Five Stars

Они встретились в лесу Ахопсан, когда им было по шесть лет. Так совпало, что их школы решили, что пятница - лучшее время для школьной поездки. Всем детям выдали панамы для солнечной погоды и маленький флажок (чтобы учителя могли следить за ними). Им говорят выстроиться в шеренгу по двое. Девочки справа, мальчики слева, а Сынмин, которому, шесть лет и он очень хороший мальчик, спешит выполнить приказ. Он взволнован, это его первая школьная поездка, и он провёл всю ночь слишком взбудораженным, чтобы уснуть. Лес Ахопсан прекрасен. Высокие, возвышающиеся бамбуковые деревья, насколько может видеть глаз. Листья отбрасывают странное зелёное свечение, которое становится желтоватым, когда солнце проглядывает сквозь зелень. Это оставляет красивые тени на земле, и у Сынмина кружится голова от волнения. Здесь лучше, чем в классе. Бесспорно. Он предпочёл бы быть где угодно, чем торчать в вонючем классе и учить вещи, которые никогда не укладываются у него в голове. Пребывания на улице, пребывания здесь, на прекраснейшем свежем воздухе, достаточно, чтобы Сынмин энергично подпрыгивал, пока учителя пересчитывают учеников и выстраивают их в колонну, прежде чем они смогут войти. Они ещё даже не в самом лесу, только снаружи. Завуч что-то выясняет у стойки регистрации. Сынмин подпрыгивает на месте от нетерпения, он просто хочет войти и уже начать исследовать. Именно тогда он чувствует на себе взгляд, и это заставляет его остановиться. Из любопытства он поворачивается и видит другого мальчика в нескольких шагах от него. Он одет в другую форму и стоит в колонне, как и Сынмин. Но его форма жёлтая, а у Сынмина синяя. Мальчик примерно его роста, тёмные вьющиеся волосы, как шёлк. Длинная челка почти закрывает его большие глаза, и, как и у Сынмина, у него тоже есть флажок. Другие дети из его школы болтают между собой. Кажется, никто не утруждает себя разговорами с ним или не обращает на него особого внимания. Сынмин машет своим флажком, и мальчик выглядит смущённым на мгновение, прежде чем помахать в ответ. Затем его учитель объявляет, что им пора идти, и Сынмин, спотыкаясь, направляется за своими одноклассниками, чтобы не отставать. Когда он оглядывается через плечо, тот мальчик всё ещё там со своим классом, машет маленьким жёлтым флажком. Как только они оказываются внутри, Сынмин следует за ними в ногу с остальными учениками своего класса. Его глаза смотрят на чудесный вид высоких бамбуковых деревьев. Есть гид, объясняющий местность, но Сынмин не обращает внимания, он слишком занят оглядываясь по сторонам. Он поймал себя на том, что жалеет, что не взял с собой фотоаппарат. Листья так высоко от него, что кажется, будто они окрашивают небо в изумрудно-зелёный цвет. Маленькие искорки золотого солнечного света разливаются с каждым лёгким дуновением ветра. Он настолько восхищён этим зрелищем, что, когда он, наконец, опускает взгляд, он понимает, что его одноклассников нет рядом с ним. Как и учителя. Паника, нормальная для такого маленького ребёнка, как он, охватывает его, когда он лихорадочно оглядывается. Рядом с ним нет никого в синей форме, только взрослые. Сынмин бежит вперёд, но затем тропинка разделяется на ещё три, и Сынмин останавливается на развилке. Его дыхание учащается, когда он смотрит на каждую тропинку, но не находит ничего знакомого. О боже. Он потерялся. Он остался позади и потерялся. Этот лес так огромен, что они, вероятно, никогда его не найдут. Они даже не заметили, что он отстал, они не заметят, что его нет в автобусе. Его мама больше никогда его не увидит! При этой мысли его глаза наполняются слезами. Он думает, что его мать никогда не найдёт его здесь, лес слишком большой. Упав на колени, Сынмин начинает плакать, закрыв лицо руками. Поблизости нет взрослых, которые могли бы помочь, по крайней мере, в этом районе. Он даже не думает просить о помощи, он слишком напуган. Именно тогда он слышит мягкий хруст приближающихся шагов. Они останавливаются рядом с ним, и когда он смотрит сквозь пальцы, он видит чёрные ботинки. Маленькая обувь, туфли, его размера. — Эй, ты в порядке? Подняв глаза, Сынмин вытирает слезы с глаз и видит мальчика, которого встречал на входе. Он стоит там в своей жёлтой форме, с флажком в руке и любопытным выражением на лице. — Я заблудился, – Сынмин проглатывает комок в горле и качает головой. — О. Я тоже. Мальчик не выглядит расстроенным. Во всяком случае, он, кажется, довольно апатично относится к этому. Он протягивает руку, чтобы помочь ему подняться, и Сынмин, сбитый с толку, берёт её. Он поднимается на ноги и обнаруживает, что мальчик точно его роста, и он совсем не расстроен. — Ты тоже заблудился? — Ага. — Ты не боишься? — Неа. — Почему нет? — Мне больше нравится быть одному, – мальчик пожал плечами. Сынмин не понимает. Он ненавидит теряться. Он всегда боится быть слишком далеко от своей матери в супермаркетах. Он боится поднять глаза и не найти её рядом с собой, он думает о том, как его запрут в тёмном супермаркете, в полном одиночестве и страхе, и это пугает его. Эта ситуация пугает его. Они заблудились в огромном лесу, и он слишком далеко от дома. — Как тебя зовут? — Хёнджин, — отвечает мальчик. — Тебя? — Сынмин. Хёнджин кивает, и Сынмин думает, что он странный. В нём что-то не так, его, кажется, совсем не беспокоит тот факт, что они заблудились, и ни один из их учителей, похоже, не заметил их отсутствия. Вместо этого он кажется странно незаинтересованным ни в чём. — Пойдем прогуляемся, — предлагает Хёнджин. — Н-но… — Сынмин моргает, колеблясь. — Е-если мы останемся здесь, они… они могут найти нас. Хёнджин наблюдает за ним. Его глаза действительно тёмные, но в них есть определённый блеск, как будто он знает что-то, чего не знает никто другой. Это довольно мило, и в то же время это заставляет Сынмина остро осознавать, что этот мальчик обладает некоторым уровнем интеллекта, который он не может понять. — Они всё равно найдут нас, давай. Он уходит, и Сынмин, не желая снова оставаться один, спешит за ним. Сынмин быстро обнаруживает, что из них двоих он более разговорчивый. Это удивительно, потому что он никогда не думал о себе как о таком человеке. Он не болтун, как некоторые девочки в его классе, и он тише, чем большинство других детей. Но по сравнению с Хёнджином он разговорчив. Он спрашивает Хёнджина о его школе, где тот живёт, его родителях, есть ли у него братья и сёстры, и за исключением вопроса о его родителях, Хёнджин отвечает коротко, прямолинейно, односложно. — Скучно. — Кымджон. — Неа. Конечно, Сынмин не глуп. Он, вероятно, не такой умный, каким кажется Хёнджин, но он достаточно умён, чтобы понять тот факт, что Хёнджин намеренно избегал ответа на вопрос о своих родителях. Это ещё одна вещь, которая кажется ему странной, потому что он может говорить о своей матери, пока коровы не вернутся домой. — Где твоя мама? Хёнджин на мгновение отводит взгляд, осматривая одно из бамбуковых деревьев. Он снова переводит взгляд на тропинку и качает головой. — Она ушла. — Ушла? Куда ушла? – Сынмин в шоке моргает. — Просто… ушла, — говорит Хёнджин, пиная кучу листьев на ходу. — Куда люди отправляются, когда они… ты знаешь… Нет. Нет, Сынмин не знает. Его мать никогда не рассказывала ему об этом. Когда его бабушка умерла, она сказала ему, что та спит (что привело к тому, что Сынмин три месяца боялся спать, чтобы его тоже не похоронили), и когда Хёнджин смотрит на Сынмина и понимает, что он действительно не знает, Хёнджин неловко кашляет и опускает глаза. — Эм… ты знаешь, место наверху… — Она живёт где-то высоко? Типа… как квартира? – Сынмин моргает. — Нет, нет эм… — Хёнджин испытывает трудность. — Это… ну, знаешь… место наверху. Где так тепло и светло и… и ты знаешь… Нет. Нет, Сынмин действительно не знает. Когда он всё ещё выглядит смущённым, Хёнджин делает глубокий вдох и, наконец, смотрит ему в глаза. — Она мертва, — говорит он прямо и твердо. Сынмин моргает, всё ещё немного смущённый, а Хёнджин издаёт этот странный сдавленный звук, как будто он не уверен, как объяснить смерть ребенку, который никогда её раньше не видел. К счастью, в этот момент ему не приходится этого делать, потому что именно тогда один из лесных служителей находит их и забирает обратно в главный офис, чтобы дождаться своих учителей. Им дают воду и закуски и помещают в маленькую комнату с большим окном, с видом на лес, и двумя стульями. Ноги Сынмина свисают со стула, и он дрыгает ими взад-вперёд, довольный своей водой и печеньем. На другом стуле Хёнджин выглядит скучающим. Он не притронулся ни к воде, ни к печенью, и когда Сынмин доедает, Хёнджин молча протягивает ему своё. — Разве ты не хочешь? – Сынмин моргает, глядя на это. — Я не ем сладкое. Смущённый, но счастливый, Сынмин берёт печенье и начинает жевать. Он смотрит, как Хёнджин вместо этого пьёт воду, и ждёт, пока другой закончит, прежде чем спросить снова. — Так что же значит «мертва»? Хёнджин стонет. Он ставит чашку, на мгновение задумывается и переводит свой острый взгляд на Сынмина. — Ладно, у тебя когда-нибудь было домашнее животное? — У меня была собака по кличке Иччи, – Сынмин радостно кивает. Умные глаза замечают прошедшее время, и Хёнджин кивает. — Хорошо, и где сейчас Иччи? В мгновение ока. Сынмин вспоминает, как однажды утром проснулся от того, что его мать рассказала ему как, Иччи врезался в машину и уснул. Он помнит, что был очень смущён этим и расстроен тем, что она не позволила ему увидеть собаку, чтобы разбудить его. Он больше никогда не видел собаку, но позже они подарили ему ожерелье с небольшим количеством песка и сказали, что это подарок от Иччи. — Он… заснул перед машиной и исчез, — признаётся он. Выражение лица Хёнджина недоверчивое, и Сынмин не может винить его. Как собака может просто раствориться в воздухе после того, как уснула перед машиной? Он спрашивал свою мать, но она так и не ответила на этот вопрос, просто сказала ему, что Иччи был в лучшем месте. Где бы это ни было. — …ты шутишь, да? — Нет, я говорю правду, — настаивает Сынмин. — Мама сказала, что он заснул перед машиной, и после этого я его больше никогда не видел. — Собаки просто так не исчезают, Сынмин. — Иччи исчез. — Ты… уф, — фыркает Хёнджин. Сейчас он раздражён, и Сынмин не понимает, почему. Он понимает, что идея о исчезающей собаке сбивает с толку, но это ведь его собака исчезла. Почему Хёнджин расстроен из-за этого? — Так ты веришь всему, что говорит тебе твоя мама? — Хёнджин задаёт вопросы, и Сынмин автоматически чувствует себя защищающимся. — Конечно, — сразу же отвечает он. — Мама никогда не лжет мне! — Взрослые всё время лгут. — Она не лжёт! В глазах Хёнджина появляется скептический взгляд, который Сынмину не нравится. Ему не нравятся намёки на то, что его