Узлы не морские, морская только рыба

Больницы имеют уникальное свойство пахнуть сыростью и смертью, даже когда идешь в отделение, которое само по себе подразумевает рождение новой жизни. Олег не любил больницы и, пожалуй, если бы повод для посещения был бы другой, оттягивал бы до максимума, но теперь дело было не в нём. И, к сожалению, прошлое не подразумевало того, что всё хорошо будет само по себе — его прошлое вообще не подразумевало появления щенят, и что за божье благословение на них снизошло, тоже следовало выяснить. В кабинете сидел пожилой врач, у него даже уши не торчали, только хвост был перекинут через бедро — с возрастом держать при себе его, по словам отца, всем становилось труднее. Волков помнил, что тот последние недели в человека вообще не превращался, даже когда снова случались приступы агрессии и своеобразные приливы сил — буянил, а связки сомкнуть и на словах попрощаться, не мог. Наверное, он слишком долго топчется на пороге, словно не оборотень, а вампир какой-то, потому что медик всё же отлипает от кипы бумаг на столе: — Проходите. Первая консультация? Допрос по отработанной схеме, Олег такие не раз проходил — ФИО, возраст, жалобы на здоровье. Становится куда страннее, когда дело доходит до вопросов более личного характера по типу семейного положения или: — Выкидыши или аборты были? Наследственные заболевания? — мужчина смотрит так, будто бы просто нереально столько лет прожить и только в тридцать в первый раз залететь. Наверное, это было не далеко от правды, его вот маме тогда не было и двадцати. — Выкидышей не было, — неприятнее всего было то, что врать было нельзя, это тебе не обеспокоенная пропусками классная руководительница. — Мне некогда всё клещами тянуть. В коридоре очередь, — без явной агрессии, но со вздохом. Волков вообще понимает, что это не праздное любопытство, а лишь попытка собрать анамнез, но легче все равно не становится. — Были ранения, там, в медицинской карте, есть информация. У матери при родах было внутреннее кровотечение, вовремя остановить не успели. Перерыв, чтобы продышаться и подобрать слова, выходит слишком долгим, настолько, что врач решает продолжить свой опрос, интересуюсь, когда была последняя течка, чтобы высчитать предполагаемый срок. Волков даже клюëт на эту возможность, рассказывая про отсутствие течек в целом и заверение военных детей, что щенков заиметь теперь не получится, но ощущение того, что скрытая информация может навредить не только ему самому, вынуждает дополнить показания: — Ещё аборт был, лет пятнадцать назад. Его в медицинской карте нет. Они ещё какое-то время обсуждают сложившуюся ситуацию, мужчина вчитывается в карточку, и взгляд его тяжелеет с каждой минутой, пока всё это не аккумулируется в вывод: — Я бы предложил не испытывать удачу, и, пока есть возможность, прервать беременность на ранних сроках. В вашей ситуации, даже если всё будет без осложнений, роды опасны для жизни. На деле ситуация с его матерью не была исключительным случаем — в школе это объясняли как естественный контроль за размером популяции. Учитывая, что у оборотней разом получается по пять-восемь щенков, удивительно, что они до сих пор составляют всего несколько процентов от численности всего населения. На деле же альфы часто создавали союзы с людьми, от которых за один полный срок получался всё тот же один ребёнок. А чистокровные пары часто получали больных и слабых детей из-за близкородственного скрещивания. Одним из этих генетических отклонений был именно этот риск кровотечения при родах. А для волков эта «чистота» почему-то до сих пор имела сокрушительный вес, настолько, что их уже оставалось мало. Олег знал, что его отец был с Севера, и что приехал он в Петербург только за тем, чтобы создать семью не с двоюродной сестрой и получить здоровое потомство. Вышло то, что вышло, и никто в этом не был виноват. По крайней мере, сам Олег уже не думал о том, чтобы следить за чистотой крови. Он вообще не думал, что у него когда-нибудь будут дети. — Другой попытки у меня точно не будет, — Волков пожимает плечами, — да и медицина эти тридцать лет ведь не стояла на месте? Наверное, чувство страха за свою жизнь у него просто атрофировалось где-то на поле боя. А может, просто Олег был достаточно упертым, чтобы выслушать все «против» по кругу и ещё раз отрицательно