Если ты не хочешь упоминания партий — скажи мне. Я понимаю, что тебе тяжело. Но надеялся, что если расскажу об игре, тебе станет немного легче, раз ты так хочешь за доску. Ошибся.       Он с участием смотрел в глаза и ждал ответа. Диод поблёскивал загрузкой. Он что, всё время учится? Это вообще нормально?       — В психологи записался? — огрызнулся Фредди. — Иди отсюда.       Сергиевский только кивнул, словно какой-то дворецкий, и действительно ушёл.       Фредди обернулся на закрывшуюся дверь и зацепил взглядом таблетки. И понял, что его не заставили их сейчас принять. Но было нужно. Зачем-то.

***

      Часы висели асимметрично. От телевизора до часов было чуть меньше, чем от часов до угла. Фредди даже с уверенностью мог сказать, что лишнее расстояние было с минутную стрелку. От телевизора до часов было семь минутных стрелок. От часов до угла — шесть. От угла до двери — пять с половиной. Тех, кто конструировал всю эту херню вокруг, стоило уволить ещё на этапе чертежей.       Сергиевского где-то носило. Передал, что должен пересечься с Анджело. В телевизоре было сорок три канала. Четыре повторялись дважды. Самым не раздражающим из всех оказался «National Geographic», потому что на нём почти не было людей.        Посреди начавшейся без десяти восемь передачи о том, как до тридцатых выглядела Антарктика, в номер, постучавшись, вошла Флоренс. Фредди вырубил телевизор и повернулся к ней, свесив ноги с кровати, с такой скоростью, что она даже вздрогнула.       — Мне нужны долбаные ответы, — с порога начал он. — И не те, что ты сочиняла весь день.       — Прекрати так со мной разговаривать, — ответила Флоренс, скрестив руки на груди. — Ещё слово в подобном тоне, и я развернусь и уйду.       — Ну нет, — усмехнулся Фредди. — Ты расскажешь мне, какого чёрта вдруг решила отнять то единственное хорошее, что было в моей жизни за прошедшее время. И какого хрена тебя слушаются Анджело и эта машина.       Он нервно рассмеялся.       — Я его создал. Понимаешь?       — Ты создал его, чтобы заработать, — продолжила Флоренс. — Зачем тебе с ним играть?       — Думаешь, просто потому, что у меня денег не было? — Фредди снова посмеялся. — Я впервые за чёрт его знает сколько почувствовал себя человеком. Из-за денег? Смешно. Я бы отстал от тебя и шла бы ты на все четыре стороны, если бы он приходил и не прожигал бы во мне дырку глазами, а играл со мной.       Флоренс сжала ткань пиджака короткими круглыми ногтями. Чуть заметно нахмурилась. Поджала губы.       Хотела сказать что-то другое. Привести другой аргумент. Не могла подобрать слов.       — Плохо ты репетировала свой регламент, — он покачал головой и встал, отзеркаливая её позу. — Если так долго вспоминаешь текст.       — Ты меня пугаешь. Ты ведь знаешь, что умственный труд должен быть ограничен. Ты до сих пор сам не свой после той операции, ты уверен, что… — начала она словно по указке.       — Да это всё полное дерьмо! — в сердцах воскликнул Фредди. — Ограничен он должен был быть первое время. Год прошёл! Понаберут, сука, дилетантов. Двадцать первый век на дворе. Голова трещит уже двадцать четыре на семь вне зависимости от того, думал ли я хотя бы о долбаной погоде, а они, видите ли, ничего не могут с этим сделать! До. Сих. Пор!       Флоренс снова поджала губы и замолкла. Ну и правильно. Никогда она не была хороша в неискренности.       — И никто ничего не может сделать. Реабилитация на уровне, в жизнь вернулся — высший класс! Очень здорово. Играть не могу, отдыхать не могу, жить не могу. Помощь! — сорвался он. — Хоть сейчас моя жизнь стала на что-то похожа. Ты предлагаешь всё бросить?!       — Фредди, умоляю тебя, да подумай же хоть чуть-чуть о себе. Ладно, о себе не хочешь, хоть меня пожалей.       Она на мгновение замолчала, взгляд её нервно заметался, а грудь стала вздыматься чаще в такт ускорившемуся дыханию. Вдруг Флоренс встрепенулась и, глядя Фредди в глаза, резко выпалила:       — Это всё шахматы! Ты пытался… Н-не важно. Важно, что они в конце концов тебя убьют!       Вот оно что.       Ясно. Теперь всё ясно. Вот так вот с ним поступает жизнь. Всё было так просто. Реакция идёт именно на шахматы.       