мать когда-либо говорила ему неправду. Всё, что она говорит - правда, она знает всё, она знает намного больше, чем Хёнджин. Она сможет рассказать ему, что такое смерть, если Хёнджин не сможет. Дверь открывается, и мальчики поднимают глаза, чтобы увидеть входящую учительницу Сынмина. — Сынмин, вот ты где! — она раздражённо вздыхает и протягивает руку, чтобы помочь Сынмину подняться со стула. — Соберись, тебе не стоит так уходить. Мальчик следует за ней. В дверях он оглядывается через плечо, чтобы увидеть, что Хёнджин наблюдает за ним. Его тёмные глаза, кажется, видят его насквозь, и это заставляет его дрожать. — Пока, — говорит он тихо и неуверенно. Хёнджин кивает, и в этот момент тень улыбки меняет всё его лицо с мрачного и знающего на что-то другое. Что-то более лёгкое, более обнадёживающее, всё ещё апатичное, но уже не совсем. — Пока. — Они встречаются снова год спустя. К настоящему времени Сынмин знает, что такое смерть. Это был трудный разговор, и его матери в конце концов пришлось показать ему Короля Льва и Бэмби, чтобы помочь с пониманием. Сначала Сынмин шокирован этим, но его мать уверяет, что это естественно. Затем он вспоминает, что Хёнджин упомянул, что его мать умерла, и Сынмин чувствует себя ужасно. Он не может представить жизнь без своей матери. Неудивительно, что Хёнджин пытался избежать вопроса о своих родителях. Они снова случайно встречаются в парке возле дома Сынмина. Время от времени его мать берёт его в парк, когда он ведёт себя особенно хорошо. Хороший табель успеваемости, сопровождаемый абсолютно восторженным отзывом от его учителя физкультуры, принёс ему день в парке, и именно там он видит Хёнджина. Он узнал бы его за милю. Те же тёмные глаза, та же униформа. Хёнджин сидит на одной из скамеек в парке, задумчиво глядя остекленевшими глазами на других играющих детей. Его волосы теперь немного длиннее, с неровными концами и длинной чёлкой, которую он постоянно зачёсывает за ухо. Сынмин задаётся вопросом, пытался ли кто-нибудь издеваться над ним за то, что тот выглядит как девочка. — Привет! — Сынмин? – Хёнджин моргает, глядя на него, прежде чем, наконец, узнаёт. — Привет, Хёнджин, — сияет Сынмин. Он на самом деле в восторге от встречи с Хёнджином, потому что хотел извиниться перед ним с тех пор, как узнал, что такое смерть. Но он понятия не имел, в какой школе учился Хёнджин, и он знал только его имя, но не фамилию. Было довольно сложно его выследить. Независимо от того, какой бог был благосклонен помочь ему найти мальчика здесь, Сынмин благодарен за это. Его мать подходит, с любопытством разглядывая этого одинокого мальчика на скамейке в парке. Сынмин представляет их как друзей, и он пропускает удивление в глазах Хёнджина, но его мать нет. Её улыбка нежная, почти понимающая, когда она кивает ему. — Приятно познакомиться, Хёнджин, ты здесь один? Хёнджин, который никогда не умел разговаривать с другими, особенно со взрослыми, просто кивает. — Ты приходишь в парк один? — Сынмин спрашивает с любопытством. Его мать никогда бы не отпустила его одного. — Чтобы подумать, — тихо отвечает Хёнджин. Странно видеть, но Хёнджин застенчив. Тише если это возможно, рядом со взрослым, чем он когда-либо был рядом с Сынмином. Он не может смотреть матери Сынмина в глаза и сосредотачивает свой взгляд на своих коленях или скамейке, на чём угодно, только не на ней. — Ну, Хёнджин, я принесла немного еды для ланча, и мы хотели прогуляться, — всё так же мягко говорит его мать. — Не хотел бы ты присоединиться к нам? Глаза Хёнджина расширяются, и Сынмин снова видит это. Что-то более светлое, более невинное, чем его обычная мрачная апатия. Прежде чем это может исчезнуть, Сынмин протягивает руку и берет ладонь Хёнджина, он не примет «нет» в качестве ответа. — Присоединяйся к нам. Так Хёнджин оказывается сидящим на клетчатом одеяле с Сынмином и его матерью. Он смотрит на корзину для пикника и наблюдает, как мать Сынмина раскладывает угощение из сэндвичей, рисовых лепёшек, апельсинового сока, сладостей и фруктов по кругу. — Сэндвичи — BLT без буквы «Т», — радостно объясняет Сынмин. — Потому что я ненавижу помидоры. На лице Хёнджина появляется небольшая улыбка. — Я люблю помидоры, — тихо признаётся он, но берёт сэндвич, когда ему предлагают. Он выглядит смущённым и немного впечатлённым. Как будто он никогда раньше не видел столько еды, особенно разложенной вот так. Сынмин задаётся вопросом, неужели он никогда раньше не ходил на пикник, потому что тот выглядит совершенно потерянным, как будто ему неуместно, и он никогда не тянется за дополнительной едой, пока Сынмин или его мать не предложат её. — Угощайся, — говорит Сынмин. — Тебе не нужно быть сдержанным. Улыбка Хёнджина неловкая, и мать Сынмина пододвигает к нему рисовые лепёшки. — Всё в порядке, — говорит она ему. Её тон напоминает Сынмину о том времени, когда она спасла птицу, которая каким-то образом сломала крыло. Всё в порядке, говорила она, баюкая птичку в руках. Теперь этой птицей стал Хёнджин, и Сынмин задаётся вопросом, кто сломал ему крылья. Сынмин более чем счастлив поговорить и заполнить тишину. Он рассказывает Хёнджину всё о том, чем он занимался в прошлом году. Он упоминает, что они живут неподалеку, и он обязательно упоминает Хёнджину, что его мать - медсестра, а это значит, что она умная. Хёнджин смотрит на неё, небольшой изгиб его брови указывает на удивление. — Медсестра? Мать Сынмина кивает, и Сынмин может поклясться, что слышит, как Хёнджин бормочет «вау» себе под нос. Когда они заканчивают обедать и сидят достаточно долго, чтобы еда переварилась, мама Сынмина наконец говорит, что можно идти и играть. Сынмин быстро хватает Хёнджина за руку и рывком поднимает его на ноги, радостно таща его к тарзанке, на которую он смотрел в течение последнего часа. — Хёнджин, ты когда-нибудь был на этой штуке раньше? — спрашивает он, подтягивая веревку к платформе. Хёнджин качает головой. Он с подозрением смотрит на эту штуковину. Это просто верёвка, привязанная к канату с шиной на конце. Но для него это кажется чем-то совершенно чужеродным. Итак, Сынмин взбирается на платформу, подтягивая веревку, пока шина не ударяется о платформу. — Забирайся, – затем он поворачивается к Хёнджину. — Что? — Давай. Он протягивает верёвку с широкой улыбкой. — Ты просто держись за веревку, встань на колесо, и когда ты будешь готов, я отпущу. Хёнджин всё ещё выглядит настороженным, но он не говорит «нет». Вместо этого он берёт верёвку в руку и делает шаг вперёд. Сынмин держит конец верёвки, оставляя неподвижно, пока Хёнджин осторожно взбирается на шину. — Хорошо, не отпускай верёвку, — говорит Сынмин. — Ладно? — Ладно. — Не отпускай. — Не отпущу. — Готов? Хёнджин не отвечает. Обе его руки сжимают верёвку так сильно, что костяшки пальцев белеют. Он кивает, и как только он это делает, Сынмин отпускает его и смотрит, как верёвка и Хёнджин катятся вниз по канату. Это довольно длинная канатная дорога. Сынмин наблюдает, как маленькая фигура Хёнджина мчится вниз с верёвкой, пока, наконец, не врезается в шину в конце и качается вперёд, прежде чем снова броситься назад. Он замедляется, а гравитация толкает его вперёд. Когда он снова попадает в шину, Хёнджин падает, и Сынмин видит, как его маленькая фигура падает на осенние листья внизу. — Хёнджин! Он срывается с платформы и бежит прямо к концу каната. Хёнджин неподвижен, он лежит на спине и не двигается. Он ударился головой, ушибся? Сынмин почти вне себя от беспокойства, но когда он добирается туда, он находит Хёнджина, лежащего на спине, покрытого оранжевыми и коричневыми листьями, смеющегося во всё горло. Это шокирует Сынмина. Он не был уверен, что мальчик вообще способен смеяться, и все же вот он, лежит в листьях и откровенно воет от смеха. Этого достаточно, чтобы вернуть улыбку на его лицо, и в мгновение ока он тоже смеётся, садясь рядом с Хёнджином. — Я же говорил тебе не отпускать! — Мои руки соскользнули! Сынмин легонько бьет Хёнджина по руке, но посмеивается, когда тот ложится рядом с ним. — Ты напугал меня, я думал, ты действительно поранишься. Хёнджин просто смеётся, и Сынмин не может не присоединиться. Хёнджин, кажется, смеётся не так уж часто, но когда это происходит, то становится очень заразительно. Должно быть, это странное зрелище. Два мальчика лежат в листьях, смеясь ни над чем. Но никто их не беспокоит, и когда их смех, наконец, стихает, Сынмин достаточно довольствуется моментом, чтобы смотреть на голубое небо и различать очертания облаков. — Ты видишь лошадь? — …какую лошадь? – Хёнджин смотрит на него так, как будто у него выросла вторая голова. — Это облако похоже на лошадь. Я вижу голову и гриву, – Сынмин указывает на небо. На мгновение воцарилась тишина. — Сынмин… это облако. — Ты никогда не делал этого раньше? — Сынмин ахает. — Я делаю это постоянно, ты просто видишь животных и разные вещи в облаках. — Но… это облако. Сынмин в замешательстве. Почему Хёнджин никогда не делал этого раньше? Все дети в его школе так делали, это то, что все дети инстинктивно и естественно делают. Видят фигуры, животных, лица в облаках, в тенях. Разжигают воображение так, как это под силу только детям. — Ты можешь это увидеть? — снова спрашивает он, указывая на облако, которое он имеет в виду. — Видишь, облако имеет форму лошади. Я вижу голову, нос… и гриву. Хёнджин молчит, он хмуро смотрит на небо и, кажется, не видит этого. На мгновение над мальчиками повисает тишина, и Сынмин ёрзает. Он наблюдает, как лошадь медленно превращается во что-то другое, и закусывает губу, когда его мысли уносятся прочь. Хёнджин упомянул, что его мать умерла. Так где же его отец? Почему он был здесь один? Почему он был в том лесу один? У него не было друзей? — Мне жаль твою маму, — внезапно выпаливает он. — Так ты узнал, что такое смерть? – Хёнджин смотрит на него. — И прости меня. Я не понимал, – Сынмин кивает. Хёнджин делает глубокий вдох. Он снова поднимает взгляд к небу и качает головой. — Всё в порядке. Отчасти поэтому я и не хотел тебе говорить. — Почему? — спрашивает Сынмин. — Мне не нравится говорить людям, что моя мама умерла, — тихо объясняет Хёнджин. — Потому что люди относятся ко мне по-другому, когда узнают. И они извиняются. Я её не помню. Сынмин понимает, что извинился, и краснеет. — Мне жаль, что я сказал «прости», — заикается он. — Я имею в виду, извини… — Сынмин, все в порядке, — уверяет его Хёнджин, и на этот раз на его лице появляется немного веселья. Вид этого немного расслабляет Сынмина. — Это просто… что-то, что происходит, — пожимает плечами Хёнджин. — Люди узнают, и они просто… они просят прощения. Они не знают, что ещё сказать. Он прав. Сынмин не знает, что ещё сказать. Что тут можно сказать? Как только он осознал концепцию смерти, он