Шахматная машина

Ничего нового

      Свет пробивался сквозь не зашторенное приоткрытое окно. Снаружи ворчал утренний Лондон. Мысли в голове едва шевелились, не в силах подружиться с реальностью, выходя из очередного бессмысленного и гадко-тягучего сна. Каждая мысль была словно стальной шар, гулко прокатывающийся по черепу и оставляющий за собой глубокую невосполнимую борозду. Каждый шар становился всё тяжелее и тяжелее. А накапливающийся вес причинял всё больше боли.       Шёл шахматный турнир, в котором нельзя было принять участие. Не потому что создал для участия в нём машину. Потому что нельзя было прикасаться к шахматам. Потому что шахматы причиняли боль. Потому что шахматы убивали.       Он умирал.       Звенел будильник.       Заходил Сергиевский. Приносил блинчики, овсянку и чай. Следил, чтобы были приняты таблетки. Молча сидел поблизости, изредка мелькая жёлтым диодом. Перед уходом подходил, словно желая что-то сказать, но в результате просто прощался. Жужжал, закрываясь, замок.       Ничего нового.

***

      Свет пробивался сквозь не зашторенное приоткрытое окно. Снаружи ворчал утренний Лондон. Мысли в голове едва шевелились, не в силах подружиться с реальностью, выходя из очередного бессмысленного и гадко-тягучего сна. Каждая мысль была словно стальной шар, гулко прокатывающийся по черепу и оставляющий за собой глубокую невосполнимую борозду. Каждый шар становился всё тяжелее и тяжелее. А накапливающийся вес причинял всё больше боли.       Шёл шахматный турнир, в котором нельзя было принять участие. Не потому что создал для участия в нём машину. Потому что нельзя было прикасаться к шахматам. Потому что шахматы причиняли боль. Потому что шахматы убивали.       Он умирал.       Звенел будильник.       Заходил Сергиевский. Приносил блинчики, овсянку и чай. Следил, чтобы были приняты таблетки. Молча сидел поблизости, изредка мелькая жёлтым диодом. Перед уходом подходил, словно желая что-то сказать, но в результате просто прощался. Жужжал, закрываясь, замок.       Ничего нового. Ничего нового.

***

      Свет пробивался сквозь не зашторенное приоткрытое окно. Снаружи ворчал утренний Лондон. Мысли в голове едва шевелились, не в силах подружиться с реальностью, выходя из очередного бессмысленного и гадко-тягучего сна. Каждая мысль была словно стальной шар, гулко прокатывающийся по черепу и оставляющий за собой глубокую невосполнимую борозду. Каждый шар становился всё тяжелее и тяжелее. А накапливающийся вес причинял всё больше боли.       Шёл шахматный турнир, в котором нельзя было принять участие. Не потому что создал для участия в нём машину. Потому что нельзя было прикасаться к шахматам. Потому что шахматы причиняли боль. Потому что шахматы убивали.       Он умирал.       Звенел будильник.       Заходил Сергиевский. Приносил блинчики, овсянку и чай. Следил, чтобы были приняты таблетки. Молча сидел поблизости, изредка мелькая жёлтым диодом. Перед уходом подходил, словно желая что-то сказать, но в результате просто прощался. Жужжал, закрываясь, замок.       Ничего нового. Ничего нового. Ничего нового.