Захотелось расхохотаться ей в лицо.       — Да и пусть это, сука, будут шахматы! — рявкнул Фредди. — А не унылая ублюдская пустая жизнь в четырёх стенах! Красивей, знаешь, будет сдохнуть за доской, чем передознуться антидепрессантами!       — Тебе хуже с каждым днём. Шахматы — это не жизнь, тебе стоит снова показаться врачам. Есть вариант обратиться в банк, они могут… Возможно, я могу…       — Да что ты понимаешь! — Фредди зашипел — голова реагировала отдалённой пульсирующей болью и на каждый его взрыв, но терпеть сил больше не было. — С чего ты взяла, что можешь снова контролировать мою жизнь?!       — Это забота, Фредди, — уязвлённо ответила Флоренс, отворачиваясь и пряча лицо. — У меня есть и своя жизнь, но я трачу её на то, чтобы проверять, не сошёл ли ты с ума! Да и не ты ли попросил быть тебе другом, когда у тебя никого больше не осталось?       — Тогда почему бы тебе не сидеть надо мной тут сутками, раз я такой беспомощный?! Почему бы не вернуться? Тебе же нравится чувствовать себя сильнее меня!       — Почему… Я всё ещё с тобой вожусь, напомни мне? — голос Флоренс задрожал. Она обернулась. В её глазах стояли слёзы, а нижняя губа подрагивала, но она держалась изо всех сил.       — Потому что ты всё ещё меня любишь.       А как ещё.       — Я в браке, Фредди. Уже пять лет, — с горечью произнесла Флоренс, и Фредди оцепенел. — Хотя не то чтобы тебя это вообще интересовало, правда? Но я всё ещё твой друг. Единственный. И если я буду нужна тебе, ты знаешь, где меня найти. Надеюсь, ты получил то, что хотел. Разговор окончен.       Впервые в этой жизни последнее слово осталось не за Фредериком Трампером. Дверь номера захлопнулась, прожужжал, закрываясь, замок, и он остался совсем один.       Жизнь вокруг неумолимо продолжалась. Менялась. Флоренс больше не держалась за него. Она жила свою жизнь, и рядом с ней уже давно был… Кто-то? Не он. И это почему-то было удивительно слышать. А он, застывший во времени и пространстве, не понимал, как жить без её участия… Без её присутствия вообще?..       В черепе словно ударили в гонг, и Фредди схватился за голову, чтобы она не разлетелась вдруг на куски, жмурясь до цветных пятен, будто это могло бы помочь.       — Ах ты ж… С-сука, опять…       Снова зажужжал замок. Вернулась.       — Флоренс, пожалуйста…       Но шаги были тяжелее. А рука, ложащаяся на плечо, — больше.       — Что случилось?       Сергиевский. Опять.       Фредди врезал кулаком по стене и зарычал. Дело его жизни намеревалось его убить. Руки дрожали, зубы были сцеплены и сжаты до скрежета. Рваное дыхание неприятно раздувало лёгкие, заставляя и без того ноющую голову ещё и кружиться. Не в настроении он был отвечать на вопросы.       — Пошёл ты, — процедил Фредди.       Он сунул ноги в ботинки, открыл дверь и шагнул за порог. Но через секунду обернулся, метнув яростный взгляд в сторону Сергиевского. При абсолютно каменном лице тот умудрялся выглядеть растерянно.       — И не смей. Следовать. За мной.       Дверь захлопнулась. Прожужжал замок.       Выйдя из отеля, Фредди сунул руки в карманы и направился вниз по улице, совершенно точно зная, куда собирается. Фредди даже не представлял, как долго шёл — двигался на чистом автомате, петляя по знакомым улицам. Конечно, это было бы преувеличением, но ему всегда казалось, что из любой точки города какой-то внутренний автопилот приведёт его в это место. Ещё одним плюсом этого отеля было то, что он был недалеко от Вестминстера.       Набережная Темзы возле Вестминстерского моста встретила его на удивление безлюдной. Он изредка приезжал сюда, в самое сердце города, по ночам в периоды особенно сильных приступов бессонницы. Здесь он пытался отвлечься, глядя на уже намозолившую глаза панораму. Этот опостылевший вид, конечно, поддерживал накатывающую дереализацию своей киношностью, но слышащийся с того берега бой часов с каждым ударом всё сильнее возвращал в настоящий мир. И дышалось легче. Даже если здесь были люди, Фредди это не особенно волновало — уединиться в большом городе сложно, но и одиночеством он уже был сыт по горло. А так вокруг хоть что-то происходило.       