обнаружил то же самое, что и все взрослые. Об этой смерти, какой бы естественной она ни была, нелегко говорить. Это как ходить по яичной скорлупе, и он хочет спросить, как она умерла, но он не хочет рисковать расстраивать Хёнджина. Он хочет спросить, сколько лет было Хёнджину, когда она умерла, но он не хочет показаться назойливым. И в то же время он не хочет знать, потому что мысль о смерти матери Хёнджина неизбежно заставляет его думать о своей собственной матери. Он не смог бы справиться, если бы она умерла, он просто не смог бы. Одной мысли достаточно, чтобы вызвать слёзы на его глазах. — А как насчет твоего отца? Это заставляет Хёнджина проявить кое-что ещё. Его глаза темнеют, и на лице появляется выражение, избегающее, неловкое, и Сынмин сразу понимает, что тема закрыта. Странно думать, что какой-либо ребёнок не поладил бы со своими собственными родителями, но на каком-то уровне Сынмин может понять это. В конце концов, он никогда не встречал своего отца. Тема всегда немного странная и неловкая, когда кто-то спрашивает, где он, потому что Сынмин никогда не знает, что сказать. Если отношения Хёнджина с его собственным отцом напряжённые, то это Сынмин может понять. Должно быть, поэтому он здесь один. — Эй, — говорит он через мгновение. — Ты хотел бы прийти на ужин? Глаза Хёнджина снова светлеют, и Сынмин обнаруживает, что вздыхает с облегчением при виде этого. Есть что-то тревожное, когда глаза Хёнджина такие темные, и Сынмин отмечает, что, по возможности, ему нужно, чтобы глаза Хёнджина были светлее. Стоит держаться подальше от тем, которые делают их мрачными — например, его отец. — К тебе домой? — Спрашивает Хёнджин, и Сынмин радостно кивает. — Я живу неподалеку, — говорит он. — А ты? — Прямо там, чуть ниже, – Хёнджин кивает и садится, чтобы указать вниз по дороге. — Тогда приходи, — предлагает Сынмин. — Тебе ведь можно? Хёнджин просто кивает, и Сынмин отмечает, что он, похоже, не хочет спрашивать разрешения. Если единственный человек, которого он может спросить, это его отец, то Сынмин не может его винить. Ему просто странно не уведомлять взрослых. Разве кто-нибудь не будет беспокоиться, если Хёнджин не вернется домой до наступления темноты? Разве кто-нибудь не пошел бы искать? Но Хёнджин уверяет его, что все в порядке, и Сынмин ловит его на слове. Вместе они идут к его матери, и она счастлива, что Хёнджин присоединится к ним. Поэтому они забирают его домой. Сынмин взволнованно показывает Хёнджину его комнату, а его мама готовит вкусную пасту. Мысли об отце Хёнджина вылетают из головы Сынмина. Он даже не думает об этом, он просто рад, что к нему пришёл друг. Только потом, когда темнеет и его мать предлагает отвезти Хёнджина домой, это поражает Сынмина, как удар молнии: Хёнджин по какой-то причине не хочет идти домой. Это ясно видно по его лицу. Покорный, но тревожный взгляд, когда она говорит ему, что отвезёт его домой. Сынмин хочет протестовать, предложить остаться с ночёвкой, но это вечер перед школой Он наблюдает из окна, как маленькая фигура Хёнджина следует за его матерью к машине. Когда он оборачивается, Сынмин машет рукой, и Хёнджин машет в ответ. Сынмин не может подавить это беспокойство по поводу того, что друг направляется домой, и он смотрит, как они садятся в машину, огни исчезают на улице, когда они уезжают. — Хёнджин не исчезает из его жизни, как раньше. После этого они продолжают встречаться в парке всё чаще и чаще, пока у них не появляются дни, когда они договорились встречаться. Большую часть времени Сынмин берёт Хёнджина домой на ужин, и его мать более чем счастлива накормить их обоих. Они проводят много времени вместе вне школы. Сынмин узнаёт, что Хёнджин на год старше своего возраста по интеллекту. За прошедшие месяцы он узнаёт кое-что о своем лучшем друге. Лакомые кусочки информации хранятся в его голове под именем хёнджин. Он узнает, что Хёнджин левша, что он терпеть не может брокколи. Он узнаёт, что у Хёнджина сильная аллергия на кошек и что грустные фильмы, такие как «Титаник» (из-за которого Сынмин выплакивал глаза), на самом деле делают Хёнджина счастливым. Он учит Хёнджина, как видеть фигуры в облаках и тенях. Он учит его, как давать обещания на мизинчиках (концепция, которую Хёнджин называет глупой, но он всё равно делает это ради Сынмина, и он никогда не нарушает ни одного обещания). А взамен Хёнджин обучает его. Он учит его, как защитить себя (самозащита важна, Сынни, а теперь ударь чёртову куклу по лицу), и он учит его бросать камни - талант, которого Сынмин не ожидал от стойкого мальчика. Каждый раз, когда он приходит, Хёнджин задерживается так долго, как только может. Кажется, он совсем не хочет возвращаться домой, но никогда не говорит Сынмину почему. Сынмин просто предполагает, что друг не ладит со своим отцом. Только когда им исполняется тринадцать, он наконец понимает причину. Дождливым вечером, посреди недели, в два часа ночи во входную дверь раздаются повторяющиеся удары. Сынмин просыпается первым. Он сбит с толку и хочет спать, но с опаской бредёт по тёмному коридору, избегая выключателей, чтобы не разбудить мать - она приняла снотворное, но он всё равно не хочет рисковать. Когда он открывает дверь, он находит Хёнджина. Окровавленный, промокший, Хёнджин, тяжело дышащий с другой стороны двери. Едва держащийся на ногах. Опирающийся рукой о дверной косяк. — Сынни… — Хёнджин! — ахает Сынмин, протягивая руку вперёд, чтобы поймать своего друга, пока у него не подкосились ноги. Он затаскивает Хёнджина внутрь и пинком захлопывает за собой дверь. Хёнджин мёртвым грузом лежит у него в руках. Его дыхание странное и он весь в крови. Его собственная кровь из носа, раны на голове и порезы на руках. У Сынмина кружится голова. Он никогда не видел столько крови. Он усаживает Хёнджина за кухонный стол и убегает, чтобы достать аптечку из шкафа. — Кто это с тобой сделал? Хёнджин качает головой, и Сынмин смачивает полотенце в раковине. Он возвращается и начинает осторожно вытирать лицо своего друга. Красивое лицо Хёнджина, которое с каждым годом становится только симпатичнее, испорчено огромным синяком, угрожающим расцвести под его левым глазом. На правой стороне виска у него огромная рана, а вдоль щеки - порезы, как будто кто-то порезал его кожу ножом. Руки Хёнджина беспокоят Сынмина больше всего. Испорченные глубокими порезами и небольшими рубцами вдоль внутренней стороны запястья, как будто кто-то потушил о него сигарету. Сынмин закусывает губу и задает вопрос, о котором думал последние несколько лет. — Это был твой отец? Вот оно снова. Глаза Хёнджина темнеют, но на этот раз это не от подавляемого гнева. Это что-то другое, чего он никогда не видел в Хёнджине, но он видит это сейчас. Страх. Не страх перед ним, а страх, что Сынмин знает об этом. — Хёнджин, мы должны вызвать полицию… — Нет, — говорит Хёнджин твёрдым и решительным голосом. — Нет. Не делай этого. Сынмин издает звук чистого раздражения. — Но посмотри на себя! Посмотри, что он с тобой сделал! Ты не можешь вернуться к нему после этого! — Сынни, заткнись. — Хёнджин, это ожоги от сигарет?! — Сынни- — Что он сделал? Приставил нож к твоему- — Сынмин, заткнись! — Хёнджин кричит. Это так громко и так неожиданно, что Сынмин останавливается как вкопанный и смотрит на него в замешательстве. Он ожидает увидеть гнев, Хёнджин звучал сердито. Вместо этого он видит слёзы, скатывающиеся по окровавленному лицу Хёнджина, и выражение муки, такой глубокой боли, что Сынмин оказывается парализованным при виде этого. Его отец. Его собственный отец сделал это с ним. Сынмин даже представить себе не может, как долго это продолжалось и на что это было похоже. Сама мысль об этом вызывает боль в его груди, и ему становится трудно дышать. Подумать только, через что пришлось пройти Хёнджину в одиночку. Отбросив полотенце, он тянется вперёд и притягивает Хёнджина к себе, пока мальчик не прячет лицо у него на плече. Сгорбившись на своём сиденье, плачет в плечо Сынмина и трясётся так сильно, что Сынмину приходится поддерживать его, чтобы он не упал. Это неправильно. Обычно плачет он, а не Хёнджин. Хёнджин всегда был сильнее, тот, кто отпускает сухие шутки и смотрит так, как будто его ничего не беспокоит. Тот, кто мало говорит, но, кажется, более чем доволен собой, чтобы побыть одному. Но вот он здесь, в объятиях Сынмина, он выглядит таким хрупким. Как битое стекло, один толчок от полного разрушения. Слава богу, его мать не просыпается, и когда он заканчивает приводить Хёнджина в порядок, он даёт ему обезболивающее и воду. Хёнджин не хочет, чтобы полиция была вовлечена. Он не хочет, чтобы кто-то ещё был вовлечён, достаточно того, что Сынмин узнал. Сынмин, видя, что впереди его ждёт проигрышный бой, просто вздыхает и отводит его в свою комнату, где они автоматически забираются на его двуспальную кровать. К настоящему времени это стало второй натурой Хёнджина, это как его второй дом, и он выглядит более расслабленным, когда устраивается под одеялом. Всё ещё в синяках, всё ещё раненный, со следами слёз на щеках, но больше не истекающий кровью. Рука Сынмина находит руку Хёнджина под одеялом, и он крепко сжимает её. В темноте комнаты они сближаются друг с другом, Сынмин предлагает утешение, а Хёнджин на этот раз принимает его. То, что он не протестует против тактильного контакта, говорит о многом - обычно он этого не позволяет. Хёнджин не самый тактильный человек, но сегодня вечером ему это нужно, он полагается на Сынмина, а Сынмин только рад утешить, насколько может. — Хёнджин, — шепчет он в темноте. — Не возвращайся домой снова. Вздох. — Я должен. Сынмин крепче сжимает его руку. — Но он- — Он был пьян, Сынни. Он не всегда так плох. Я имею в виду… он всегда мудак и кретин, но он не всегда такой жестокий. Я могу с ним справиться. Очевидно, что он не может, потому что он прибежал к Сынмину в три часа ночи, но Сынмин решает не указывать на это. — Хорошо… тогда ты можешь остаться, пока не поправишься? Я не могу позволить тебе вернуться к нему, пока ты еще… ну, ты знаешь… истекаешь кровью. Ещё один вздох, на этот раз смирительный. — Хорошо. Я останусь до тех пор. — Обещание на мизинчиках? Хёнджин издаёт небольшой звук, но его мизинец всё равно обхватывает мизинец Сынмина. — Обещание на мизинчиках. — После этого всё меняется и в основном выходит из-под контроля Сынмина. Гормоны и половое созревание начинают менять их обоих, и в конкретном случае Хёнджина половое созревание бьёт его по лицу, как молотком. Он набрал массу, стал выше, стройнее, ещё более потрясающе красивым, чем когда-либо прежде, и Сынмин не единственный, кто это замечает. Хёнджин сбивает с толку сексуально озабоченных парней, он получает шёпот и хихиканье от девушек, мимо которых