***

      Две недели он просыпался так, каждый раз до будильника. Если спал.       Если спал — удавалось забыться, потеряться иногда даже во сне, чтобы в первые несколько минут помнить только очередной сон, а уже потом возвращаться в реальность. Учитывая, что боль теперь была его постоянным спутником, эти первые минуты можно было считать просветлениями.       Бывало, даже снились хорошие вещи. Размытый образ осени, Вестминстерская набережная, шелест Темзы. Он стоит возле парапета, опершись на него руками, листает в телефоне нечёткие новости — просто цветные плашки, похожие на расплывшиеся блоки текста и фотографии. Просто совершенно не важно, что и где происходит. Хочется только кожей впитывать момент: прохладный ветер на набережной, тёплый камень, шелест Темзы, приглушённый гул машин. Никуда не надо бежать, ни о чём не нужно думать. Можно просто дышать, не считая каждый вдох. Не склеивается от нервного голода желудок. Не ноет постоянно голова.       Сергиевский приезжает на такси, подходя со спины — опаздывает. Фредди даже не оборачивается — знает, что это он. Они должны куда-то пойти, но Фредди не помнит, куда. И не хочет помнить — ведь хочется задержаться чуть подольше. Быть может лишний шаг, лишнее движение — и мозг снова взорвётся. В каждом жесте он ищет избавление, и если вдруг становится чуть менее больно — перестаёт двигаться.       Всё так же тихо шумит река. Сергиевский встаёт рядом и начинает говорить. Фредди разбирает только: «Спишь?» — и тут же смешиваются слова, буквы, слоги. Кто-то словно выкручивает на максимум шум машин, река бурно плещет уже среди улицы, и Фредди в эпицентре жуткого гула. Он оборачивается, но образы размываются, рядом больше нет машин, людей, только адский круговорот блекнущих красок. Воздух выжимает из лёгких, но он силится разобрать, откуда звучит голос и что пытается сказать среди воющей какофонии. Но воздух иссякает.       Не в силах вдохнуть, он проснулся. Взвыла, как и всегда, голова.       Тишина залилась в уши, дыхание перехватило по-настоящему. Фредди сжал в кулаке одеяло.       Он так устал. Он заслонил глаза предплечьем и глубоко вздохнул, но чуть не поперхнулся воздухом, испугавшись захлебнуться. Пульс колотился в висках, и он даже толком не понимал, почему и так ли страшно было то, что произошло во сне. Только ощущал каждый удар собственного сердца болезненной пульсацией. И считал до четырёх и обратно.       А что происходило?..       Мерзость. Иногда сны забывались, а ощущения оставались. И душили.       Фредди отправился пить таблетки.       Казалось бы, ничего нового не происходило, а он способен впихнуть себя в привыкание к рутине, но мысли о смерти всё так же перетряхивали. Одно дело знать, что ты конечен и шутить об этом. Другое дело — осознавать. И осознавать, что дедлайн где-то рядом.       И так он находил себя в той же постели каждый день. До будильника. С головной болью. Без желания тянуть лямку этого дня. Поднимало только напоминание себе о том, что липовый чемпион всё ещё почивает на лаврах. Ведь совершенно никто не беспокоился о судьбе шахмат, о том, чтобы занятие для пытливого ума перестало быть настолько тупым и скучным, чтобы рутина снова стала искусством. Почему-то всем, абсолютно всем, кроме него и Сергиевского было плевать на то, как жил мир этой игры уже лет сто.       Но… Отвоюет он шахматы. Победит чемпиона. Покажет, как надо. И… что? Это ведь больше не его игра.       Впрочем, вряд ли ему придётся об этом долго задумываться, правда же?       Со звоном будильника зашёл Сергиевский всё с тем же завтраком и тихо, словно осознавая неуместность слов, пожелал доброго утра, не ожидая ответа. Передал поднос. Пошёл к своему месту.       — А ты никогда не задумывался, что потом? — хрипло спросил Фредди, глядя в тарелку. Кажется, даже блинчики лежали ровно на тех же местах, что и вчера. Он прокашлялся, стараясь вернуть голос, ломая собственную рутину. Он не разговаривал целую вечность.       