Оттепель

      Оба короля вернулись домой усталыми. Было уже очень поздно, а на утро каждого из них ожидал морально сложный разговор. Как объяснить шестнадцатилетнему подростку, что его детство кончилось? Но это завтра, а сейчас им нужен был отдых.

***

      Куромаку сразу как пришёл, лёг отдыхать. Однако сна не было ни в одном глазу. Несмотря на усталость, он поднялся, понимая, что уснуть сегодня вряд ли выйдет. За окном светила полная луна. Было почти тихо, слышались только трещотки и изредка крики городничих: «стой, кто идёт?!». От равномерного треска Трефовый король словно впал в некий транс. Отчётливо перед глазами встали события минувших дней: гражданская война сильно потрепала государство. Но Куромаку сумел извлечь из неё два важных урока: никакие радикальные изменения не стоит воплощать в жизнь слишком резко (даже если большинству они пойдут на пользу), и никогда не стоит доверять червовым «партнёрам».       Действительно, история получилась глупая: только-только получив корону, Куромаку решил, что стране необходимы преобразования. Окрылённый юношеским максимализмом и неопытностью, он захотел национализировать земли и отказаться от своего титула верховного монарха. Это понравилось низшим слоям, но не высшим. Среднего класса практически не существовало. Конечно, кто же откажется от привилегий, части достатка, положения и прочего. Такие люди, конечно, могли найтись, (такие как Куромаку, например), но они же существуют не в вакууме! И это стало одной из ключевых ошибок: есть интересы червовых, просто жадных до денег людей или тех же министров.       Шесть лет проект разрабатывался в совершенной секретности. О нём знало лишь два человека, не считая самого Куромаку. И как же иронично, что ровно через шесть лет разгорелась война, которая должна была начаться. Конечно, король ожидал, что будут бунты и мятежи, но думал, что если будет смотреть, как ястреб, он сумеет подготовиться. Но такого масштаба проблемы, затянувшейся на три горьких года… нет.       На революцию нужны деньги, на реформы тоже. Этого у Куромаку осталось мало: деньги обесценились. А один человек сказочно разбогател — Червовый король. Странное стечение обстоятельств взялись расследовать, но всё было тщетно. Из-за большой инфляции люди готовы были тачками приносить ему деньги, а взамен получать еды (иногда их стабильную монету из драгоценного металла). А червовые, в свою очередь, перепресовывали недавно введённые бумажные деньги и делали из них всё: в основном предметы первой необходимости. Очень удобно, учитывая, как много вещей можно сделать из целлюлозы. Со стороны всё выглядело так, будто Червовый король их просто жалел и сочувствовал несчастным. Но это была лишь верхушка айсберга. Прежде чем продолжу, хочу сказать слово в защиту Ромео: он не хотел, чтобы жители намеренно страдали. Ему просто было всё равно.       — В чём моя вина-то? — улыбаясь, спрашивал он у Куромаку. — Они сами ко мне идут, и я даю им работу, кров и защиту. Того, чего ты не можешь дать. И это не моя проблема.       — Если для тебя работа — это выделка сахара… ты… — Трефовый не мог подобрать нужных слов, тщательно обдумывая то, что хотел ему сказать. — …ты ужасный человек! Ты будто не знаешь, что это такое: когда люди в масках, чтобы не ели тростник, практически голыми руками перемешивают сахарную нугу. И они никак не застрахованы от того, что пара капель попадёт на кожу, и тогда… отодрать её можно будет только с кожей, понимаешь?       — Слушай, было бы лучше, если бы они сидели без дела? Ты хоть представляешь, почему они соглашаются на это, а? Дома у них близкие, скорее всего, больные и голодные… конечно, они хотят им помочь! Только, увы, в своей родной стране сделать этого они не смогут, — Ромео развёл руками. — Ну и кто здесь ужасный человек?       