проходит, а ехидные комментарии игнорируются. К сожалению, (или может быть, к счастью, учитывая Хёнджина), именно глаза Хёнджина держат людей на расстоянии. Эти глаза, в которые Сынмин мог вернуть самые тёплые оттенки коричневого, становились всё темнее и темнее с каждым днём. Люди, как правило, могут распознать, когда они стоят рядом с кем-то опасным. И люди в школе держались подальше от Хёнджина по той же причине. Он никогда ничего не делал. Ему не нужно было. Каким-то образом люди просто знали. Позже Сынмин объяснил это примитивной формой животного инстинкта выживания. Некоторые животные знают, когда нужно держаться подальше от определённых растений, так же и с людьми. Всё меняется, когда им исполняется по пятнадцать, и мать Сынмина находит работу в Сеуле. Сынмин ошеломлён. Он смотрит на свою мать так, как будто у неё выросла вторая голова, и всё, о чём он может думать, это Хёнджин. Реальность такова, что он всё ещё несовершеннолетний. Нет абсолютно никаких сомнений в том, что он должен поехать с ней в Сеул. Также нет сомнений в том, что Хёнджин не может поехать с ними - как бы сильно его мать ни любила Хёнджина, она не может позволить себе взять его, и он не её ребёнок. — Когда мы отправляемся? — он спрашивает, и его голос звучит как далёкое эхо по сравнению с шумом, происходящим в его голове. Чистая паника и чувство вины из-за того, что он оставляет Хёнджина здесь одного. — На следующей неделе, — говорит его мать. Она сочувствует, как будто она точно знает, что происходит в его голове. Но ничего не поделаешь. — Мы будем очень заняты упаковкой вещей, но нам нужно быть в Сеуле к следующему четвергу, чтобы всё получилось. Сынмин кивает. Он хороший сын. Он никогда не доставил бы неприятностей своей матери. Но всё, о чём он может думать, это Хёнджин, и на следующий день, когда он видит его в школе, всё чувство вины всплывает на поверхность, и всё, что он может сделать, это не расплакаться в его объятиях. — Сынни? — Говорит Хёнджин, хмурясь при виде своего друга. — Что случилось? Коридор забит детьми, снующими направо и налево, чтобы попасть в класс. У них ещё есть целый день, чтобы пройти через это. Но всё, о чём может думать Сынмин, это то, как он оставляет Хёнджина позади. Он фыркает, и одного взгляда на лицо Хёнджина достаточно. Один кашель следует за другим, и Хёнджин оказывается перед ним, ловя его как раз вовремя, когда он разражается слезами и прячет лицо на плече Хёнджина. Они не идут на занятия. Вместо этого Хёнджин выводит его на улицу и игнорирует школьный звонок на первый урок. — Мы уезжаем, — каким-то образом удается пробормотать Сынмину после десяти минут, пока Хёнджин потирал его по спине на заднем дворе школы. Рука Хёнджина на мгновение останавливается. Затем он продолжает тереть спину Сынмина. — Куда? — Сеул. — Оу. Оу. Просто оу. Сынмин качает головой и поднимает взгляд. Хёнджин не смотрит на него, он смотрит на пустое поле и здания сразу за ним. На классы, заполненные учениками, которые действительно ходили на занятия, и учителями, которые забрали их на следующий час. Он смотрит на административное здание. Он смотрит куда угодно, только не на Сынмина. — Хёнджин, — всхлипывает он после минуты неловкого молчания. — Скажи что-нибудь. Хёнджин дёргается. Он всё ещё не смотрит на него, а Сынмин умирает от желания узнать, какого цвета у него глаза. Они чёрные? Он сердится? Чувствует ли он себя преданным? Или они мягкие, тёплые, шоколадно-коричневые? Означает ли это, что ему всё равно или что он понимает, что это не выбор Сынмина? Ветер очень холодный. Признак того, что зима неуклонно приближается к ним, и когда Сынмин чихает, Хёнджин снимает свой шарф и без раздумий надевает его на Сынмина. Он всё ещё плачет. Слёзы холодные на его щеках, и это не его вина, но он всё ещё чувствует себя виноватым. Всё, о чём он может думать, это Хёнджин и то, что у него нет друзей, у него нет никого, кроме него и дома Сынмина, что было убежищем от отца. В этом городе, во всём этом мире Сынмин - единственный, кто действительно любит Хёнджина и заботится о нём. Больше никто даже не пытался. И теперь он покидает его. — Хёнджин, — умоляет Сынмин через мгновение. — Скажи что-нибудь. Ещё одно подёргивание. Сынмин пытается схватить Хёнджина за руку, но в ту секунду, когда он касается его, Хёнджин яростно вырывает его руку из досягаемости. Он делает несколько шагов назад, и Сынмин смотрит на него полными слёз глазами. Хёнджин никогда раньше не отвергал его прикосновения. Он всё ещё не смотрит на него. Хёнджин отводит взгляд и напоминает Сынмину раненое животное, которое никого не подпускает к себе, боясь, что ему снова причинят боль. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Хёнджин наконец заговорил, в его голосе звучат жёсткие нотки, которые заставляют Сынмина вздрогнуть. — Поздравляю, ты выбираешься из этой городской дыры? — Хёнджин, у меня не было выбора! — Сынмин почти визжит, когда вскакивает на ноги. — Я не хочу уезжать! — Тогда не надо, — говорит Хёнджин, и это звучит так, будто он умоляет. Он затаил дыхание, и вдруг он стоит прямо перед Сынмином, положив руки ему на плечи, лоб так близко, а глаза полны отчаяния и мольбы. — Не уходи. Оставайся здесь, мы можем… мы можем найти где-нибудь жильё- — Хёнджин, нам пятнадцать лет! — рявкает Сынмин. — Без дохода и без помощи, куда, чёрт возьми, мы пойдем?! — Я найду работу, — говорит Хёнджин, и ничто из слов не имеет никакого смысла для Сынмина, кроме этого взгляда. Этот взгляд в его глазах говорит Сынмину, что он больше не тот, логичный, холодный Хёнджин, которого он знал. Этот отчаянно пытается удержать то единственное, что его поддерживает, и когда его руки сжимаются, он не замечает, как Сынмин морщится от боли. — Ты делаешь мне больно. — Я найду способ, всегда есть выход, — лепечет Хёнджин. — Ты не можешь уйти, Сынни, ты не можешь. Я-я сойду с ума без тебя, ты единственный человек, который меня понимает, я не могу… ты не можешь меня бросить. — Хёнджин! — взвизгивает Сынмин, он чувствует, как пальцы Хёнджина впиваются в его плечи, и он пытается вырваться из его хватки. — Хёнджин, ты делаешь мне больно! Только когда у него получается положить руки на грудь Хёнджина и с силой толкнуть другого назад, Хёнджин, кажется, просыпается от того маниакального состояния, в которым он находился. Сынмин так сильно отталкивает его, что они оба падают на траву, тяжело дыша от разных форм паники. Сынмин наблюдает, как маниакальный блеск в глазах Хёнджина исчезает, только чтобы смениться тихим ужасом. У Сынмина болят плечи. Он не удивится, если завтра там появятся синяки. Прежде чем он может сказать что-нибудь еще, Хёнджин вскакивает на ноги и бежит. Он убегает с поля, мчится к школьным зданиям и исчезает из поля зрения Сынмина. На следующий день Сынмин слышит, что Хёнджин побежал прямо в административное здание и поджёг его. Когда они обнаружили, что он сидит там, сжигая все записи учеников и разбивая компьютеры, его тут же отчислили и сообщили в полицию. День переезда наступает быстро, и последняя неделя Сынмина в основном заполнена сборами. Он больше не встречал Хёнджина, несмотря на многочисленные попытки найти его и позвонить ему. Он не видит его до того дня, когда они уезжают. Когда Сынмин сидит в машине своей матери, прощаясь с домом своего детства, а затем, как только она выезжает с подъездной дорожки, появляется он. Хёнджин, стоящий чуть в стороне, одетый в белый вязаный кардиган, розовую рубашку и синие джинсы. Его длинные волосы были собраны сзади в конский хвост и блестели на солнце. Он машет рукой, и Сынмин смотрит на него. Там, в его глазах, тот же тёплый карий оттенок, который он видел, когда они впервые встретились. Всё такие же красивые, как и тогда. Он прикладывает руку к окну и смотрит, наблюдая, как машина отъезжает, а фигура Хёнджина уменьшается на расстоянии. — Сеул - это совершенно другая жизнь. С суматохой переезда приходит приток новых и немного пугающих вещей. Новая школа Сынмина намного больше, чем его старая, и, поскольку он приходит в середине года, у каждого уже есть свои круг друзей и групповые задания. Другие ученики оставляют его в покое. Он новичок, они его не знают, и, честно говоря, он не прилагает никаких усилий, чтобы узнать их. Он действительно не знает, как. У него был Хёнджин в качестве друга, когда он был в школе, и это было всё, что ему необходимо. Он никогда не пытался завести других друзей, но теперь, когда он один, он понимает, насколько это было недальновидно. Это действительно не должно быть так сложно. Просто подойти и поговорить с кем-нибудь, быть дружелюбным, спросить, как прошел их день. Он не такой пугающий, как Хёнджин, он должен технически уметь заводить друзей. Просто мысль о том, чтобы подойти к незнакомцу и завести лёгкую беседу, кажется Сынмину абсолютно ужасающей. Он не может просто так это сделать, он чувствует тяжелую волну беспокойства, просто думая об этом. В течение первой недели он изо всех сил пытается успокоиться. Он ходит на занятия, не поднимая головы, пытается дозвониться и отправить сообщение Хёнджину, но тот никогда не отвечает ему. Его мать, с другой стороны, процветает. Ей нравится её новая работа, и в течение одной недели она уже начинает встречаться с кем-то (Сынмин автоматически ненавидит его). Он буквально совсем один до того дня, пока не встречает Ли Минхо. То, как они встречаются - это своего рода судьба. Сынмин остаётся в школе немного позже обычного, чтобы не ужинать с новым парнем своей матери. Он игнорирует пассивно-агрессивные сообщения на своём телефоне, в которых ему говорят перестать быть грубым и вернуться домой. Он проводит три часа в библиотеке, пока не убеждается, что пропустил ужин, а затем собирает сумку и направляется к железнодорожной станции. Он слышит это только за пределами станции. Смех. Но не от радости, это такой глумливый, издевательский смех, который он слышал всякий раз, когда кто-то делал замечание о Хёнджине. За углом он замечает трёх крупных подростков, которые выглядят примерно его возраста. Между ними, свернувшись калачиком на земле, лежит ещё один. Он значительно меньше и прикрывает голову, когда один из парней наносит ему сильный удар ногой в живот. — Почему бы тебе не устроить нам шоу? — усмехается один из них, плюёт на мальчика и снова пинает. — Давай, мы выберем музыку. Как бы Сынмин ни хотел быть белым рыцарем в этом сценарии, эти трое парней избили бы его, не задумываясь. Вместо этого он вбегает на станцию, хватает дежурного и выходит вместе с ним. Сопровождающий, крупный дородный мужчина с британским акцентом, окрашивающим его корейский, отпугивает мальчиков, и когда они разбегаются, Сынмин тянется к мальчику на земле. Его лицо в крови и синяках, но он