мотнуть головой. Наверное, будь ему сейчас меньше, да те же двадцать пять, ещё до пулевых, он бы всерьёз это решение обдумывал и сомневался. Или, если бы это не был ребёнок Игоря, но карты так сошлись, что обдумывать оказалось абсолютно нечего. В итоге врач встаёт, даже полужестом поднимает руки, мол, сдался и больше не будет ни в чем убежать: — Тогда давайте проведём УЗИ и хотя бы проверим, асё ли в порядке на этом этапе. — Предлагает и, приоткрыв дверь в смотровую, просит медсестру подготовить кушетку. Посмотрев в кабинет, Волков едва ли не теряет дар речи. Он почему-то забыл, что Лена ещё три года назад из травматологии перевелась. Олег думает, что это баланс удач и неудач во вселенной: вчера положительный тест, сегодня тётя Лена, которая наверняка слышала разговор о том, чего Игорь не знал. — Здрасть, теть Лен, — это то, что Олег сегодня на медосмотре в последнюю очередь планировал говорить, а теперь вот стоит как вкопанный, перекатывается с пяток на носки, и прямо видно, как от нервов начинают отрастать когти. У них тут ситуация обоюдно острая, очень сложно делать вид, что ты весь разговор не подслушивала, когда прямо возле двери в кабинет стоит едва-едва отодвинутый стульчик. Но удивление на лице искреннее — явно, если и слышала по голосу, то думала, что просто похож, а может, и вовсе не соотносила, увлечённая интересным анамнезом. Насколько Олег знал, в подробности их личной жизни, вроде неудачных пулевых, Игорь никого не посвящал, хотя про маму Лена, конечно, знала и очень сочувствовала. — Привет, Олеж, — а голос скачет от типичной для будущей бабушки радости, до волнения на грани с испугом. Ситуацию явно потребуется прояснить, но пока он просто проходит внутрь, следуя указаниям врача, который и без того уже возится с Олегом дольше обычного. — Раздевайтесь по пояс и ложитесь, — настаëт момент «икс». Волков видит, как тётя Лена, искренне стараясь не проявлять излишнего любопытства, застилает кушетку тонкой одноразовой пеленкой из какого-то синтетического материала. Сам стягивает водолазку и снимает обувь для приличия, прежде чем лечь. Воззирание на белый потолок ощущается до ужаса неловко, наверное, поэтому он, вопреки своей привычке говорить только по делу, начинает диалог первым: — А мы на выходных на дачу хотели приехать, — самая странная тема для обсуждения в этой ситуации, особенно, когда от лёгкого холода, расползающегося с вязкой жидкостью по животу, тот начинает покрываться волосами. Защитный механизм, черт его дери. Олег вообще ничего не может с этим поделать. — Федя как раз сам хотел пригласить, он спину застудил с их вечными сквозняками, а пора уже морковку и лук сажать. Сказал: «Едят, так пусть помогают», — взгляд, прилипший к паре глубоких выбоин, стянувшихся соединительной тканью, ощущается физически, а может, Волков по голосу понимает угол наклона головы или просто надумывает. — Теперь тебе, наверное, нельзя, мы с Игорьком вдвоём за пару дней управимся. Олег не находит, что ответить, ну не возникать же, что он не умирает тут, и вообще, отлично себя чувствует и полон сил. Поэтому просто молчит, закрыв глаза в попытке сбежать от этой неловкости, пока ролик ездит по животу, задерживаясь в каких-то местах неприлично долго. Волков прикидывает, что это как раз область ранений и самый низ живота, а вот чуть центральнее, там, где по его прикидкам и образуются щенята, никто почему-то не смотрит. Может, у него и не дети вовсе, а просто болячка какая-то или опухоль, из-за которой тест выдал ложную информацию. Было бы, наверное, не удивительно, жаль только, он сразу не сообразил проверить этот вариант и зря обрадовал Игоря. — Ну, чего там, теть Лен? — спрашивает, не выдержав, потому что начинает казаться, что они вот так молча ему по животу елозят уже минут десять, не меньше. Но глаза открыть и посмотреть на монитор всё равно не решается, почему-то страшно теперь увидеть, что там какая-нибудь огромная чёрная дыра. А потом Волков слышит, как клауает кнопка, и компьютер начинает издавать какие-то звуки, смутно похожие на бульканье. — Слышишь, как сердце бьётся? — проясняет женщина, тепло касаясь ладонью где-то возле плеча. И Олег слышит, и тепло это с почти материнской заботой чувствует даже через медицинские перчатки, и выдыхает так громко, как будто всё это время совсем-совсем не