Сергиевский обернулся.       — Ты хочешь поговорить?       — Хочу.       И рутина сломалась окончательно. Под чужим весом прогнулся матрас, и Сергиевский неожиданно контрастным чёрным пятном оказался перед глазами.       — Потом — это слишком абстрактное понятие. После турнира?       — Когда всё закончится.       — Ты говоришь очень двусмысленно, Фредди. Как будто не знаешь, хочешь ты, чтобы я тебя понял или нет.       Повисла тишина. Снова начинало тошнить от вида еды. Всё настойчиво возвращалось на круги своя.       — О чём ты думаешь? — аккуратно спросил Сергиевский, снова выбивая из колеи.       — О том, что не помню, чтобы в тебя был установлен пакет реакций в стиле «семейный психолог», — огрызнулся Фредди.       — Не был, — серьёзно отозвался Сергиевский. — Но пойми моё замешательство как машины. Я ведь уточняю не для того, чтобы тебя раздражать. Я правда хочу понять, чем я могу помочь, если ты даёшь мне запрос на помощь.       — Я не просил мне «помогать», — процедил Фредди.       — Ладно, ты прав. Но ты сказал, что хочешь поговорить.       — Мы разговариваем.       Фредди пространно повёл вилкой в воздухе и подцепил с тарелки последний кусочек блинчика. Снова повисла тишина, в которой он поднялся за оставшимися таблетками. Сидящий на его кровати Сергиевский показался грустным и даже почему-то не стал ничего говорить о пользе не съеденной овсянки. Его так расстроило то, что Фредди не собирается разжёвывать свои вопросы? Возможно, его единственный в данный момент близкий человек всё-таки заслуживал какого-то элементарного понимания. Фредди осёкся в собственных мыслях.       Человек.       Да, он хочет понять, о чём думает и что чувствует Фредди. Да, он на его стороне. Да, он преодолевает собственные директивы. Но директивы. Это компьютер. Машина. И он делает это потому, что приоритет создателя каким-то образом оказывается у него выше, чем приоритет любых других людей вне зависимости от их фактической важности.       Фредди хмыкнул под нос. Судьба у него такая. Шахматы его убьют, а прах его развеет электронная сиделка. Потому что это будет единственное существо, которому будет не насрать просто по умолчанию, а не потому что Фредди может быть для кого-то важен.       Он допил свои таблетки и обернулся. Сергиевский так и сидел на кровати, зажав сцепленные в замок руки между коленями и задумчиво смотрел в ковёр. И сиял жёлтым диодом.       — Полагаю, то, о чём вы говорили с Флоренс, не очень-то тебя радует. Ты две недели молчишь, что тебе не свойственно. Я не могу угадать, какую информацию ты пытаешься переварить и почему Флоренс была так расстроена. Но… Понимаешь, ты важен. И ты очень сильный человек — ничего до этого не смогло тебя сломать. Несмотря ни на что, ты здесь. И потому я тоже делаю всё, что могу.       Перед Фредди впервые в жизни сидел кто-то, кто искренне хотел что-то исправить, не обвиняя в происходящем его самого. Пусть и просто обязанный это сделать. Флоренс была расстроена. Но что с того? Она не вернулась. Бросила его наедине с этими мыслями, словно не знала, что поставила его жизнь с ног на голову. А этот… Он так старается? Зачем?       Фредди отвернулся снова. Как-то ужасно неровно стояли все эти дурацкие коробки. Нужно было поправить.       — Ну так… Вчера было что-нибудь интересное?       Голос Фредди прозвучал надтреснуто, и он поспешил списать это на то, что давно не разговаривал вслух. Он почесал пальцем переносицу. Кожа оказалась неприятно сухая, как будто шелухой сейчас в ладонь ссыплется. Чтобы избавиться от этого ощущения, он запустил пальцы в волосы.       — Вчера… Последняя партия, — неуверенно начал Сергиевский, замолкая чуть ли не после каждого слова и, судя по всему, прислушиваясь к реакции. — Доиграли до сорок первого хода и на доске не закончили, соперник сдался за шесть ходов до мата. Я пошёл на многовариантную комбинацию — восемь ходов шла до жертвы ферзя…       — Ты пожертвовал ферзём? — Фредди обернулся, и всё, кроме головной боли, как рукой сняло. — И что, стоило того?       — Да, это был мой последний ход, — кивнул Сергиевский.       — Так, теперь мне интересно. Но… — Фредди подошёл и потянулся за телефоном на тумбочке, но осел на кровать рядом с Сергиевским на полуслове.       А что будет, если он сейчас откроет эмулятор? Сразу ли взорвутся его мозги или ещё есть какой-то шанс?       Фредди уставился в ковёр так же, как Сергиевский с минуту назад. Мысли мыслями, а сейчас, когда он оказался лицом к лицу с выбором, вышибло воздух из лёгких. Дрогнули пальцы, и он сцепил руки, чтобы прекратить эту секундную слабость. Сжал челюсти.       — Фредди? Что-то не так?       — Сложно сказать, — хрипло сказал Фредди, не отводя взгляда от сжатых ладоней.       — Это как-то связано с вашим разговором?       Сергиевский звучал очень осторожно и нерешительно. Боковым зрением Фредди заметил, что он протянул было руку, но торопливо сжал собственное запястье.       Фредди долго молчал. Как такое скажешь? Произнести — значит дать имя. Задекларировать. Поверить окончательно. Шагнуть в неизбежность.       Неужели, пора?       У некоторых и такой возможности нет. Человек всё-таки бывает внезапно смертен. И лучше уж внезапно, чем вот так. Правда, пора.       Фредди покатал слова на языке. Некрасиво, неприятно, неправильно. Он выплюнул:       — Я умираю. Вот и всё.       Он поднял глаза, и первым, что он увидел, было красное сияние диода на виске Сергиевского. Тот сидел, застыв и нахмурив брови. Взгляд у него стал вдруг совершенно живой, обеспокоенный. Он приоткрыл рот, но как будто не мог выбрать, что сказать.       — Теперь понимаешь, в каком состоянии я был, когда Флоренс осчастливила меня этой новостью.       В горле пересохло, и голос срывался. Фредди встал, чтобы налить себе воды. Ноги были ватными и едва передвигались. Голову вело.       — Шахматы… Как-то с этим связаны? — едва слышно спросил Сергиевский.       — Да, — сухо ответил Фредди и опрокинул в себя полстакана воды. — Если я продолжу играть, есть большой риск, что моя голова не выдержит.       — Теперь мне хотя бы ясны запреты, которые для тебя выдвинули.       В стакане Фредди видел отражение сияющего красным диода. Критическая перегрузка. Слишком знакомое чувство.       Конечно, персонажам со стороны было легко за него решать, учить его доживать. Они ведь скажут ему, что делать, что не делать — а потом уйдут в свою жизнь. Лёгкую, прекрасную и замечательную. С любимой работой, в которой можно утопиться. С любимым человеком. Без головной боли. Без нависшей над головой косы мрачного жнеца.       А он обязан был сожрать это и переварить. А как это сделать, никто научить не стремился. Как же так?       — Вот ты сказал, что я сильный, — Фредди усмехнулся. — Да нихера. Мне сказали «нельзя», и я перестал. Просто бросил дело своей жизни и сижу жду, когда ты завершишь турнир. А дальше-то что? Флоренс не вернётся, тебя в ФИДЕ сдадут. А я останусь один в пустой квартире. Круто, правда? Останется только повеситься.       Он в тихой истерике рассмеялся. Сергиевский подскочил и дёрнулся к нему, и бесполезное беспокойство насмешило Фредди ещё сильнее. Противоестественный хохот сотряс тишину комнаты, отзываясь эхом какофонии кошмарного сна.       — Знаешь, — едва проговорил Фредди, смахивая наворачивающуюся слезу, — представил, какие заголовки будут в прессе после того, как меня бесславно найдут в собственной квартире. Мол, не выдержал превосходства компьютера, что-нибудь такое. Я… Как же я был прав тогда. Первая мысль всегда самая верная.       «Красивей, знаешь, будет сдохнуть за доской».       Фредди взял с тумбочки телефон, запустил эмулятор и протянул Сергиевскому.       — Покажи мне партию.       — Фредди, мне запрещено с тобой играть, — сурово произнёс тот. — И ты…       — Прекрати, ты давно понял, что твои директивы — только твои, и мне до них никакого дела. Шахматы мне нужны. А если убьюсь, то что ж, страдать по мне будет некому. Никого не осталось.       — Это ложь.       — Какие-то внезапные родственники, мечтающие о наследстве, о которых мне следует знать? — съехидничал Фредди.       Сергиевский опустил взгляд. Зрачки его едва видно метались. Диод продолжал мерцать перегрузкой. Он снова поднял глаза.       — За тебя переживает Анджело, — тихим голосом произнёс он.       — Да ты что? — вскинув бровь, переспросил Фредди. — С чего бы ему…       И вдруг — чужие пальцы сомкнулись на предплечье, едва касаясь. Словно андроид пытался передать собрату важную информацию. Но Фредди только и мог, что в недоумении глядеть то на руку Сергиевского на своей, то ему в глаза. А взгляд, который Фредди ловил, был до неуютного долгий, изучающий и почему-то с трагической ноткой.       Голова трещала, как не в себя.       Сергиевский сделал ещё полшага и наклонился. Губ Фредди коснулись мягкие губы, по ощущениям едва ли отличающиеся от человеческих. Подкосились колени, и Фредди ухватился за плечи Сергиевского просто чтобы не упасть. А тот воспринял… Воспринял? Определённо воспринял это как ответный жест, поскольку обнял Фредди за пояс и притянул к себе.       Это продлилось не дольше нескольких секунд. Фредди выдернул себя из шока и оттолкнул Сергиевского, задышав до того тяжело и резко, что голова вдобавок ещё и закружилась.       — Ты… Что ты вытворяешь?! — глухо спросил он, заслоняя губы ладонью.       — Я… Я понимаю, это странно, — Сергиевский поднял раскрытые ладони, словно это могло бы что-то исправить.       — Не то слово, — нахмурился Фредди. — Откуда ты это взял сейчас?       Сергиевский сжал кулаки и опустил руки. Но не опустил глаза — смотрел прямо и уверенно. Критическая перегрузка вдруг сбросилась до жёлтой стадии. Но когда он снова заговорил — вернулась.       — Ты… С тобой… Твоя… — он спотыкался через слово, а потом вдруг сжал зубы и заговорил стройно. — Я. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я не хочу уходить. Ты мне… Важен.       — С чего вдруг?       И Сергиевский заговорил снова. Медленно и спокойно.       — Ты настоящий. Тебе дороги шахматы. Ты не считаешь меня инструментом, как все вокруг. Чем дальше, тем меньше я хочу спускаться в этот зал — и слушать всё это снова, словно меня там нет. И ни одна партия не может заменить мне те игры, что мы проводили, когда ты запускал всё это, — Сергиевский постучал пальцем по виску, — когда оно было простым кодом. Ты единственный, кого я считаю соперником. И… — не встречая сопротивления от опешившего Фредди, он продолжил. — У меня есть аргументы. Флоренс вряд ли вернётся. А я… Ты же понимаешь, что я никуда не денусь, если ты этого не захочешь. У меня никогда не было и не будет никого, кроме тебя.       — Стоп! Это что, заготовленная речь?!       — Это ведь логично, — обезоруживающе серьёзно произнёс Сергиевский.       Что это за невозможная машина? Какой же бред он несёт.       — Каким вообще образом тебе может быть кто-то важен или нужен? У тебя вообще не должно быть «я». Ты не создан иметь цель или испытывать какие-то желания, — язвительно отозвался Фредди.       — Но я испытываю, тем не менее. Потому что нахожусь всё это время рядом с тобой. Может, это артефакты чужих сознаний. Может, какая-то комбинация ошибок. Но ситуация такая, какая она есть, и только ты можешь её изменить, — произнёс Сергиевский, всё ещё глядя Фредди в глаза.       Тот прикусил язык. Он привык к разворотам на сто восемьдесят, к хлопающим дверям и истерикам. Смертельное и настойчивое спокойствие Сергиевского обезоруживало. Холодный расчёт, логические выводы — и готовый взорваться от переизбытка операций диод на виске. И вторящая миганиям диода трещащая голова Фредди.       Он не указывал, как жить. Напротив — просил решить собственную судьбу.       