отмахивается от служащего, когда тот предлагает вызвать полицию. — Не беспокойся, — кашляет мальчик. Сынмин обнимает его, чтобы поддержать, тот едва может стоять. После нескольких минут, пока мальчик настаивает, что с ним всё в порядке, дежурный говорит Сынмину присмотреть за ним. Он оставляет их наедине, и Сынмин смотрит на его лицо. Мальчик серьёзно пострадал, как долго они избивали его, прежде чем он заметил их? — Мы должны… — он борется и оглядывается вокруг. — Мы должны где-нибудь тебя усадить. — Было бы неплохо, – кашель, за которым последовал тихий смешок. Сынмин отводит его в туалет станции. Он помогает мальчику сесть на столешницу раковин и сразу же начинает хватать комки туалетной бумаги, смачивает их под краном и осторожно промакивает его лицо. В конце концов, мальчик просто забирает у него бумагу и делает это сам. — Эм… как тебя зовут? — Спрашивает Сынмин, искренне не зная, что делать. Он пытается представить, что бы сделал Хёнджин, но ничего не выходит. Может быть, Хёнджин даже не заметил бы, что кто-то попал в беду… Может быть, он бы заметил, но он всё равно ничего бы с этим не сделал. Сынмину больно думать, что Хёнджин может быть таким человеком, который игнорирует кого-то другого в беде. Но всё ещё есть крошечный голосок в его голове, говорящий ему, что Хёнджин такой человек, он просто не хочет этого видеть. — Лино, — отвечает мальчик, и Сынмин поднимает бровь. — Лино? Он может видеть ухмылку под всей этой кровью. — Минхо. Сценический псевдоним, Лино. — Сценический псевдоним? — Спрашивает Сынмин, доставая еще бумаги для лица Минхо. — Ты что, айдол? Минхо смеётся и держится за живот от боли. Он качает головой и продолжает вытирать лицо. — Почти, стриптизёр. И чертовски хороший. И вот Сынмин чувствует, как его лицо заливается краской, а глаза расширяются, когда он смотрит на мальчика. Он должен быть примерно его возраста, может быть, немного старше. Он одет в мешковатую чёрную рубашку и рваные джинсы с серыми кроссовками. — У тебя покраснели уши, – Минхо смеётся. Сынмин пытается прикрыть их, но это только заставляет Минхо смеяться ещё сильнее, пока синяки на животе не наказывают его за это. Минхо хнычет и бросает последнюю окровавленную бумагу в мусорное ведро. — Черт, ребёнок, не смеши меня, это больно. — Я Сынмин. И, наверное, твоего возраста. — Я сомневаюсь в этом. Сколько тебе лет? — Пятнадцать. Минхо ухмыляется, и Сынмин чувствует, как у него горят уши. Он может видеть, как этот парень был бы популярен в клубе. Даже избитый и в синяках, он довольно симпатичный. В его лице есть что-то кошачье, тёмные глаза, мягкие каштановые локоны, и один взгляд ставит Сынмина в неловкое положение. Как будто он именно там, где Минхо хочет, чтобы он был. Он уже знает, что этот мальчик опасен совсем не так, как Хёнджин. — Семнадцать, — говорит Минхо, указывая на себя. — Зови меня хён, кроха. — К-кроха?! — Сынмин брызжет слюной, наблюдая, как Минхо спрыгивает со скамейки и приземляется с кошачьей грацией. — Ты видел себя? Ты как чёртова веточка! Минхо наклоняется над раковиной и плещет себе в лицо водой. Когда Сынмин отступает, он ничего не может с собой поделать, когда его взгляд опускается на задницу Минхо, и он тут же отводит взгляд. Его уши не могли гореть сильнее, даже если бы они попытались. Он ждёт и смотрит, как Минхо поднимается и вытирает лицо. Затем он оборачивается, и Сынмин чувствует себя в ловушке под его пристальным взглядом. Это как снова с Хёнджином, только у Минхо, кажется, больше контроля, чем у Хёнджина. Взгляд Хёнджина был диким, тёмным от гнева в одну минуту и тёплым коричневым, когда успокаивался. Затем иногда беспорядочно маниакальным, но Минхо… Минхо - просто контролирующий. Даже избитый и в синяках. В его глазах есть что-то, что намеренно останавливает Сынмина на месте и удерживает его там. — С тобой… всё будет в порядке? — спрашивает Сынмин после минутной борьбы, пытаясь хотя бы обрести голос. Минхо кивает. — Со мной всё будет в хорошо, — говорит он. — Я не в первый раз имею дело с гомофобными придурками. И это так же будет не в последний раз. — Ты действительно стриптизёр? – Сынмин ничего не может с собой поделать. В глазах Минхо мелькает веселье. Как будто он знает шутку, которой не знает Сынмин. Это в равной степени расстраивает и привлекает одновременно. — Ну, я бы пригласил тебя увидеть меня, но ты никогда не пройдешь мимо входной двери с таким детским личиком, — говорит Минхо. — Ты тоже несовершеннолетний, — немного раздражённо парирует Сынмин. — Что это за стриптиз-заведение, где семнадцатилетний может работать?! — Одно из тех, которые охотно игнорируются полицией, которая часто посещает это место, — говорит Минхо, и это заставляет его замолчать. Глаза Сынмина расширяются от недоверия, и Минхо кивает. — О да, количество копов, которые лапали мою задницу и совали деньги в мои стринги… — Я не… — Сынмин поднимает руку и морщится. Он не хочет представлять это, и не уверен, что его отталкивает. Представление о тех, пожилых мужчинах, лапающих Минхо, или представление Минхо в стрингах. Учитывая волнение в его члене, ему придется тихо признаться себе, что это первое. — Ты очарователен, — Минхо хихикает над дискомфортом на лице Сынмина. — Дай мне свой номер? Нам нужно как-нибудь потусоваться. И вот так Сынмин начинает проводить каждый второй день с Ли Минхо. — Хотя он старается не сравнивать, Сынмин замечает разницу между его дружбой с Хёнджином и его дружбой с Минхо. Это окрашено многими годами детства с Хёнджином, но различия дают о себе знать, несмотря ни на что. Были времена, особенно когда Хёнджин злился, и Сынмин искренне беспокоился тем, что был на грани его потери. Что этот карий цвет в его глазах был поглощён чёрным, и никогда больше не посветлеет. Когда Хёнджин мог напугать его (хотя за этим почти всегда следовал очень сожалеющий Хёнджин, ожидающий за окном его спальни, пока Сынмин не почувствует себя в достаточной безопасности, чтобы впустить его обратно). Проводить время с Минхо совсем иначе. Каждый второй день Минхо звонит, и Сынмин идёт куда-нибудь с ним встретиться. Ему нравится идея того, что у него кто-то есть, друг в этом городе, и его мать тоже это ценит. Кажется, Минхо нравится проводить время с Сынмином, потому что он «невинен», как тот однажды выразился. — Ты такой… с таким человеком я бы проводил время, если бы не был в том положении, в котором нахожусь, — однажды откровенно прокомментировал Минхо, когда они отдыхали в кафе. — Человек моего возраста… который не хочет, чтобы я снял одежду. (Ну… Сынмин думал об этом раз или два, но он никогда не действовал. Подростковые гормоны иногда берут верх над ним. И, честно говоря, он всё ещё напуганный пятнадцатилетний девственник. Он ни за что на свете не сделает первый шаг.) Минхо показывает ему разные районы Сеула. Он водит Сынмина в кафе и рестораны, которые ему лично нравятся. Он водит его в кино, когда им скучно и нечем заняться. Это просто здорово, что у него есть друг. Когда Сынмину исполняется шестнадцать, парень его матери (придурок) делает ей предложение. Она на седьмом небе от счастья, показывает ему кольцо и обнимается с высоким мужчиной, которого Сынмин отказывается называть по имени, не говоря уже о том, чтобы называть его отцом. После ужина он извиняется, звонит Минхо и встречается с ним недалеко от станции Тэпан. Они встречаются ночью. Минхо, не говоря ни слова, берёт Сынмина за руку и ведёт его десять минут по дороге в парк Анкара. По пути они заезжают в 7-eleven, Минхо покупает закуски и напитки, и они направляются в парк, где они находят тихую уединенную скамейку, окружённую зелёной изгородью и тонкими деревьями. Ночное небо над ними успокаивает Сынмина, и когда он садится, он чувствует тепло Минхо рядом с ним, когда тот достает банку и протягивает ему. — Я никогда раньше не пил алкоголь, – Сынмин смотрит на него. — Попробуй, — говорит Минхо. — У него виноградный вкус, алкоголь едва чувствуется. Пожав плечами, Сынмин верит ему на слово и открывает напиток. Жидкость шипучая, сладкая, химозная, но виноградный аромат перекрывает всё остальное. На вкус как обычный газированный напиток, Сынмин почти подумал бы, что это так, если бы не гигантские девять процентов на банке. — Кстати, с днём рождения, — комментирует Минхо, откидываясь на спинку скамейки. — Сладкие шестнадцать… каково это? — На самом деле довольно дерьмово, — бормочет Сынмин. — Я ненавижу парня моей матери. — Итак, раз уж ты упомянул. Что он сделал на этот раз? — Предложение. — Поздравляю. — Пошёл ты. Минхо смеётся, и каким-то образом это заставляет Сынмина улыбнуться. Ему всегда нравился звук смеха Минхо. Это согревает его даже сейчас, после семи месяцев знакомства с ним. Каким-то образом Минхо удалось стать стабильным участником жизни Сынмина, и это успокаивает, просто тот факт, что он здесь, в этом огромном городе, к которому он никогда не сможет привыкнуть. Некоторое время они проводят в уютной тишине. Время от времени раздаётся шуршание пластикового пакета, когда кто-нибудь из них находит закуску. Прохладного ночного воздуха достаточно, чтобы успокоить Сынмина от любой панической атаки, которая у него могла быть. Его мать. Выходит замуж. За королевского придурка. Сынмин практически слышит, как Хёнджин тоже поддразнивает его по этому поводу. Мысль о его друге в Пусане немедленно отрезвляет его, и когда Минхо замечает перемену в его лице, то хмурится. — Эй, ты в порядке? — Я в порядке, — говорит Сынмин, качая головой, как будто пытаясь избавиться от воспоминаний о Хёнджине. — Я просто подумал о друге. — Из Пусана? Сынмин кивает, и Минхо не продолжает тему. Он благодарен за это, он не уверен, что может говорить о Хёнджине. То, как они расстались, всё ещё причиняет ему боль, и как бы сильно он ни хотел вспомнить всё хорошее о своём друге, на передний план его сознания выходит маниакальный взгляд в его глазах, когда Хёнджин умолял его остаться с ним в Пусане. Этот маниакальный взгляд… там был не его друг. Это было что-то другое. Что-то, с чем Сынмин не хотел встречаться. Он смотрит на Минхо и не хочет вспоминать Хёнджина. По крайней мере, не прямо сейчас, когда он и так эмоционально хрупок. Он хочет помнить настоящее, он хочет помнить, как Минхо угощал его лёгким алкоголем в парке и подбадривал его после того, как парень его матери фактически испортил ему настроение. Он хочет помнить, что всего за семь месяцев Минхо уютно устроился в жизни Сынмина именно тогда, когда Сынмин нуждался в нём. Минхо с его кошачьей грацией, его кошачьими глазами, которые могут держать любого в заложниках. Его спокойное, сдержанное и почти царственное поведение. Он никогда не видел, чтобы Минхо паниковал или спешил что-то сделать. Минхо следует собственному темпу, и