Но Куромаку даже не подозревал, насколько глубока эта кроличья нора. Расписывать всё, чем промышлял Ромео, можно долго, но нужно ли? В конце концов, это более не имело смысла: когда Трефовый король узнал, что именно Червовый спонсировал революцию в его стране, он оборвал все контакты с ним и под страхом смерти запретил жителям посещать его страну. Но, похоже, те не очень-то этого и боялись: голодная смерть или быть застреленным на границе было куда милосерднее. Так и продолжали они бегать туда.       — Если у вас есть патроны, а на границе перебежчики, стреляйте, — проводил инструкции король с пограничниками. — Если патронов нет, бейте прикладом или тыкайте штыками. Что угодно делайте, но не давайте им уходить!       Вариантов для Куромаку больше не было: разве что на гору лезть к Бубновому королю. А видели его только жители мистической страны Сукхавати. И где гарантия, что он вообще существует? Ничего не оставалось, кроме как обратиться за помощью к Пиковому королю.       — В каком же ты отчаянии, раз обратился ко мне? Такой гордый, а пришёл ко мне чуть ли не на коленях, — Пик чувствовал своё превосходство, зная, что Трефовый сейчас готов на любые условия. — Что у тебя с лицом? Как помятая шапка!       — Ты знаешь, что у меня проблемы, — отчеканил Куромаку, однако мысленно согласился с конструктивностью замечания, — когда у тебя было горе, я относился с уважением…       — Не начинай! — прервал его король, лицо его презрительно скривилось. — Чего ты хочешь от меня?       Вспоминая детали разговора, лицо Куромаку заливалось краской. Да, он был не в лучшем виде. Тогда больше он походил на какого-нибудь мелкого чиновника, чем на всё ещё короля. Он ощущал, что только портит своим видом то богатое убранство.       Он встал с кровати и подошёл к шкафу. Там почти ничего не было — лишь запылённое зеркало и мятое драповое пальто. В огнях лампы, пляшущих на стекле, круги под глазами казались бездонными. На миг его отражение словно исказилось в жуткой агонии. Король отскочил, но тут же одёрнул себя. «Что, уже и от зеркал прыгаешь?!» — потешался нахальный внутренний голос, речь которого всегда сочилась ядом.       «Стой, стрелять буду!» — крикнул городничий прямо на соседней улице. Всё же комендантский час для жителей был не таким плохим решением. Но сам король, не в силах больше оставаться в помещении, вышел в сад. По меркам других королей Куромаку жил очень-очень скромно, если не сказать, что бедно. В доме был минимум прислуги и всегда пахло сыростью, особенно в подвале. Кухню облюбовали тараканы, и каждое утро у верной кухарки, что работала ещё у отца Куромаку, начиналось с того, что она продавливала их всех. Но так как она была подслеповатой, пару штук всё же могло угодить в кастрюлю. Один раз это довело до истерики его сына Зонтика. Несчастный подумал, что это ноготь и заплакал. А когда ему сказали, что это насекомое, разрыдался пуще прежнего.       Впрочем, Куромаку боялся, что даже эти животные вскоре вскоре покинут их дом: есть, в сущности, было нечего. Чтобы перебить голод, он решил набить трубку махоркой: противный едкий дым щипал глаза и обжигал лёгкие, успокаивая нервы. Он причмокнул и выдохнул облако дыма в ночное небо.       Ветер трепал ветки, будто почувствовав прилив сил. Он волочил по пустынным улицам всё, что мог найти: обрывки газет, листья деревьев, мусор. Холодный и пронизывающий, он словно выдувал из короля последнее, что делало его человечным. Первый раз его душа умерла, наверное, с его женой Клео. Эта чертовка, видимо, не смогла смириться, что сердце её любимого будет принадлежать кому-то ещё, и забрала его с собой в могилу.       — Может даже лучше, что ты покинула этот мир… по крайней мере, тебе не пришлось бы видеть меня в таком состоянии. Знала бы ты, чем я здесь занимаюсь, Клео. Вот ты, наверное… не знаю, чтобы ты сказала. Поэтому просто надеюсь, что тебе там лучше, чем мне.       Он просидел на скамейке до рассвета. Мозг, будто издеваясь, подсовывал ему самые болезненные воспоминания. Самого Куромаку никак нельзя было назвать ангелом-мучеником, покорно несущим свой крест по жизни. Король был косноязычен и вспыльчив. Раньше, если кто-то указывал ему на его ошибку, он непременно начинал ссору.       