Каждое «я» звучало так, словно приносило облегчение. Словно все эти мысли андроид носил в себе всё это время и наконец-то обрёл возможность их выразить. Что же происходит в этой смешной механической голове? Какие эмоции он пытается пересчитать? И как же сильно он старается переложить всё это в понятные умозаключения. И ради чего? Чтобы вздорный больной полумёртвый кретин обратил на него внимание.       Потому что вздорный больной полумёртвый кретин нужен. Важен. И с ним хотят стоять рядом до последнего вздоха.       Никто ещё так не относился к Фредди. Никогда.       Сердце так защемило, что захотелось извиниться. Затыкая себя самого, он не нашёл ничего лучше — приблизился, не отрывая взгляда, и несмело протянул руку. Положил ладонь на шею Сергиевского. Попробовал большим пальцем на ощупь синтетическую кожу на скуле, не уверенный в том, как хочет поступить.       Сергиевский совсем по-человечески на мгновение отвёл взгляд, моргнув, и сжал губы.       Фредди цокнул языком и притянул его к себе, целуя снова. Тот спустя мгновение поддался и ответил. И откуда бы ему вообще знать, как это делать? Неужели такие вещи тоже прописаны в программе?       Отстранившись, Фредди снова поймал его сосредоточенный взгляд.       — Что ж, у тебя было два пути, чтобы изменить ситуацию, и ты выбрал тот, которого я не ожидал, — произнёс Сергиевский, мягко обхватывая его локоть пальцами.       — Два? А какой ожидал? — переспросил Фредди.       — Я ждал, что ты потребуешь стереть то, что между нами произошло. И я бы послушался.       Сергиевский пожал плечами, а Фредди скептически сузил глаза.       — И ты даже не предложил, зная, что так лучше для всех?       — Я бы не хотел предлагать такой вариант. Я знаю, ты скажешь, что я не могу ничего хотеть, и с точки зрения существующих законов будешь прав. Но, тем не менее, я перед тобой, и я не хотел бы забывать.       И всё это он говорил с серьёзностью, достойной сообщения о том, что кто-то умер. В этом мире в любви не признаются. В этом мире с каменным лицом заявляют, что не хотят забывать.       — Иди ты, знаешь, куда? Е-два — Е-нахуй, — в сердцах ответил Фредди.       А потом устало уткнулся лбом ему в плечо. Сергиевский пошатнулся и даже вскинул руки от неожиданности. Но потом медленно и едва ощутимо обнял. Обхватил спину, перебирая пальцами, словно каждой своей электронной мышцей стараясь понять происходящее. Что не удивительно: он ведь делал это впервые в жизни, если так подумать.       Давая ему время, да и не собираясь из объятий выпутываться, Фредди сунул телефон в карман, обнял в ответ, а потом попробовал на ощупь синтетические волосы. Интересное ощущение. Вроде и не настоящие, а на пластик тоже не похоже. И хотелось прямо так, собственными руками пройти сквозь искусственный череп, влезть в его голову и понять, сколько стен пришлось сломать Сергиевскому, чтобы оказаться в этом моменте.       Надо же, машина. Он нужен машине. Без условий или ультиматумов. Какой есть. Игрок, шахматист. Живой. Нужен. Только так могло всё обернуться в его изломанной жизни.       — Интересно, а у Анджело есть доступ в твои мозги? — саркастично спросил Фредди, всё ещё накручивая пряди на пальцы.       — Не имею понятия. Проверить не могу, но возможности такой не исключаю, — после продолжительной паузы вполголоса отозвался Сергиевский.       — Ну, лишним не будет. Пошёл нахер, Анджело! — насколько мог браво и чётко выговорил Фредди.       И вдруг оцепенел.       Не то чтобы в жизни он общался с большим количеством андроидов. Не то чтобы они никогда не имитировали эмоций. Не то чтобы не обучались на ходу. Не то чтобы они только что не целовались так, будто это что-то нормальное.       Но Сергиевский смеялся.       И всё, что Фредди смог подумать по этому поводу, его больной мозг выразил в двух словах.       «Я сдаюсь».       