Сынмин не может не восхищаться им за это. Минхо встречается с ним взглядом, и Сынмин чувствует, как воздух сам собой выходит из его лёгких. Тёмные глаза удерживают его неподвижным, и на мгновение они просто смотрят. Затем Минхо наклоняется, и разум Сынмина затуманивается в равной степени паникой и потребностью, прежде чем их губы, наконец, встречаются, и его мозг отключается. Они целуются, пока не задыхаются. Рука Сынмина находит колено Минхо, а руки Минхо зарываются в его волосы, притягивая его ближе. Сынмин хватает ртом воздух в маленьком промежутке между их губами, а другой рукой сжимает рубашку Минхо, как будто боится, что тот убежит от него. Он наклоняется для ещё одного поцелуя. Затем ещё, пока они оба не прижимаются, держась друг за друга. Они не отстраняются, пока Сынмин случайно не опрокидывает свою банку. Та стучит по бетону, поражая их обоих, когда они смотрят вниз, чтобы увидеть, что повсюду растекается алкоголь. — Ты должен мне три тысячи вон за эту банку, – Минхо посмеивается. — Я не заплачу тебе, хён. Это был твой подарок мне на день рождения. — Я думал, что мой поцелуй был подарком на день рождения. — В какой вселенной поцелуй считается подарком на день рождения?! — В моей. Плати, скряга. Они смеются, отступая назад. Просто чтобы побыть дерьмом, Сынмин вкладывает три тысячи вон в ожидающую руку Минхо. Он наблюдает, как другой убирает купюры в свой бумажник, прежде чем снова посмотреть на пустую банку на земле. — Всё равно на вкус дерьмово, — сухо комментирует Сынмин. — Ты не любишь виноград? — Не особо. — Хорошо. Теперь, когда я знаю, я куплю тебе все, что смогу найти с виноградом. — Ты мудак. Улыбка Минхо сияет, когда он заставляет Сынмина подняться на ноги. Они убирают свой беспорядок, и Минхо держит его за руку, когда они выходят из парка и выбрасывают мусор в ближайший мусорный бак. Он держит его за руку всю дорогу до станции, и уши Сынмина снова красные, но он не может перестать улыбаться. Минхо целует его на платформе. — Я бы проводил тебя домой, но я не хочу делать этого на первом свидании, — комментирует Минхо, обнимая Сынмина за плечи. Сынмин чувствует себя пьяным, он не может перестать смотреть на губы Минхо, а Минхо такой крошечный в его руках. Он бы чувствовал себя защищённым, если бы уже не знал, что Минхо вполне способен позаботиться о себе - то есть, когда его не превосходят по числу гомофобные придурки. — Не хочешь на первом свидании? — он спрашивает, и Минхо выглядит так, будто пытается не рассмеяться, смущающие три минуты, чтобы Сынмин понял, что он имел в виду. —…оу. Минхо не может сдержаться, он смеётся так громко, что это привлекает внимание проходящих мимо людей. Сынмин не может винить их за то, что они смотрят, мало того, что его смех мелодичен, но и сам Минхо красив. Такая красота, которая заслуживает внимания. — Извини меня за то, что я невинный, – уши Сынмина все еще горят. — Мне нравится твоя невинность, малыш, — воркует Минхо, протягивая руку, чтобы заправить выбившуюся прядь за ухо Сынмина. Он такой тёплый, стабильный и опьяняющий, что Сынмин не может не проникнуться к нему. Он целует его ещё как минимум дважды, прежде чем объявляется его последний поезд, и им приходится расстаться на ночь. После этого их встречи немного меняются. Кофе в случайных кафе по всему Сеулу заменяется поцелуями в тихих парках и на задних сиденьях кинотеатра. Сынмина удивляет, как много он думает о Минхо, как естественно Минхо завладевает его мыслями, его днями и ночами. По настоянию Минхо, они не торопятся. Не торопиться означает свидания, когда они могут встречаться, целоваться в любом месте, которое они могут найти, держать друг друга за руки и много гулять. Сынмин никогда не приводит его домой, потому что на самом деле не хочет, чтобы Минхо встречался с его придурковатым будущим отчимом, а Минхо никогда не приглашает его домой, потому что, по его словам, «моя квартира - это буквально дыра, и любые сексуальные мысли, которые у тебя возникнут, будут убиты в ту же секунду, как ты переступишь дверной порог». Так что они проводят долгие-долгие недели медленно, не торопясь. Настолько медленно, что как только Сынмин привыкает к мысли, что у него есть парень, и ужасающий туман секса рассеивается, его разум начинает поглощаться этим. Он много гуглит. Много читает. Он смотрит много порно, но когда натыкается на что-то с большими волосатыми качками и сексом без презерватива, он настолько травмируется, что Минхо три часа смеётся и ещё два часа говорит ему, что они не будут такими, чтобы успокоить его. Утром, днём и ночью Сынмин думает об этом, до тех пор пока это не становится всем, о чём он может думать. Но Минхо не сдвинулся с места. — Нам не нужно спешить, — говорит он каждый раз, когда Сынмин поднимает идею найти отель или рискнуть пойти в его квартиру, несмотря на то, что это дыра. — Сынни, это не гонка. Его мать, её свадебные планы, его будущий отчим придурок, всё это превращается в фоновый шум для Сынмина, когда похотливые мысли о Минхо берут верх. Затем, однажды ночью, Минхо тайком протаскивает его в бар, где он работает. Одетый в чёрную кожаную куртку и джинсы, Сынмин чувствует, что немного выделяется, несмотря на заверения Минхо, что это не так. — Ты выглядишь сексуально, намного старше, чем на самом деле, малыш, — дразнит Минхо, ведя Сынмина в главный зал, который уже заполнен людьми, сидящими за столами и возле барной стойки. Минхо целует Сынмина в щёку. — Иди, посиди у бара, — говорит он. — Скажи Инсону, что ты со мной. — Подожди, куда ты идешь? — Сынмин паникует. Он держит Минхо за руку, прежде чем тот успевает убежать. — Не оставляй меня здесь. — Мне нужно работать, малыш, — усмехается Минхо, снова целует и отпускает его руку, прежде чем подтолкнуть его к бару. — Иди, садись, скоро увидимся. Чувствуя себя не в своей тарелке, ноги Сынмина толкают его к бару, где ему удается найти свободный стул. Он ждёт, когда к нему подойдет бармен, и когда тот подходит, он оглядывает Сынмина с ног до головы, как будто может сказать, что он несовершеннолетний. — Ты с Минхо? — спрашивает мужчина. Сынмин кивает, и мужчина ухмыляется. — А, приятно познакомиться. Я Инсон, Минхо сказал мне, что ты любишь виноградные напитки. Минхо, ты мудак. — Маракуйя, пожалуйста, если у вас есть, — улыбается Сынмин, и Инсон идёт выполнять его заказ. Как только ему приносят напиток, свет гаснет, и Сынмин замечает, что все посетители в главном зале поворачиваются, чтобы выжидающе посмотреть на сцену. Сынмин немного ёрзает на своём стуле, всё ещё потягивая напиток, когда огни становятся ярко-розовыми, освещая сцену, где в конце подиума стоит одинокий пилон. Затем заиграла музыка, и внимание Сынмина привлекла единственная фигура, стоящая посреди подиума. Минхо - это видение в белом. Его тёмные волосы зачёсаны набок, его красивые глаза подведены чёрными тенями и тушью с золотыми крапинками, которые переливаются на свету. На нём струящаяся белая рубашка, обтягивающие черные кожаные штаны и ботинки, которые стучат об пол при каждом просчитанном шаге. Сынмин чувствует жар всего своего тела, когда его поле зрения сужается настолько, что Минхо - единственное, что он видит, а это выступление только и только для него. Я лечу. Я лечу высоко, как птица. Но мои трепещущие крылья не в состоянии предотвратить твои попытки свалить меня на землю. Затем он забирается на пилон, и Сынмин сжимает колени вместе, одна рука прижата к губам, как будто сдерживает стон. Он знает, что он не единственный, все глаза в округе устремлены на Минхо и на то, как он поднимается, пока не зацепится одной ногой достаточно надёжно, чтобы свеситься вниз головой. Это выглядит легко. Так просто, то, как он крутится, пока белая рубашка не падает с трепетом на пол сцены. Сынмин забывает о своём напитке, он забывает обо всём остальном и просто смотрит, как Минхо крутится на пилоне. То, как его тело движется в такт музыке, медленно и чувственно. То, как он держит в заложниках внимание каждой души в этой комнате. Может быть, Сынмин должен ревновать от того, как все остальные смотрят, когда Минхо теряет штаны. Может быть, ему следует отмахивать от него руки, которые тянутся, чтобы прикоснуться к тому, что им не принадлежит, но он не может даже сдвинуться со своего стула. Он просто смотрит, беспомощный и пойманный в ловушку заклинания, которое Минхо без особых усилий накладывает на них всех. Затем всё заканчивается, музыка прекращается, свет гаснет, и Минхо исчезает, как будто его никогда и не было. Когда в зале снова загорается свет, Сынмин прерывисто выдыхает, даже не осознавая, что задерживал дыхание. Он твёрд, и чувствует болезненное напряжение в своих штанах. Он кладёт деньги на стойку за выпивку и, спотыкаясь, идёт в том направлении, куда указывает ему Инсон. — Скажи вышибале, кто ты, — кричит ему вслед Инсон, и его голос звучит невероятно весёлым. Сынмин едва обращает внимание. Его зрение туннелировано, он едва может сосредоточиться на чём-то другом. Он находит вышибалу и, конечно же, в ту секунду, когда он говорит ему, кто он, вышибала впускает его. Он проходит мимо других танцоров, проходит мимо многих вешалок с одеждой, пока его не приводят в маленькую гримёрку Минхо. Минхо стоит там и ждёт его, одетый в те же кожаные штаны и свободную белую рубашку. Сынмину требуется всего две секунды, чтобы захлопнуть за собой дверь и схватить Минхо. Он прижимает его к стене и целует так сильно, что слышит, как Минхо задыхается, когда Сынмин высасывает воздух прямо из его лёгких. Его хватка крепкая, но и у Минхо тоже. Прижавшись к нему, Сынмин чувствует, что Минхо такой же твёрдый, и когда он трётся о другого, он наслаждается сдавленным стоном, который издает Минхо. Он делает это снова, прижимая Минхо к стене, и трётся сквозь одежду. Минхо давится своим языком, его руки запускают пальцы в волосы Сынмина, и когда он, наконец, отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, Минхо задыхается. — Блять, блять, блять, только не здесь, малыш, только не здесь, — хнычет Минхо, но не отстраняется. Он даже не отталкивает Сынмина. Вместо этого его руки скользят по спине Сынмина, пока они не оказываются на его заднице. Руки Минхо прижимают пах Сынмина к его собственному, и они не в состоянии отстраниться. Может быть, это потому, что они так долго не торопились. Или, может быть, это из-за выступления, но в тот момент Сынмин скорее умер бы, чем отошёл от Минхо. Комната наполняется их вздохами и ритмичным глухим стуком спины Минхо о стену. Они трутся, слишком нетерпеливые, чтобы снять одежду. Сынмин кусает Минхо за шею, и ему нравится стон, который издаёт Минхо. Это почти слишком агрессивно, но ни один из них не может отступить, и когда Сынмин, наконец, слышит сдавленный