Он уселся на каменный парапет, свесив ноги в сторону реки, и вдохнул холодный влажный воздух. Яростные мысли метались по черепной коробке, не формулируясь ни в какие чёткие выводы. Только бились друг об друга и становились всё более жестокими и неразборчивыми. И только ухудшали его и без того отвратительное состояние.       Так это шахматы. Всё это время чёртовы шахматы. Это могло быть что угодно. Хоть рак. Хоть какой-нибудь инсульт. Эпидемия какой-нибудь не открытой ещё херни. Но нет, его мозг взрывается от чёртовых шахмат. И почему? Кто бы объяснил. Это же побочка прямо для него, ни для кого больше! За что? Определённо стоило сдохнуть ещё до того. До этой идиотской операции. Ведь если он не может соприкасаться с шахматами, то на какой хрен ему тогда жить? А Флоренс? Всё знала ведь. И что? Не говорила. Скрывала. Прятала. Зачем ей доверять, как? Какой из неё друг?       И что теперь делать?       В голове вдруг стало абсолютно пусто. Этот вопрос выбил из колеи. Высветился огромными чернильными буквами на белом фоне. А Фредди стоял в этой белизне напротив, крошечный, незначительный, едва дышащий от переполняющей злости. Изменить никто ничего не может. Врач разводит руками. Сам Фредди, как бы ни соблюдал режимы, улучшений не замечает. Давно уже «как обычно» и «ничего нового» в разговоре о самочувствии стали синонимами «хорошо». Теперь, когда он знает, остаётся только бросить шахматы? Это будет хуже смерти — ведь даже в нормальном состоянии ту рутину, в которую превратилась его жалкая жизнь во время реабилитации, переносить будет невозможно. Он как будто против воли подключён к аппарату жизнеобеспечения. У него ничего больше нет.       Только турнир. Только чёртовы шахматы.       Что ж, кажется, его цель на оставшееся время — всё-таки нагнуть русских. Показать им, как играют настоящие чемпионы. И выгрызть себе на силе воли кусок жизни до того момента, как он увидит растерянное лицо Виганда, сорвавшего с носа свои тупые огромные очки, когда перед ним на доске окажется самый красивый мат из возможных.       Что ж, ради этого, стоит, наверное. Дожить.       Мысли путались, но замедлялись. Что-то удалось переварить. Что-то продолжало свербеть в голове, но Фредди, обретя контроль хотя бы над частью сознания, начал забивать мысли счётом и глубоко дышать.       Раз. Два. Три. Четыре. Вдох. В голове одни вопросы. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох. Они мешают и раздражают. Но ничем не помогают. Раз. Два. Три. Четыре. Вдох. В голове только цифры. Раз. Два. Три. Четыре. Выдох. В голове только боль и пустота.       Фредди закрыл глаза и ещё раз глубоко вздохнул. Открыл. Постарался осознать, где он.       Взгляд бездумно скользил по воде, мосту, по каждому крохотному шпилю здания парламента в тёплой ночной подсветке. Интересно, если Фредди начнёт их считать, удастся ли заснуть? Ветер пробирался под рубашку, продувая до гусиной кожи, путался в растрепавшихся волосах.       И всё-таки, какой бред? Когда Фредди придумал себе, что почему-то ему комфортно в двадцать первом веке в окружении всего этого старья? В историческом центре города, а не дома в обнимку с симпатичной легкомысленной девчонкой, чьё имя он бы едва помнил, и с бутылкой вискаря? Что вообще он до сих пор делает в Лондоне? Ему ведь нравилось в Чикаго, по которому он колесил всё детство и юношество. Он знал город вдоль и поперёк, от самых замызганных кварталов до сияющих высоток. Отдельным наслаждением было приехать на берег Мичигана и с одной стороны скользить глазами по необъятному озеру, а с другой — задирать голову, едва охватывая взглядом расцвеченные неоном небоскрёбы. Дух захватывало от мощи, масштабов, яркие цвета отправляли в какое-то эйфорическое блаженство… Впрочем, никто не мешал вернуться. Может, ещё получится хоть ненадолго. А то засиделся. Давно было пора сниматься с якоря, который зачем-то был брошен в этом замшелом древнем городе.       — Замёрзнешь.       Он дёрнулся от неожиданности и обернулся.       За ним как ни в чём не бывало стоял Сергиевский, заложивший руки за спину.       — И что теперь? Мамочка послала забрать меня домой? — скривился Фредди.       — Флоренс ушла. Я тебя никуда не заберу. Но порекомендовал бы всё-таки подумать о возвращении, скоро температура опустится ещё на два градуса.       — Так и какого хрена ты пришёл тогда?       — Я понимаю, ты хочешь побыть один. Но я должен был, рано или поздно, — смиренно отозвался Сергиевский. Диод сверкнул жёлтым на мгновение. — Позволишь?       Он снял свой извечный пиджак и протянул Фредди. Тот, хмыкнув, отвернулся обратно к реке. Ноющая голова отозвалась на не планировавшиеся разговоры и лишние шевеления новым приступом боли, и Фредди раздражённо зашипел.       — Ты, идиотский кусок пластика. Что ты вообще можешь понимать?!       — Возможно, что-то да понимаю, — Сергиевский сел рядом, свесив ноги с парапета и положив пиджак на колени. — В моей голове пять великих умов. Представь, что они могли бы сделать вместе.       — И кто же из них знал, где меня искать? — съязвил Фредди и потёр виски.       — Геолокация, — невозмутимо ответил Сергиевский. Диод сиял жёлтым. Потом на мгновение моргнул красным и снова перетёк в спокойный голубой.       Порыв ветра пробрал до костей, и Фредди, поёжившись, зажал ладони подмышками. А спустя секунду в очередной раз ощутил на себе испытующий взгляд Сергиевского. Казалось, вот-вот скажет: «Ну я же говорил». Но нет, молчал.       — Да хрен с тобой.       Намекать дважды не понадобилось. Андроид аккуратно расправил пиджак и накинул его Фредди на плечи. Ветер тут же перестал промораживать так сильно, на удивление сразу стало немного теплее, и Фредди продел руки в рукава, поскольку до самого возвращения теперь собирался оставить этот пиджак себе. Не хотелось, конечно, выглядеть как дама в беде, но получалось не очень — всё равно он утонул в рукавах, предназначавшихся для плеч пошире и рук подлиннее. Ну да фиг с ним. Оверсайз. Да, с андроидскими треугольниками и повязкой и номером на спине. А что? Стильно.       Темза шуршала по гранитным стенам. За спиной почти бесшумно пролетали ночные электромобили, мерцая сигнальными огнями. Фредди слушал плеск воды. А Сергиевский просто молчал. Не пытался ничего исправить. Не поучал. Не морализаторствовал. Сидел рядом, словно просто без особой цели по какому-то нелепому совпадению явился сюда проветриться. Конечно, у него была цель Фредди в некотором роде охранять, но… Он ничего сейчас для этого не делал. И весь день, по сути, практически не возникал. Хотя как порядочный педантичный андроид должен был бы, по идее, настоять на возвращении в отель, на пропущенном ужине и таблетках и на восстановлении режима сна, который норовил съехать. Но он продолжал молчать, созерцая мерное покачивание волн, словно ему это действительно могло бы быть интересно. И ведь вот так — без символов на пиджаке, без диода, которого не видно с этого ракурса, — совсем как живой.       Тишина обволакивала, а пиджак грел плечи. Гнев схлынул, оставив место умиротворённой апатии, которая напоминала о том, как Фредди всё-таки вымотался и хотел спать. Это был длинный день. Он не сдержался и уткнулся лбом в плечо Сергиевского. Терять, надо сказать, было уже нечего.       — Только, бога ради, молча.       Тот даже междометием не ответил.       Фредди разбудил Биг Бен, пробивший полночь. Он дёрнулся от неожиданности, и от того, чтобы не свалиться с парапета, его спасла только оказавшаяся поперёк спины рука Сергиевского. Головная боль резонировала с ударами часов так, будто колокол висел непосредственно у Фредди в черепе.       — О, господи, — он сонно промычал и протёр глаза, пытаясь не задеть не смытые тени. Вышло плохо. — Надолго я отрубился?       — На пятнадцать минут, — ответил Сергиевский. — Всё в порядке?       — Ничего нового, — выдохнул Фредди и хотел было потянуться, но обнаружил, что его всё ещё приобнимают за плечо. — Эй.       Это прозвучало беззлобно, скорее как напоминание. Сергиевский убрал руку и поднял ладони в безоружном жесте. Фредди перекинул ноги через парапет обратно на дорогу, спрыгнул и потянулся. В спине что-то хрустнуло. Ватные ноги не хотели даже стоять, не то что идти. Он похлопал по карманам, чтобы найти телефон, но Сергиевский вдруг заговорил.       — …Такси и я заказать могу, — он прозвучал как-то виновато, и Фредди кисло усмехнулся в ответ.       — Валяй, горе пластиковое.