А вот кто с ним не спорил, так это Червовый. Он был приятным собеседником: всегда начинал с комплиментов и с того, в чём согласен с Трефовым. Сейчас Куромаку так себя ненавидел за свою наивность: поверил в детские идеалы. Бред!       Впрочем, заварил кровавую кашу — надо расхлёбывать. Брак должен был всё улучшить. И это невероятная удача, что Пик вообще согласился его пустить и выслушать. Страшно представить, что было бы в противном случае. Король зябко сжимал себя, обхватывая руками. Наконец задребезжал рассвет, и он решил вернуться в дом.       Он вышел без пальто и только сейчас осознал, насколько сильно продрог. До того момента, когда солнце осветило крыши домов и грязные улочки, а первые работяги уже пошли на работу, он не сомкнул глаз. Всё думал, как лучше сказать это Зонтику. «Как сказать?! Из-за того, что твой отец натворил много херни в прошлом, тебе сейчас приходится расплачиваться! Так что-ли?!» — рвал и метал внутренний голос. И к сожалению, это было недалеко от правды.       Куромаку не моралист и сына не любил, но это было слишком жестоко, бесчеловечно, а особенно по отношении к Зонтику. Он всё, что угодно мог с ним делать, а тот никогда не ответил бы отказом или грубым словом. Это было проверено опытным путём: однажды утром Зонтик больно ударился головой и долго плакал. В тот день настроение у короля было не к чёрту, и он прикрикнул на него: «было бы чему болеть, у тебя там сплошная кость!». Зонтик тут же замолчал и повернулся в сторону звука. Невидящими глазами он словно смотрел сквозь короля, не задерживаясь на чём-то конкретном. Тогда он ещё мог видеть тени и неясные силуэты, прежде чем его мир полностью погрузился во тьму. Куромаку было стыдно перед ним, но извиняться он совсем не любил. А мальчик даже и не обиделся.       Разумеется, больше такого король себе не позволял, но неприятный осадок остался. Представляя это лицо, полное доверия и жалости ко всему живому, становилось неуютно. Лучше бы, если б он начал истерить, торговаться или хитрить: в таких случаях он знал, что надо делать. А к такому так и не привык, хотя живёт с ним уже пятнадцать лет. Через несколько дней уже шестнадцать.       Чтобы не терять время даром, Куромаку налил себе кипятка в кружку и уселся за новый проект: на этот раз он намеревался переписать историю так, чтобы дискредитировать червовых в глазах подданных. Жуткая, даже детская обида всё ещё теплилась в нём. Ну и, возможно, это бы убрало тот ужасный диссонанс в головах людей. А что ему ещё было делать? Сейчас в СМИ запрещено было создавать положительный образ червовой масти, а теперь и в книгах нельзя будет найти другой информации. Иначе ему могут начать задавать неудобные вопросы, на которые при всём желании он бы не захотел отвечать. Такие смельчаки в любом случае появятся, но стоит ли им вообще давать право голоса?       — Надо будет подумать над этим… — шепнул своим мыслям Куромаку, поправляя очки.       Со временем зрение короля только ухудшалось, а стёкла на очках увеличивались. Куромаку сам себе говорил, что больше не будет читать в темноте и склоняться над документами. А через неделю благополучно на свои обещания забивал. Его нельзя было назвать человеком слова, и, пожалуй, все это знали. В отличии от Пикового короля: если тот обещал, что сделает, значит так и будет. Это как будто был смысл его жизни — ставить планку с каждым разом всё выше и добиваться. Тут Куромаку был спокоен — Пик сдержит своё обещание. Ну и ему теперь придётся: как тонко Пиковый почувствовал обман!       Впрочем, не в положении Куромаку мухлевать. Он отогнал от себя эту привлекательную, но весьма опасную мысль. Его страна в кризисе. Недавно отгремела война, люди куда охотнее смотрят на другие страны и только и мечтают уехать… он должен всё исправить! Надо взять себя в руки: скоро проснётся Зонтик.