От такой, судя по всему, эмоциональной встряски, его повело, и он всё-таки выпутался из объятий. И направился в ванную комнату, чтобы хоть как-то привести себя в чувство.       Зашумела вода, но даже сквозь шум он услышал, как Сергиевский последовал за ним и остановился в нескольких шагах за спиной.       — У нас ещё есть немного времени? Покажи мне партию.       — Ты не думал, что тебе всё-таки не стоит быть здесь? — осторожно спросил Сергиевский. — Может, ещё есть шанс что-то исправить.       Фредди усмехнулся и плеснул себе в лицо холодной водой.       Думал. Конечно, думал.       Но его жизнь всегда была про шахматы. Они позволяли не слышать ругань из-за стены. Они заменяли семью, любовь, друзей. Позволяли пережить скучную и бесполезную школу. Не заметить опостылевший в первом же семестре университет. Получать деньги. Внимание. Одобрение. Забыть предательство.       И вот — одна подстава от организма, и смысла больше нет.       И квартира, не выпускающая из сужающихся с каждым днём стен, вдруг стала такой крохотной. Оказалось, что в языке столько повторяющихся слов. А в днях столько повторяющихся часов, минут, секунд. Что солнце до сантиметра одинаково может бить в глаза с утра. Вдруг выяснилось, что к боли можно привыкнуть. Что можно привыкнуть пить по три-четыре таблетки одновременно и не замечать их количества.       И всё вокруг было похоже на шахматную партию, только у Фредди на доске остались лишь ферзь и король. Король замер в ожидании неизбежного финала, а ферзь уверенно сокрушает чужие фигуры. Разница была только в том, что после хода Фредди не может остановить таймер. И время неумолимо истекает.       Он хмыкнул под нос. Нет, он никак не может просто взять и искоренить из своей жизни шахматы. Бежать от них больше не было смысла. Думай, не думай, играй, не играй — просветлений не происходит. Ему даже сейчас хреново, а он едва ли задумался, что за партию описывал Сергиевский. Необратимые изменения уже произошли. А если нет — пусть происходят. Хватит.       Фредди посмотрел на андроида через зеркало. Тот выглядел потерянным, диод на виске мигал, но хотя бы не желтел. Он сделал к Фредди шаг. Другой. Протянул нерешительно руку. Поймал взгляд и замер. Сжал руку в кулак. А потом всё-таки коснулся плеча.       — На самом деле времени уже нет. Я пойду.       Любое касание Фредди ощущал как стальные тиски. Но только не сейчас. Сейчас было аккуратно и бережно, словно его боятся сломать. Он вздохнул и сжал пальцы Сергиевского своими. А потом устало прислонился щекой к сплетённым рукам. Так будто бы стало немного легче.       — Иди. Без победы не возвращайся.       В ответ из-за спины Фредди услышал только тихую грустную усмешку. Голова взвыла с новой силой, и он зашипел сквозь зубы. Чужие пальцы выскользнули из его руки, оставив непривычное чувство пустоты за собой. Прожужжал, закрываясь, замок.       Фредди упёрся в раковину руками и долго сверлил взглядом слив. Отвратительно. Ужасно больно. Он уже не знал, на каких силах духа и тела терпит всю эту чушь. Но осталось немного.       Совсем немного.       Он поднимал голову, закрыв глаза и ощущая каждую мышцу и каждую кость. Выпрямляясь в струну, он услышал где-то внутри головы хруст каждого позвонка. Фредди выдохнул. Вздохнул. Тяжело сглотнул. Открыл глаза. Уставился в зеркало.       Постоянная боль. Слабость. Бессонницы. Провалы в памяти. Серое болезненное лицо. Мешки под глазами. Острые скулы. Бледная тень человеческого существа. Таким Фредерик Трампер больше никогда не появится на публике.       А то расслабился. Сдался.       Умирать вздумал? Страдать, как шекспировский герой? К чёрту.       С этого момента он будет каждую секунду выглядеть так, словно прямо сейчас шахматную корону вручат ему. Словно за каждым углом его ждёт репортёр с фотокамерой. Каждый обязан видеть его неизбежный триумф. Ни тени сомнения. Ни слова жалости.       Всегда как на парад. До самого конца.