писк Минхо, он толкается против него изо всех сил, пока не чувствует, как другой содрогается. — Я близко… я сейчас кон-, бляять, — пищит Минхо, пока Сынмин не накрывает его рот своим. Минхо стонет ему в рот, сильно вздрагивая, когда Сынмин тоже теряется в этом. Туман, интенсивный и горячий, заполняет мозг Сынмина, и когда он, наконец, возвращается на землю, Минхо цепляется за него и хватает ртом воздух. Он тоже тяжело дышит, его лицо красное, волосы растрёпаны, а пот прилипает к коже под одеждой. Минхо ничуть не лучше. Сынмину требуется мгновение, чтобы перевести дыхание и заговорить. — Отель? Минхо кивает и позволяет Сынмину взять его за руку и вывести. И обоим всё равно, кто их увидит в этот момент. — — Ты знаешь, что делаешь? — Нет. А ты? — Нет. Смех Минхо почти заразителен. Им удалось достаточно легко найти отель, они целовались у двери, сняли всю одежду, и только сейчас, когда оба лежат в постели, совершенно голые, они понимают, что понятия не имеют, что делают. Минхо чувствует себя хрупким под Сынмином. Час, проведённый за поцелуями и ласками, заставил их обоих затвердеть и покраснеть, но, несмотря на обширные исследования, Сынмин почему-то чувствует себя неподготовленным. — Я принёс смазку, — услужливо говорит Минхо. — Смазка - это хорошо, нам нужна смазка, — кивает Сынмин. — Но кто сверху? — Ну, я старше, – Минхо хмурится. — Я больше. — Я умнее. — Я горячее. — Прошу прощения, ты не горячее меня, — говорит Минхо с притворным придыханием. Вскоре после этого он начинает хихикать, и Сынмин не может удержаться от улыбки. Если он и нервничал раньше, то не сейчас. Минхо, красивый. Хихикающий Минхо, своим смехом снимает напряжение в воздухе, и это тоже помогает Сынмину расслабиться. Всё происходит впервые для них обоих. — Мы действительно будем спорить о том, кто сверху? — спрашивает Сынмин. — Я думал, мы спорим о том, кто снизу, — говорит Минхо, наклоняясь, чтобы взять лубрикант из своей сумки на прикроватном столике. Он с улыбкой протягивает его Сынмину, и Сынмин смотрит на него, не зная, что делать дальше. К счастью для него, Минхо может быть таким же неопытным, но он тот, кто берёт на себя инициативу. Он тянет Сынмина за ещё одним поцелуем, пока нервы Сынмина не сменяются потребностью. Ему нравится, как Минхо держит его лицо, как он целует, и вскоре они оба задыхаются и отчаянно нуждаются в большем. Сынмин спускается по телу Минхо, он целует каждый сантиметр кожи по пути вниз, и его интенсивный поиск в гугле пригодился, когда он видит вход Минхо и истекающую эрекцию. С храбростью, о которой он и не подозревал, Сынмин целует головку и слышит, как Минхо вскрикивает. Это поощряет, поэтому он делает это снова, наслаждаясь звуком. Рука Минхо погружается в волосы Сынмина и слегка тянет, когда Сынмин, наконец, начинает брать его в рот, сантиметр за сантиметром, пока у него не срабатывает рвотный рефлекс. Он посасывает, сначала нежно, пока стоны Минхо не побуждают его сосать сильнее. — Зубы, Сынни, зубы, — хнычет Минхо, когда Сынмин случайно царапает его передними зубами по коже. Это неопытность, но Сынмин принимает это спокойно и пытается продолжать, не задевая зубами. Между ног Минхо Сынмин открывает бутылочку со смазкой и случайно брызгает смазкой на простыни и свои пальцы. Он дрожит, но настроен решительно, одним пальцем обводит края, и в ответ Минхо немного шире раздвигает ноги. — Медленно, — Минхо удается выдохнуть между стонами. — Сначала один палец, затем подожди, пока я не скажу тебе о втором. Сынмин легко следует за его указаниями, он вводит один палец и на мгновение отвлекается на то, насколько Минхо тугой. Он вообще туда влезет? — Помедленнее, малыш, медленнее, — шепчет Минхо. Сынмин может уловить по его тону, что он так же нервничает. Поэтому он замедляется. Он снова берёт член Минхо в рот, чтобы отвлечь от любой возможной боли, и через несколько мгновений Минхо начинает подталкивать бёдра навстречу пальцам Сынмина. — Второй. Сынмин вводит второй палец. Он отстраняется от эрекции и целует живот Минхо, слушая, как тот дышит и приспосабливается к растяжке. Сынмин поднимает глаза и рассматривает каждый сантиметр лица Минхо, пока осторожно двигает пальцами, всегда отстраняясь, когда замечает, что Минхо едва морщится. — Третий. Сынмину трудно добавить третий палец, но он справляется. Минхо болезненно морщится и Сынмин тут же вытаскивает пальцы. — Слишком? — Нет, продолжай. Сынмин следует приказу. Он опускает голову и уделяет большее внимание, целуя живот Минхо, его бёдра и член в надежде отвлечь его, и в какой-то степени это работает. Ещё через несколько мгновений Минхо кивает и приподнимается достаточно, чтобы посмотреть вниз. — Хорошо, Сынни, — говорит он. — Поднимайся сюда. — Не мог бы ты, по крайней мере, быть более романтичным? – Сынмин фыркает. — Как? — Я не знаю, — пожимает плечами Сынмин, вытаскивая пальцы. — Как насчет: «Сынмин, займись со мной любовью?» Минхо хихикает и тянется вниз, чтобы поднять Сынмина, пока тот не оказывается на нём сверху. Сынмин собирается сказать что-нибудь умное, прежде чем рука Минхо опускается вниз и находит его забытый член. Прикосновение выбивает все мысли из его головы, и всё, что может сделать Сынмин, это стонать и держаться за мальчика под ним. — Сынмин, — выдыхает Минхо, нежно поглаживая рукой между ног Сынмина. — Трахни меня. — Хорошо, — стонет Сынмин. Его голова падает на плечо Минхо, и он вздрагивает. — Презервативы? — Я подготовился, — Минхо кивает на свою сумку. — Боже, ты что, не ходишь повсюду с презервативами? — Нет. — Ну, ты должен начать, всегда хорошо быть готовым. Сынмин протягивает руку и роется в сумке Минхо, пока, наконец, не находит маленький квадратный пакетик. Он смотрит на глянцевую розовую обёртку, и ему приходит в голову, что он никогда раньше не видел презерватив так близко. Половое воспитание было достаточно полезным, чтобы предупредить его об опасности передачи инфекции половым путём, но ему никогда не приходилось пользоваться презервативом. Минхо протягивает руку и забирает у него. Он с легкостью разрывает упаковку, отбрасывая обёртку в сторону, когда наклоняется, чтобы надеть его на Сынмина. Сынмина почти трясёт, он слишком чувствителен, так странно ощущать эту вещь на себе. Но затем Минхо целует его, и его мысли возвращаются туда, где они должны быть. — Медленно, — снова говорит он, и Сынмин с готовностью выполняет приказ. Он естественно помещается между ног Минхо. Они оба смотрят вниз, с любопытством наблюдая, как Сынмин пристраивает себя, пока его член не упирается во вход Минхо. — Ты уверен в этом? – он втягивает воздух. — Ага, — кивает Минхо. — Сделай это. Это, наверное, самое неромантичное предложение, которое он когда-либо слышал, но будь оно проклято, если оно до сих пор не выводит его из себя. Сынмин переводит взгляд на лицо Минхо и притягивает его к себе для ещё одного поцелуя. Затем он толкается, и хватка Минхо на его руках усиливается. Ноги Минхо обхватывают бока Сынмина, и Сынмин продолжает двигаться, пока он почти полностью не оказывается внутри Минхо. Они задыхаются напротив губ друг друга, и дыхание Минхо прерывается. — Остановись тут, — шепчет он. — Не двигайся. Вопреки собственному возбуждённому разуму, Сынмин подчиняется. Минхо чувствуется невероятно, сжимая его, его член пульсирует, но он остаётся неподвижным, дышит вместе с Минхо и ждёт, пока старший ослабит хватку на его руках. — Хорошо, — выдыхает Минхо. Затем Сынмин начинает двигаться, и у обоих в голове становится пусто. — После Минхо лежит, свернувшись калачиком, в объятиях Сынмина. В комнате пахнет сексом, и их тяжелое дыхание, наконец, затихает, пока вместо этого они не слышат отдалённый шум уличного движения за пределами отеля. Это было неряшливо, неуклюже и жарко, но оба чувствуют некоторое удовлетворение от того, что это их первый раз. Где-то в темноте в затуманенном сознании Сынмина возникает вопрос. — Как ты пришёл к стриптизу? Он чувствует, как Минхо дрожит, и смотрит вниз, чтобы увидеть, как тот избегает его взгляда. Внезапно Сынмин чувствует себя так, словно только что наступил на мину. — …что такое? — Я, эм… — Минхо ёрзает. — Мы можем не говорить об этом? Если раньше Сынмин проявлял лишь лёгкое любопытство, то сейчас ему очень любопытно. Он смотрит на Минхо, но тот не встречается с ним взглядом, вместо этого решив упрямо смотреть в потолок, как будто это отпугнёт Сынмина. Но это не так. — Хорошо… Я не буду об этом говорить. — Спасибо. Проходит ещё один момент молчания, но теперь более неловко, и они оба это чувствуют. Разум Сынмина перебирает всевозможные сценарии, пытаясь понять, как Минхо оказался там, где он был. Он умный, красивый и очень находчивый. Если бы он закончил школу, он бы так хорошо учился, так почему он стриптизёр? — Тебе не нравится, что я работаю стриптизёром? — спрашивает Минхо через мгновение. — Я немного думал об этом, — тихо признаётся Сынмин, его рука гладит волосы Минхо, пока он смотрит в потолок. — Я имею в виду… если это то, чем ты хочешь заниматься, тогда всё в порядке, но… но тот факт, что другие люди, что смотрят на тебя, как бы… как бы… — Заставляет тебя чувствовать себя некомфортно? Сынмин кивает, и он не совсем уверен, что имеет право ревновать из-за того, что кто-то ещё смотрит на обнажённое тело Минхо. Он не имеет никаких прав на мальчика, он его парень, но не принадлежит ему. Минхо имеет полное право делать всё, что ему заблагорассудится. Если бы он сказал Сынмину, что начал работать в стриптиз баре, потому что хотел, Сынмин мог бы это принять. Мысль о том, что Минхо там не по своей воле, вызывает у него ещё больший дискомфорт, а нежелание Минхо говорить о том, что привело его туда, не обнадёживает. — Я не могу прекратить, — говорит Минхо после нескольких минут молчания. — Это действительно хорошие деньги, и мне они нужны. Сынмин снова чувствует, что приближается к мине. Он умирает от желания спросить, для чего Минхо могли понадобиться деньги, и его разум уже придумывает миллион причин. Начиная от семьи, которую он должен содержать, и заканчивая рабским трудом. Он целует Минхо в лоб. — Это то, что ты хочешь делать? — спрашивает он, сохраняя лёгкий тон в попытке успокоить Минхо. — У меня это хорошо получается, — отмечает Минхо. — Да, но ты хочешь это делать? Тишина. Неожиданно в сознании Сынмина появляется Хёнджин, и это так похоже. У Хёнджина тоже не было выбора. Оказавшись в ловушке со своим жестоким отцом, Хёнджин делал всё возможное, чтобы выжить, даже если это означало держаться подальше от дома, пока он не будет уверен, что отец его не побьёт. Если бы у Хёнджина был шанс, он мог бы сделать многое, но у него не было. Его возможности были ограничены, и, судя по всему, у Минхо тоже. — Сынни, не задавай