***

      Около восьми часов утра Куромаку стоял у комнаты Зонтика. Внутри он чувствовал волнение, но внешне оставался спокойным и невозмутимым. Как и всегда. Король собрался с мыслями и, не постучавшись, зашёл.       Оказалось, что юноша ещё спит. Он с головой укрылся одеялом и отвернулся к стене. В руках он сжимал подушку. Куромаку подошёл совсем близко и наклонился над спящим так, что мог ощутить сбивчивое дыхание. По щекам текли слёзы: Зонтик плакал во сне. Кажется, ему снилось что-то плохое. Видимо, даже во сне он продолжал чего-то бояться и из-за чего-то грустить.       — Беспокойная ты душа… — тихо прошептал король.       Он легонько потрепал юношу за плечо, и тот мгновенно дёрнулся, словно бодрствовал всё это время.       — А? — сдавленно спросил Зонтик, потирая глаза. — Это вы, оте… товарищ Куромаку?       Король всегда просил, чтобы его называли по имени, и даже заспанный юноша это помнил: за годы почти вошло в привычку.       Почувствовав, что Куромаку сел к нему на кровать, Зонтик приподнялся на локтях. Ко влажным раскрасневшимся щекам прилипли взъерошенные волосы. Лицо выглядело заспанным и осунувшимся, некрасиво помятым — не таким, как любят описывать людей в романах, когда они только-только встали. Он, не щурясь от яркого света, посмотрел прямо в сторону короля. Однако тот молчал.       Тогда, неловко потирая руки, Зонтик на ощупь начал искать повязку на лицо. Куромаку видел, что шёлковая синяя лента валяется на полу совсем не там, где юноша шарил руками. И самостоятельно бы он её не нашёл, но Куромаку не мог найти в себе сил пошевелиться. Снова король вперял взглядом в пространство, словно видя перед собой нечто абстрактное.       — Зонтик, — наконец обратился к нему король, — ты уже взрослый, да? Тебе ведь через несколько дней шестнадцать, и я кое-что для тебя приготовил…       — Что? — Зонтик удивлённо поднял глаза и легко улыбнулся. — Это подарок, мне? Прямо как на моё восьмилетие?       — Нет, не совсем, — король от таких слов смутился и лицо его чуть зарделось. — Понимаешь, сынок, тебе придётся уехать. Очень далеко.       — Вы меня выгоняете? — пристыженно спросил Зонтик. — Я опять должен буду уехать в Зонтопийский монастырь?       Губы его задрожали, словно он уже собирался расплакаться. Прежде чем юноша успел сказать что-то ещё, Куромаку нежно перехватил руки слепого, поднятые перед лицом, словно для защиты, и, крепко сжимая их, заговорил:       — Нет, нет! Я делаю это не из собственной прихоти, а для твоего блага и блага всего трефового народа, — Куромаку поморщился от подобной близости с юношей.       — Я стану благом? — Зонтик широко открыл глаза, удивляясь.       — Ну, да… да! Точнее, станет благом твоя способность. Ты ведь помнишь о том, что ты особенный, да?       — Я как девушка, но парень. Поэтому я не смогу занять престол и править. Вы мне это ещё когда я совсем крошкой был, сказали.       Юноша от волнения сжал руки короля. Куромаку отметил, какие его руки нежные, не знающие никакого труда и никогда не державшие ничего тяжелее ложки или карандаша.       — Я сначала очень расстроился, а потом обрадовался, ведь я этого совершенно не хочу! — закончил он свою мысль.       — Вот как… — каждый разговор с Зонтиком давался для Куромаку с трудом именно из-за этой почти детской непосредственности, с которой юноша говорил порой об ужасных вещах. — …тогда ты будешь, вероятно, рад, услышав, что ты… тебя… я подобрал тебе спутника жизни.       — Что? В смысле, невесту?       — Нет, жениха, — мягко, но уверенно поправил его король, — ты же помнишь, что ты особенный. Это нормально в твоём случае.       — То есть, мне придётся жить и слушаться человека, которого я даже не знаю?! Мне страшно! Я люблю мой дом, народ, мою замечательную страну, я не хочу уезжать!       — Раз ты любишь нашу страну, то должен понять, — Куромаку чуть покоробило слово «замечательная», — тебе там будет лучше, обещаю. Ты не будешь одинок. Ты же знаешь, что я не смогу быть с тобой всегда: когда-нибудь меня не станет, а с тобой всегда будет твой муж. И потом, если бы только смог взглянуть на себя! Знаешь, как выделяются твои кости? Ужасно. Когда мы с тобой в последний раз ели вдоволь? Не помнишь? Я тоже. Подумай, тебе больше не придётся задумываться, сколько еды можно съесть, на чём можно сэкономить…       — Но… это всё из-за червовых, да? Это они сотворили такое с нашей страной?       — Да. Боюсь, что да. Но я всё исправлю. Не без твоей помощи.       — Как же я ненавижу червовых! — внезапно воскликнул Зонтик. — Наша страна замечательная, почему мы просто не могли дружить?!       — Некоторые карты просто злые. Это всё внутри них сидит. Понимаешь? — грустно ответил Куромаку.       Они молчали несколько минут, пока король не решился вернуться к изначальной теме разговора.       — Помнишь, ты сказал, что не хочешь править? А знаешь, получается, что наследников у меня в таком случае нет. Но ты же не хочешь, чтобы наша страна досталась врагам, так? На тебя будет возложена важная миссия.       — Родить наследника, — догадался Зонтик.       Он судорожно вздохнул, руки его вспотели от волнения.       — Но я хотя бы хочу знать, кто этот человек, что должен… ну… — юноша стеснялся даже говорить слова, связанные с сексом, и чтобы не выглядеть неловко, перевёл тему, — …рожать это больно.       — Нет, почему ты так думаешь?       — Я слышал это. Не от удовольствия девушки же кричат, — юноша покраснел. — Тогда это было, когда я ещё жил в монастыре. Там было хорошо… может, с мужем мне будет также?       Он опустил босые ноги на холодный пол и теперь сидел бок о бок с королём. Куромаку рассеянно думал о том, как хорошо, что во время напряженной политической обстановки он отвёз сына в одну из подконтрольных ему колоний — Зонтопию. Зонтик не видел всех ужасов войны, не слышал выстрелов и криков раненных. И это для такого нежного юноши, как он, это только во благо.       Настоятель монастыря Морион и начальник администрации Алебард по настоятельной просьбе короля учили мальчика грамоте, насколько это было возможно в его состоянии, и сами часто читали тому религиозные книги, делая акцент на скромности и терпении. Что не странно, ведь сами они вели жизнь строгую и созерцательную. Видимо, читали они Зонтику только религиозные книги, которые там же писались и переписывались в специальных мастерских. И по ощущениям самого короля, пребывание юноши в монастыре действительно оставило на нём неизгладимое впечатление. Что, наверное, было неплохо, учитывая, что после Зонтик смог принять себя, принять свою судьбу и то, что он отличается от других, но при этом ничуть не хуже. По крайней мере, так считал сам Куромаку.       Но когда в Зонтопии своё влияние стал усиливать религиозный культ, созданный, по всей видимости, учителями Зонтика, Куромаку тут же забрал сына обратно домой. Наводить порядок в колонии, что сейчас, что тогда, не было ни сил, ни времени, ни ресурсов. Ведь до сих пор в его стране действовали законы военного времени.       Понимая, что он опять отвлёкся, Куромаку силой вернул себя в реальность, к сыну, доверчиво жмущегося к нему боком. Что он мог ему ещё сказать, какими словами успокоить? Король не знал этого, поэтому лишь добавил:       — Ты ведь всё понял?       — Да, — Зонтик неуверенно кивнул, — я понял, что по-другому нельзя… но я же ещё смогу приезжать сюда, да? Я же не лишаюсь из-за этого дома? Мне будет тяжело привыкнуть к новой обстановке. Здесь-то я всё знаю на ощупь, даже ходить один могу. И мои рисунки, карандаши, любимые вещи, игрушки… это всё здесь придётся оставить?       — Ты уже взрослый для игрушек… но, думаю, ты сможешь взять что-то, если хочешь. А насчёт того, чтобы ты приезжал погостить… что ж, посмотрим позже. В конце концов, ты ещё даже не уехал… — Куромаку не стал говорить, что, скорее всего, Зонтик больше никогда не вернётся домой, чтобы не расстраивать несчастного юношу ещё сильнее, — …может быть, ты и не будешь скучать.       — Буду! — в голосе Зонтика звенели слёзы.       — У тебя будет много новых развлечений: муж, ребёнок…       — Но это ведь не заменит мне дом. Я просто боюсь, что больше вас не услышу, и… я правда не хотел бы! — по его щеке побежала слеза.       — Понимаю, но это не в моих силах решать, приедешь ли ты сюда или нет.       — А кто, кто решит?       — Давай лучше спустимся на завтрак, и я расскажу тебе детали церемонии? — увиливая от прямого ответа, предложил король.       Он поднял синюю ленту с пола, помог завязать её на глаза и, придерживая юношу за локоть, спустился с ним вниз. Куромаку помог слепому усесться за стол. Зонтик был в том же, в чём спал — длинной рубашке на голое тело и босой. Всё равно никто их не увидел бы, по тому и соблюдать формальности не было смысла. Неловко нащупав ложку и тарелку, Зонтик стал хлебать суп, убирая с лица длинные волосы. Видно было, как его руки мелко-мелко дрожали: не то от холода, не то от волнующих мыслей.       Куромаку сел напротив: он вглядывался в лицо Зонтика, стараясь угадать его эмоции. Юноша был сильно опечален, и разговаривать об интимных вещах сейчас, наверное, не стоило? Вряд ли Зонтик знал, как дети «создаются» и стоило его, возможно, морально к этому подготовить. Но Куромаку в итоге решил, что юноша сам обо всём узнает и разберётся, так как своими разговорами король только больше его испугает. А когда Зонтик всё узнает, ему это понравится и проблем никаких наверняка не будет. «А если и будут, то это проблемы Пиковых», — мелькнула предательская мысль.       Зонтик же в этот момент думал о другом: о том, как больно будет проститься с домом, о том, будет ли муж с ним также ласков и обходителен…ведь, как оказалось, в мире не все люди такие хорошие, — к примеру, как бессердечные червовые. Однако всё же внутри него теплилась надежда.       — Зонтик! — услышав своё имя, юноша поднял голову: собеседникам было так морально проще с ним общаться, хотя для него не было необходимости куда-либо смотреть. — Я хотел тебе сказать, что отъезжаем мы завтра. Собери сегодня только самые необходимые вещи, хорошо?       Зонтик кивнул. Непонятно только было, какие вещи можно считать необходимыми. Поблагодарив за завтрак короля, юноша, неловко шатаясь, вышел из-за стола и поплёлся к себе, рукой придерживаясь за стены. Здесь ему всё было знакомо, и потому без труда он нашёл свой стол, открыл ящик и начал на ощупь выбирать оттуда карандаши. Несмотря на свою слепоту, он любил рисовать. Конечно, что получается, видеть он не мог, поэтому вдавливал грифель посильнее в листок, а после проводил пальцем по листку и воссоздавал в голове картину. Чаще это было нечто абстрактное, реже — лица людей, его окружавших, какими он их представлял.       В итоге Зонтик так и не смог выбрать что-то одно и положил все карандаши. С игрушками было тяжелее, хотелось взять их все, но по итогу, едва не плача, он положил любимую куклу: по словам карт, у неё были голубые волосы, васильковые глаза и пуговичный нос. Она часто сидела с ним долгими днями и вечерами, потому как обычно никого рядом с Зонтиком и не было.       — Простите, — прошептал он остальным игрушкам, — я ещё вернусь за вами.       С одеждой проще — тут и выбирать то было не из чего. Наконец закончив, Зонтик сел на кровать. Вообще он надеялся, что отец будет на его Дне Рождения, но, видимо не судьба. Хотя, возможно, он ещё приедет. С подарком или без, юноше было всё равно. Он стал уже таким взрослым… это важная дата для него — шестнадцатилетие. Да в таком возрасте некоторые карты уже давно семьёй с пятью детьми обзавелись, что уж тут. И это не странно, учитывая, что большинство доживало лишь до тридцати, в лучшем случае.       Так или иначе, слёз уже не было, чтобы выразить всю боль и отчаяние. Не было того человека, кто мог бы сейчас его утешить. Душу грела лишь одна мысль: он благо. Всё, что он делает, пойдёт на пользу для его замечательной страны и любимого народа. Куромаку на него надеется — он и так много работает для государства, теперь и Зонтику пора.       Зонтик забился на кровати в угол между стеной и шкафом — его любимое место. Там создавалось ощущение того, что он в безопасности. Прижав ноги к груди и уткнувшись носом в колени, он глубоко вздохнул.       — Я благо… — прошептал Зонтик, опять погружаясь в беспокойный сон.