дышал. Мелодраматичную сцену разрушает строгий голос врача, который явно до сих пор настороженно относится к этой идее: — Плод один, седьмая неделя, патологий развития нет, но состояние шейки матки и фиброма, образовавшаяся на месте ранения, мне не нравятся. Вы когда в последний раз обследовались? Есть данные по её росту? Если скорость высокая, то есть риск гипоксии плода. — Не знаю, в военном госпитале могут быть снимки пяти-шестилетней давности, — ощущение эйфории сменяется реальностью жизни. Олег дважды проходил обследование, — непосредственно после ранения и через полгода после, удовлетворившись тем, что всё заросло. А вот продолжился ли «рост», он не интересовался и вроде как не чувствовал каких-то то недомоганий или проблем. На этом обследование было закончено, и уже спустя три минуты Олег сидел на скамейке возле больницы и с ощущением зависти смотрел на курящих людей. Лену ждал, у неё как раз было обеденное время. — На тебе лица нет! — ужасается она и, стянув перчатки с рук, наконец кидает их в урну. Волков видит не приглядываясь, как преют кисти от постоянной носки, и появляется раздражение. — Фиброма — это доброкачественная опухоль, — поясняет она, решив, что дело может быть в этом. Как умер отец Олега, Лена тоже прекрасно знала. Оказалось, они даже пересекались как-то ещё до рождения самого Волкова, когда она была молоденькой медсестрой, а отец Олега — едва отслужившим срочную службу и слегка взбаломошным солдатом. — Хочу, чтобы с ним всё и дальше было нормально, — вздыхает Волков в ответ, поджимая губы. — Вы не представляете, как долго мы хотели. Олег и сам, оказывается, не представлял. Ему это казалось просто шуткой с тех самых пор, когда Игорь заговорил о щенятах. А после прояснения ситуации тему эту они вовсе старались не поднимать. Гром не таскал его насильно по больницам и даже ни разу не говорил, что это может стать проблемой для их отношений, но каждый раз, когда Волков просил сделать вязку или кивал, соглашаясь, то видел по глазам — щенков Игорь хотел. И, как теперь оказалось, он сам тоже. — И всё будет нормально, только больше не кури и нервничать себе не давай, — Олегу кажется это чуть больше, чем пойти в церковь и поставить свечку, что этого катастрофически недостаточно и должно быть ещё что-то, что можно сделать, чтобы на руках была бумажка с гарантией и подписью главврача. — Тëть Лен, я не буду! — обещает так же, как всякий ребёнок обещает больше не падать и не рвать на коленках штаны и получает взамен банку каких-то специальных витаминов. Женщина начинает собираться, даже хлопает себя по карманам халата в поисках пропуска, и Волков понимает, сейчас или никогда: — Я про аборт Игорю не говорил, это было очень давно и… — сам же на половине обрывается, не зная, какой ещё аргумент привести перед просьбой это оставить в секрете. Лена не глупая, хотя институт и не заканчивала. Когда столько в больнице работаешь, без проницательности уже никуда, да и это простая арифметика: пятнадцать лет назад — это тридцать разделить на два. — Когда решишь, тогда сам расскажешь, — заверяет она, прощаясь. — Я побегу, мне ещё надо позвонить успеть, Федю обрадовать сегодня!

***

— Чего нашкодил опять? — Фёдор Иванович смотрел на Игоря, самовольно пришедшего в его кабинет, словно на вестник апокалипсиса. Опыт говорил, что такие визиты не к добру. Игорёк вообще, как любой пëс, пакости свои чаще замалчивать любил и скрывать, а уж если сам сдаваться пришёл — значит, дело было серьзное. Можно морально готовиться прощаться со звёздочками на погонах. — Дядь Федь, мне, это, отпуск надо. Дайте бланк заявления для примера, — Гром даже вспомнить не мог, когда бумажку такую писал в последний раз. Но практика показала, что даже если он очень хочет ещё немного принести пользы обществу, то в таком состоянии точно не может. Просидел вот до обеда за столом с уликами по ограблению ювелирного магазина, а мыслей по делу ноль. В голове только и крутилось, что им с Олегом по-хорошему тоже бы кольца сходить и купить, ну, чтобы официально всё и серьёзно, с подписями всякими и штампами. — Ты заболел что ли, Игорёк? — полковник хмурит широкие седые брови. Такой ситуации, чтобы Игорь отпуск просил, на его памяти ещё ни разу не было. — Так это больничный надо, не отпуск. Игорь пребывал в состоянии такой эйфории, что большая