Опаленные души

      Вокруг была тьма… Чернее ночи, как будто внезапно опустилось затемнение, но из этой тьмы тоненький детский голос кричал, звал ее, молил… Гермиона не понимала, что происходит, но чувствовала, что там, в этой непроглядной тьме, что была страшнее дементоров и ночного артобстрела, жутче карателей и ужаснее гестапо, где-то очень далеко, ее зовет… дочка?       — Мама! Мамочка! Спаси меня, мамочка! Здесь очень страшно, мама! — этот крик заставлял плакать, просто рыдать, срываясь в эту страшную тьму, чтобы найти, спасти…       — Где ты? Где?! — изо всех сил кричала Гермиона, но голос только молил прийти и спасти.       Проснувшись, девушка долго не могла унять бешено колотившееся сердце. Откуда-то она знала, кто ее зовет, только не понимала, почему «мамочка»? Гарри обнял Гермиону, с тревогой вглядываясь в ее глаза. Девушка огляделась, обнаруживая себя в мирно куда-то двигавшемся автомобиле. Вероника Ивановна, видевшая гораздо больше, чем другие, тронула мужа за локоть.       — Что ты видела, внучка? — с тревогой в голосе поинтересовалась женщина.       — Меня доченька зовет, — еще не совсем понимая, где находится и о чем говорит, ответила Гермиона. — Просит спасти…       — Ты знаешь, кто это? — мягко спросил Гарри, полностью доверявший девушке.       — Луна… — прошептала Гермиона, прижимаясь к жениху. — Но как это может быть? Там она очень маленькая, а Лавгуд же всего на год нас младше!       — Вася, надо привезти девочку сюда! — почти рыкнула мужу Вероника Ивановна, помнившая такие случаи. — Там у нее что-то совсем плохо… Давай в управление!       — В Управление, — кивнул водителю товарищ полковник. — Срочно.       Автомобиль развернулся почти на месте и, включив сирену, понесся куда-то в сторону города. Своей Нике Василий верил. Верил абсолютно, не подвергая сомнению слова любимой жены. С волхвами было непросто, но Вероника не была волхвом, она просто видела чуть дальше, чем все остальные. Автомобили неслись к управлению, чтобы начать эвакуацию девочки, докричавшейся до Гермионы через пространство и, возможно, время.       Гарри раздумывал о том, что бы это могло значить, но, видя состояние девушки, старался поддержать ее, а Гермиона чувствовала, что все поняла правильно, но при этом не могла сообразить — почему сегодня? Что такого в той Британии случилось, что Луна дозвалась ее, да еще и назвав мамой.       — Не понимаю, — призналась девушка юноше. — Курсе на третьем я ее поддерживала, но мама?       — Вспомни малышей в своих снах, — посоветовал Гарри. — Кто из них называл тебя мамой?       — В концлагере… — Гермиона вдруг вспомнила малышку. — Старшие заботились о младших, ну, девочки, которых не… — она тихо заплакала.       — Не вспоминай, — юноша прижал голову девушки к себе. — Не надо…       — Что с ней? — спросила Вероника Ивановна, на что Гарри ответил одним только словом, заставив женщину в ужасе прижать руку ко рту.       — Значит, не только война, — понял полковник Камышин. Припарковав автомобиль в гараже Управления, он пригласил всех на выход.       Предстояло установить местонахождение девочки, позвавшей Гермиону, и предпринять меры к эвакуации. Уже представляя, что ему скажет Субботин, Камышин только тяжело вздохнул, но Ника языком трепать не приучена, значит, все очень не просто. Офицеру ситуация не очень нравилась, но…