***

      Номер встретил их полной тишиной, которую никто не смел нарушить. Фредди клевал носом и еле добрёл сюда, ведь умудрился заснуть даже в такси, привалившись на соседское плечо. А Сергиевский просто шёл рядом. Не трогал, не задавал вопросов. Следовал за ним, словно тень. Но больше не напрягал, скорее ощущался как напарник, готовый в любой момент подать руку. Или плечо подставить. Фредди фыркнул себе под нос.       Он нехотя переоделся и с трудом прочесал уложенные волосы, ведь голову мыть сейчас не было сил. Да и смысла в этом тоже было мало, учитывая, что весь завтрашний день он тоже проведёт здесь, и ни одна живая душа его тут не увидит. Но вот тени с глаз пришлось смывать, и Фредди морщился, когда холодный влажный ватный диск касался потяжелевших век.       Зато после таких выходов кровать всегда ощущалась неожиданно мягкой, подушка словно бы облегчала немного фоновую мигрень, а тепло одеяла усыпляло, стоило только укрыться. Потому он старался часто к поездкам на Темзу не прибегать — это был его последний бастион, универсальное лекарство, привыкания к которому он очень боялся.       Фредди вообще терпеть не мог привыкать. Всё, к чему он привыкал, имело обыкновение испаряться. Даже шахматы, ставшие основой его жизни раньше, чем он себя помнил — и те у него пытаются отнять. Что уж говорить об отце, которого Фредди даже мелким не особо интересовал, а вызывал скорее желание поупражняться в пьяном красноречии. О матери, делавшей вид, что сына не существует — Фредди мог по пальцам пересчитать моменты, когда их взгляды пересекались.       Ни один дом не стал его домом в настоящем смысле — сложно привязываться к месту, когда жизнь состоит из постоянных переездов по квартирам, бывшим одна хуже другой. Стоило порадоваться тому, что у него хотя бы была собственная комната — в следующей квартире не оказалось и её. Семь лет в его жизни держалась Флоренс. Но и она ушла. Не то чтобы он думал, что она дотянет до отца, бросившего их с мамой, когда Фредди было двенадцать.       Он вполголоса обратился к Сергиевскому, глядя в потолок. Он же всегда здесь. Точно услышит.       — Мы с тобой ни на что не годимся, кроме шахмат, а? — он горько усмехнулся. — Ничего такой дуэт. Две шахматных машины.       В тишине Фредди услышал, как Сергиевский подходит к его кровати. Глаза слипались невозможно, и уже в полудрёме он ощутил, как лба касаются тёплые пальцы, как будто бы убирая чёлку.       — Может быть, — голос прошелестел так, словно андроид вздохнул.       — Дорвался, — прозвучал тихий сухой смех. — Ну что, нашёл у меня температуру?       — Нет… Всё в порядке. Доброй ночи, Фредди, — мягко произнёс Сергиевский.       — Не беспокойся, в отличие от тебя, я всё ещё смертная шахматная машина. К счастью.       Но андроид уже ушёл.       Может, Флоренс и бросила его окончательно. Но у Фредди оставался ещё один соратник. Который и шагу от него не сделает. Которого он сам создал. Который, кажется, на его стороне. И отчего-то эта мысль очень успокаивала. И Фредди, наконец, провалился в сон.

***

      — …И если я буду нужна тебе, ты знаешь, где меня найти.       Флоренс быстрым шагом шла по коридору, громко стуча каблуками даже по ковру. От слёз жгло глаза, но она держалась. Она убегала, надеясь, что больше никогда, никогда не встретит этого самодовольного неблагодарного больного несчастного кретина.       Сосредоточенный взгляд под ноги и попытки спрятать за волосами лицо от посторонних ограничивали обзор, и Флоренс врезалась в кого-то на том же этаже отеля. Её поймали за плечи и аккуратно отстранили, тут же опустив руки.       — Прошу прощения, я…       Она подняла голову и увидела Сергиевского. Андроид остановился и со всем доступным ему участием смотрел на неё, всем своим видом спрашивая: «Я могу помочь?»       Что ж. У него всё ещё есть его высокоинтеллектуальное шахматное творение. Пусть оно и отнимает его жизнь, оно дарит волю, которую сама Флоренс дать ему не может. И, может, рациональная машина, не способная быть уничтоженной изнутри чужими разъедающими, токсичными эмоциями, сможет всё это выдержать. Может, Фредди сможет быть хоть немного менее одиноким благодаря ему? Если это скрасит тот срок, который ему остался с такими успехами.       Флоренс только покачала головой в ответ на немой вопрос и протянула руки, чтобы одёрнуть лацканы пиджака Сергиевского.       — Береги его, ради всего святого, — произнесла она. И стоило сказать первое слово — и слёзы покатились из глаз.       Флоренс тут же спрятала лицо рукой и побежала по коридору. Подальше от всего этого… Всего. С надеждой, что больше сюда не вернётся.