часть информации извне пролетала мимо его светлой головы — уж больно там все механизмы были заняты перемалыванием вчерашних двух полосок и всего из них вытекающего. Начиная с того, что надо отыскать все нычки с сигаретами в квартире, чтобы у Олега лишнего соблазна не было, и заканчивая тем, что сам-то Гром рос человеком и не знал, как щенков воспитывают. Примерно поэтому он вначале отвечает: — Не я. И только потом, мотнув головой и постаравшись отключиться от этого внутреннего потока счастья и связанных с этим счастьем переживаний, поправляет: — Ну, и не заболел, залетел, скорее. Сцена долгих переглядок могла бы длиться бесконечно, если бы у Игоря так не чесались руки поскорее написать это заявление и избавиться хотя бы от обязательства думать о работе: — Ты, типа, дедом станешь. А мне в отпуск надо, дядь Федь, дай заявление. Наверное, пожилых людей к таким новостям надо готовить издалека, будто бы старому полковнику и в голову не приходило, что у него не просто по-дружески две псины пару лет назад пол-поля вытоптали, носясь — это у них брачные игры были. А может, и приходило, но он был уверен, что его, о намерении сделать щенят, уведомят рапортом в письменной форме. — Ох, — хватается он за грудь и другой рукой тянется до стопки с бланками. Целую Игорю кидает: — На, тут поищи. И спустя минуты две, когда закостеневший мозг наконец-то преисполнился осознанием, достаёт телефон, смотрит на Игоря с отеческой гордостью, прям глаза блестят: — Надо Ленке позвонить, — говорит — обрадовать! Набирает номер, включает громкую связь, а на линии вместо гудков: «Абонент разговаривает по другой линии». Фёдор Иванович ещё несколько раз подряд честно пытается дозвониться, прежде чем недовольно кинуть телефон на столешницу: — Во, Ленка-то, в жизни ничего нового, а всё с кем-то говорит! — вздыхает с негодованием. Теть Лена с подругами своими обо всём и ни о чем и правда сутками могла говорить. — О, смотри, перезванивает! — сообщает Фёдор Иванович прежде чем поднять трубку, пока Игорь, наконец-то найдя подходящий бланк, начинает заполнять заявление. — Я звоню-звоню и дозвониться никак не могу! Ужас! У меня новость такая, Федь, не проверишь! — тараторит женщина. — У меня тоже новость, — перебивает полковник. — И уж точно получше твоей! — он и в самом деле так думает, Лена мамой всю жизнь стать мечтала, но у них не получалось завести детей, и если Игорёк хоть и был сыном, пусть приëмным, то уж внуков его точно можно считать родными. У них-то других бабушек и дедушек не было и не будет никогда. — У нас с тобой, Ленка, внуки будут! — объявляет так же торжественно, как медали своим сотрудникам когда-то вручал. И щеки уже заплывают красным, будто стопку беленькой за здоровье их навернул, хотя, на рабочем месте он не пил, конечно же. — Один, Федя, внук! — хохочет женщина, ничуть не обижаясь, что её перебили. Тут уже и сам Игорь ухом в сторону ведёт, отвлекаясь от заполнения бланка. — А ты откуда знаешь, теть Лен? — спрашивает, перегнувшись через стол, почти улегшись на него, чтобы оказаться поближе к динамику. — А я своими глазами видела! — хвастается, не стесняясь, а небольшие каблучки слышно, как по лестнице цокают, Лена уже с обеда обратно в своё отделение возвращается. — Семь недель и сто сорок ударов в минуту, он сейчас с фалангу пальца твоего примерно, Игорëк! С полок листопадом валятся все бумаги, зря Фёдор Иванович дверцы шкафов отрицал и считал неудобствами. Хотя, он ведь правда знать не мог, что Игорь придёт и в порыве родительской радости хвостом ему всё посшибает к чертям. То, что в заявлении нужно было писать не понедельник и даже не завтрашний день, а, наплевав на всё, ставить сегодняшнее число, Игорь прочувствовал на собственной шкуре — думать о работе он абсолютно не мог. Нет, не то чтобы до обеда у него получалось, но теперь, стоило только рукам попасть в область зрения, глаза тут же цеплялись за верхнюю фалангу какого-нибудь пальца, и сердце тут же начинало биться быстрее — такой крошечный! В целом, всё, на что Игорь годился — вести в смсках любовную переписку с отцом своего ребёнка, удостоверяясь, что, пока он ходил в архив и искал там нужные документы, никаких роковых событий не произошло, и Олег всё ещё чистит рыбину. Хотя, когда от часа к часу показания не меняются в корне, и в каждом новом смс Олег