***

      Луна понимала, зачем папа забрал ее из школы. Ей было все равно… Совсем все равно, даже если учитывать, что значило сказанное дочери мистером Лавгудом. Все ее чувства и ощущения будто укрыла какая-то мягкая подушка, и все на свете стало неважным. Только иногда она еще прятала хлеб, на случай если завтра не будет. Впрочем, отец девочки это не замечал.       — В субботу мы уйдем к Пандоре, — проинформировал Ксено дочь в понедельник, на что та только кивнула, принимая известие.       — Хорошо, — ответила ему Луна, подтверждая правильность принятого папой решения. По крайней мере, так этот ответ принял мистер Лавгуд.       Девочка перебирала мамины бумаги. Она понимала, что папа хочет ее убить, но… Ей было все равно. Внезапно взгляд за что-то зацепился. Летящим маминым почерком на пергаменте было написано «возвращение в детство». Луна читала подробности ритуала, думая о том, что если вернуться в детство, то, наверное, там будет и мама. Тогда и умирать будет не нужно. В своих снах девочка часто умирала… Каждый раз смерть была какой-то иной — то очень-очень болезненной, то освобождающей, то ее согревала та девочка, которая мама, до последнего вздоха, а то погибала, защищая ее… Луна вчитывалась в ритуал, оказавшийся на первый взгляд несложным, просто эффекта нужно было ждать. Так у мамы было написано: «ждать». А как ждать, если папа уже готов убить ее?       — Мама, мамочка, — плакала девочка от боли. Боли становилось все больше, она теперь была не только сзади, а везде, во всем теле, будто разрывая ее на части. — Спаси меня!       — Я иду, родная! Иду! — слышался бесконечно родной хоть и непохожий на мамин голос откуда-то издалека. А над Луной уже нависли черные тени, что-то делая с девочкой, отчего она просто плыла в океане дикой, невыносимой боли.       Покорившись судьбе, Луна провела все необходимые манипуляции, раздевшись догола, как было написано на пергаменте, после чего принялась ждать. Все оставшиеся дни она так и провела, сидя совсем обнаженной на кровати или гуляя по дому, а Ксено что-то собирал, совершенно не обращая внимания на дочь. Его полные безумия глаза шарили по дому, не останавливаясь на девочке. В пятницу Луне вдруг стало так страшно, как никогда раньше, разве что на том корабле…       — Юдэ! — услышала девочка, расширенными глазами глядя на то, как к голове приближается холодный черный зрачок пистолета, но тут что-то изменилось, и вот она уже голая стоит в чем-то, похожем на большую душевую. Вокруг много народа, они неулыбчивы и тоже все голые. Внезапно что-то начинает шипеть, появляется такой желтый дым, люди кричат, кидаются на двери и в стороны, Луну больно бьют в живот и по лицу, она падает в угол. Стало трудно дышать, вокруг падали или даже сами ложились старые и молодые дяди и тети… В груди стало так больно, хотелось вдохнуть еще хотя бы глоток воздуха, но…       Выстрелы вырвали Луну из сна. Раскрыв свои глаза, она увидела папу, который падал куда-то в сторону. Девочка судорожно вдохнула, оказалось, что на ее горле были чьи-то руки… Через мгновение Луна поняла, кто это был. В дверях стояли дядечки в чем-то зеленом, у них в руках были такие же палки, как и у черных теней. Девочка завизжала и всей душой захотела стать такой маленькой, чтобы ее не заметили черные тени.       — Твою же… — произнес старший группы, видя, как вполне взрослая девушка лет четырнадцати стремительно уменьшается, будто скатываясь в развитии обратно.       — Охренеть, — согласился с ним коллега, пристреливший мужчину, душившего девочку. — Но она та, кто нам нужен.       — Ей же года три… — прошептал старший группы, медленно подходя и подхватывая необыкновенно спокойного ребенка на руки. — Пойдем к маме?       — Ты отнесешь меня к маме, — без всяких эмоций и, главное, по-русски ответила кроха. Хоть речь и была характерно-нечеткой, но ее поняли.       — Я отнесу тебя к маме, — подтвердил командир экстренно собранной и заброшенной группы. Теперь он видел, к кому они так спешили и понимал причины этого. Ну а почему взрослая девушка на глазах стала совсем малышкой — разберутся на Родине, офицер очень хорошо знал это.       Луна не капризничала, ничего не требовала, только иногда смотрела так жалобно, будто прося что-то, пока кто-то в группе не сообразил, что она голодна. Глядя на то, как малышка относится к хлебу, к черному хлебу, потому что другой девочка не воспринимала едой, офицеры разведки чувствовали желание устроить всей Британии… зачистку. Потому что это было непредставимо: маленький ребенок обращается с хлебом, как с самой большой драгоценностью на свете.       Самолет с сосущей корочку хлеба малышкой на борту устремился домой. Врач посольства установил, что малышке около двух лет и она развивается нормально. Что означало — процесс уменьшения остановился, заставив командира группы ГРУ ГШ облегченно вздохнуть, ибо как обходиться с совсем уж малышами, он не знал. А с двухлеткой было не так сложно — каша, хлеб, за который девочка, казалось, была готова отдать все что угодно, и подгузники, так как в туалет проситься она еще не умела. Самолет летел домой к еще ничего не подозревавшей Гермионе и готовому ко всему, по его мнению, Гарри.       — Сюрприз будет, — задумчиво произнес снайпер группы.       — И не говори, — сладко потянулся его командир, проконтролировав девочку, все также сосредоточенно сосавшую корочку черного хлеба.