разве что меняет глагол, но на протяжении всего дня чистит, жарит, ест, занимается только рыбой, честность этих показаний хочется поставить под большой вопрос. Игорь, выходя с работы, даже всерьёз думает проверить дома мусорку на предмет костей, а потом вспоминает, что Волков при нём делал с куда более крупными и крепкими свиными костями, и разочаровывается в этом методе дознания. И когда ответное сообщение не приходит слишком долго, решает позвонить и поинтересоваться, не кончилась ли рыба, раз Олег уделил ей столько времени, и не нужна ли новая, но на линии тихо — только гудки. Игорь головой понимает, что ничего сверхъестественного случиться не должно бы, может, Олег просто телефон на кухне оставил и не слышит, или не берёт, потому что руки мокрые, а сам он в душ пошёл, но неприятное чувство тревоги всё равно изнутри скребет, а до конца дня осталось совсем немного. Наверное, он только поэтому позволяет себе на столе все вещи оставить, как было, и, никому не отрапортовав, устроить побег. Добираться до дома пешком минут тридцать, обратившись, вдвое меньше, а если прыгнуть в автобус, удачно подъехавший к остановке, то до часа пик и вовсе без малого десять минут. Игорь теперь сам ключом отпирает двери, запыхавшийся немного после подъема на четвертый этаж, входит в квартиру, нервно сглатывая, когда в коридоре его не встречает никто. Даже обувь не снимает, сразу вглубь квартиры проходит, заглядывая по пути на кухню, в туалет и, наконец, добирается до комнаты, чтобы выдохнуть с облегчением — Волкова не похитили, вон, посреди кровати ворочается, лежит. Только жалобный скулёж и отросшие когти Грому совсем не нравятся. Он садится на край кровати, теребит за бедро, решив, что, если снятся кошмары, то лучше всего разбудить. Испуг во взгляде, который Игорь видит, едва тот, вздрогнув, глаза распахивает, ему тоже не нравится. Олег поджимает губы, даже от попытки загрести в объятия отшатывается, тайм-аут на то чтобы продышаться берёт. — Я чуть не решил, что тебя похитили, — признается Гром, мол: «Смотри, какой я параноик и дурак», и сам себя по бедру хлопает, подзывает поближе пересесть. Олег теперь одомашненный, поэтому понимает мгновенно и слушается, предупреждая ещё хриплым после сна голосом: — Только не смей мне хоть слово сказать, если меня на форму стошнит. — исход этот самому Волков кажется весьма вероятным, учитывая, с какой скоростью изжога поднимается по глотке, он слюну копит во рту и сглатывает, будто бы может этим пожар потушить. — Я настолько плохо выгляжу? — Игорь хохочет, но в тоне чувствуется понимание. Он следит за тем, как когти у Волкова обратно в кожу врастают, и тянется погладить вмятины от подушки, отпечатавшиеся на лице. — В одежде на кровати? — Олег вскидывает брови, изображая удивление. — Просто отвратительно. Я, кажется, говорил уже, что она тебе не к лицу. Страшный сон удивительно быстро вылетает из памяти, так что теперь Олег даже толком вспомнить не может, что там происходило. Помнит только, что Отец щенка хотел забрать, потому что он не чистокровный, почти как тогда. Эта мысль тускнеет и затирается так же, как всякий сон, пока Волков старательно расстегивает пуговицы рубашки, чтобы навалиться на наконец оголившуюся грудь, вжаться ухом, слушая, как внутри исправно работает система жизнеобеспечения. — Я слышал, как у него сердце бьётся, прикинь, — восторженно говорит. — В следующий раз вместе пойдём, тебе точно понравится. Спорить с этим Игорь не собирается, только обнимает чуть крепче и на спину заваливается, роняя Волкова вслед за собой, а с лица улыбка дурацкая ну никак не слезает: — Мне Лена сказала, что он сейчас с фалангу пальца, но точно уже красавчик! — Ага, а ещё, что прям весь в тебя? — Олег только для вида вредничает и даже подбородок на плечо ставит нарочно колюче, понимая, что был бы не против, будь это хоть точная копия Игоря Грома, хоть пока и уменьшенная до масштабов оливки. — Нет, такого Лена не говорила. Только, что будет вредным наверняка, — нос морщит и отшучивается, пользуясь последними секундами, пока его волк в хорошем расположении духа. Потому что оклемавшийся уже до конца Олег принялся расстегивать пряжку ремня, и Игорь знает наверняка, что им же получит по заднице, когда тот начнёт от штанов избавляться и увидит, что Гром прошёл дальше прихожей в обуви.