вопрос, ответ на который тебе не понравится, — советует Минхо, и Сынмин чувствует, как холодок страха стекает по его спине. — В течение следующих восьми месяцев Сынмин продолжает встречаться с Минхо. Он полностью одурманен им. До такой степени, что когда он ложится спать и закрывает глаза, всё, что он может видеть, чем он может дышать и о чём думать - это Минхо. Свадьба его матери в августе, а Сынмин всё ещё ненавидит её бойфренда. И это тоже неспроста. Её парень, его будущий отчим, один из тех придурков, которых большинство людей проигнорировало бы. Он смехотворно высокий, худой, с подлой улыбкой, от которой у Сынмина волосы встают дыбом. Он носит носки с сандалиями, он оставляет стульчак унитаза поднятым, он носит кепки задом наперёд и делает бесцеремонные гомофобные комментарии об андрогинных айдолах. Он настоящий придурок, и всё, о чём может думать Сынмин, это то, что у него должен быть чудовищно огромный член, раз его мать с радостью не обратила на это внимания и выходит замуж за придурка. В день её свадьбы Сынмин приглашает Минхо, и Минхо появляется в красивом костюме с чёрным галстуком, чистом, накрахмаленном чёрном пиджаке, белой рубашке, чёрных брюках и блестящих туфлях. Его чёлка аккуратно зачёсана набок, и Сынмин не находит слов, когда видит его в церкви. — Чёрт, — выдыхает он, подходя к старшему и оглядывая его с ног до головы. — Могу я выйти за тебя замуж? — Это твой способ сделать предложение? Ты отстой, – Минхо хихикает. Щёки Сынмина розовеют, но он рад видеть его там. Особенно когда он смотрит на алтарь и видит, как его отчим стоит там и отпускает сексистские шуточки со своими друзьями жениха. Минхо оглядывается через плечо и наклоняет голову. — Он гомофоб? — Да, — мрачно бормочет Сынмин. — И сексист. — У него, должно быть, огромный член, – Минхо присвистывает. Одна из пожилых женщин, сидящих на скамье, поворачивается, чтобы с отвращением посмотреть на Минхо, и Минхо улыбается ей в ответ, пока она снова не отворачивается. Сынмин делает глубокий вдох, ему понадобится нечто большее, чем алкоголь, чтобы увидеть, как его мать выходит замуж за этого мудака. — Ты подружка невесты? — Минхо дразнится, когда Сынмин ведёт его к скамьям. — Хуже, — невозмутимо отвечает Сынмин. — Цветочница. Минхо разражается приступами хихиканья, когда Сынмин оставляет его, чтобы найти своё место. Он раздражён, но в то же время испытывает облегчение оттого, что Минхо рядом с ним. Он не думает, что сможет пережить сегодняшний день без небольшой поддержки. Даже если эта поддержка приходит в виде Минхо, отчаянно пытающегося не смеяться над ним, когда он идёт по проходу, бросая цветы во всех. Свадьба проходит без сучка и задоринки, и после церемонии вечеринка переходит в большой обеденный зал. Сынмин намеренно берёт Минхо за руку и ведёт его к главному столу, где жених и невеста сидят со своей семьёй. Сынмин сидит рядом со своей матерью, и когда он усаживает Минхо рядом с собой, его мать сразу замечает их. — Сынмин, — говорит она, с любопытством рассматривая внешность Минхо. — Это твой друг? Прежде чем Сынмин может представить старшего, Минхо наклоняется и вежливо кланяется ей. — Ли Минхо, — говорит он мягким, как шёлк, голосом и тепло улыбается. Его мать улыбается в ответ, приятно удивлённая, но его отчим, бросает один взгляд на Минхо и хмурится в замешательстве. Как будто он не знает, на что смотрит. Минхо продолжает, ничуть не смутившись. — Поздравляю с вашей свадьбой. — О, спасибо, — краснеет мать Сынмина. — Спасибо, что пришёл. И спасибо, что присматриваешь за Сынмином с тех пор, как мы переехали сюда, для меня было облегчением узнать, что у него есть друг. — Мне очень приятно, — усмехается Минхо и под столом его рука находит руку Сынмина. — Было приятно познакомиться с ним. Мать Сынмина улыбается, совершенно очарованная Минхо. Это немного успокаивает Сынмина. Он держит Минхо за руку под столом на протяжении всех выступлений, разрезания торта и первого танца. Они извиняются через некоторое время после второго танца. Минхо выводит Сынмина на улицу, и Сынмин стонет от облегчения, когда прохладный воздух касается его кожи. В холле было невероятно жарко, и он даже не понял этого, пока не вышел на улицу. Луна в небе освещает сад позади концертного зала. Мощёные дорожки ведут вниз в мини-лабиринт сада, освещённого маленькими синими огоньками, установленными по углам дорожки. Выглядит красиво, и когда Сынмин и Минхо входят, держась за руки, они слышат журчание фонтанов дальше. Огни освещают клумбы и деревья, создавая общее волшебное сияние над садом. Было бы лучше провести свадьбу здесь, снаружи. — Ну, твоя мама прелестна, — комментирует Минхо. Сынмин кивает, и его взгляд возвращается к Минхо. Глупо так думать, но из всего, что есть в саду, Минхо по-прежнему самое прекрасное, что он когда-либо видел. Когда Минхо улыбается, когда он говорит, когда он очаровывает его мать, Сынмин не может дышать. Он такой красивый, что Сынмин хочет оставить его себе, он хочет никогда ни с кем его не делить. Эгоистично ли хотеть, чтобы он принадлежал только ему? — У меня есть кое-что для тебя, — говорит он, и когда Минхо смотрит на него, Сынмин достаёт что-то маленькое из кармана. Он берёт Минхо за руку и надевает ему на безымянный палец серебряное кольцо. Этот жест не предназначен для предложения руки и сердца, но в этот момент Сынмин понимает, что так оно и есть. Он нашёл кольцо неделю назад и подумал, что оно идеально подходит для Минхо. Это даже не обручальное кольцо, а серебряное кольцо, скрученное в форме кошачьей головы с двумя маленькими фальшивыми бриллиантами вместо глаз. Это такое кольцо, которое выбрал бы ребенок, потому что оно блестящее. Но Минхо хихикает, он восхищается кольцом несколько мгновений и поднимает взгляд, чтобы встретиться с Сынмином. — Я согласен. Они целуются в саду, и никто их не видит. — После этого они начинают ссориться. Сначала это смущает Сынмина, всё начинается из ниоткуда. Их обычное поддразнивающее подшучивание превращается во что-то более серьёзное, и он не знает, откуда это взялось. Минхо внезапно становится более чувствительным, сварливым, и даже поцелуи не успокаивают его. Чтобы быть справедливым к Минхо, это происходит двусторонне. Сынмину внезапно приходится иметь дело со своим отчимом, живущим с ними, оставляющим повсюду своё дерьмо, наполняющим дом своим присутствием, и плохое настроение Сынмина срывается на Минхо, когда тот этого не заслуживает. Главное, из-за чего они продолжают ссориться - это работа Минхо. — Взгляни, — говорит Сынмин однажды, бросая кучу брошюр на колени Минхо. Они выбрали парк Анкары для встречи сегодня вечером, и, к счастью, он в основном пуст. — …что это? – Минхо смотрит на них сверху вниз и хмурится — Есть общественный колледж, который принимает людей, которые никогда не заканчивали старшую школу, — говорит Сынмин, садясь и показывая ему каждую брошюру. Множество разных курсов. Плотничное дело, драпировка, сантехника, ручная работа, которая приносит реальные деньги. Законные деньги. — Тебе бы хорошо платили, и не пришлось бы раздеваться. — А что, если мне нравится стриптиз? – Минхо пристально смотрит на него. — Ты сказал, что это не так. — Я никогда этого не говорил! — Ты подразумевал это! — Сынни, мне это не интересно, — Минхо сбрасывает брошюры со своих колен и поворачивается к Сынмину со свирепым взглядом. — И если это потому, что тебе не нравится, когда другие люди видят, как я раздеваюсь, тогда смирись с этим. — Хорошо, — хмурится Сынмин. — Мне не нравится, когда другие люди видят твоё обнажённое тело, разве это так плохо? — Да! — Почему?! — кричит Сынмин. — Ты мой парень! Блять, ты, наверное, даже мой муж! — Потому что это моё тело, и я выбираю, что я хочу с ним делать, — огрызается Минхо. — И если я хочу обвиться вокруг пилона и тереться об него, пока люди суют свои деньги мне в нижнее белье, тогда я могу это делать! — Почему ты вообще начал заниматься стриптизом? — спрашивает Сынмин, и Минхо отворачивается от него. Сынмин хватает его за руку, заставляя снова посмотреть на него. — Отпусти меня! — Как ты пришёл к стриптизу? — требует Сынмин. — Ты кому-то должен деньги? Ты содержишь кого-то? Тебя шантажируют? Что? — Блять, ради всего святого, Сынмин! Я думал, мы договорились не говорить об этом! — Да, ну, а я хочу знать, — хмурится Сынмин. — Я хочу узнать о тебе больше, и как я могу, если я не знаю, почему ты здесь в первую очередь? Я ни хрена не знаю о тебе, особенно о твоей семье. — Это потому, что нет никакой семьи! — Минхо кричит на него. Это настолько шокирует Сынмина, что он, наконец, отпускает руку Минхо. Он замечает маленькие белые отметины на коже Минхо, маленькие отметины от его пальцев, и это напоминает ему о том, как Хёнджин так сильно держал его за плечи, что они покрылись синяками. О боже. — Минхо, я… — Сынни, — Минхо звучит уставшим, измученным. — Просто… остановись. Они долго сидят в тишине. Иногда кто-то пробегает трусцой или проезжает на велосипеде мимо, но никто не задаёт вопросов двум подросткам, сидящим на скамейке в парке и уставившимся в пространство. — Зачем мы это делаем? — тихо спрашивает Минхо. Сынмин качает головой. Он тоже не знает. Минхо сводит его с ума как в хорошем, так и в плохом смысле. Иногда он не может перестать думать о нём, в другие дни он хотел бы понять его, и это расстраивает, что он не понимает. Расстраивает то, что даже сейчас Минхо всё ещё не хочет ему рассказывать. Похоже, Минхо ему не доверяет. — Это из-за меня? — он спрашивает, и ему не нравится, что его собственный голос звучит так слабо. Хрупко. Как будто он развалится на куски, если Минхо отвергнет его. — Я думал, что из-за меня, — признаётся Минхо. Это не помогает ни одному из них. Всё больше и больше Сынмин чувствует пропасть между ними, и если ему нужно было точно определить причину, то это из-за них обоих. Сынмин, слепой и доверчивый, добровольно отдал своё сердце и девственность Минхо, и Минхо сделал то же самое. Но разве Сынмин когда-нибудь приводил Минхо домой, чтобы познакомить с его матерью? Нет, до свадьбы. Минхо когда-нибудь говорил о своей собственной семье? До этого момента, нет. Они на развилке дорог, и один путь требует, чтобы они поговорили. Были более открытыми и честными друг с другом. Этот обещает будущее, в котором у их отношений может быть шанс. Другой путь… Сынмин оцепенел, когда Минхо снял кольцо и вложил его обратно в ладонь Сынмина. Он смотрит вперед, твёрдо и молчаливо, даже после того, как Минхо целует его в щёку и оставляет там одного. — Это занимает несколько недель. Глубоко, глубоко погрязшие в самокопании. Сынмин запирается в своей комнате, пока его мать не начнёт умолять его выйти и что-нибудь съесть. Минхо связывается с ним пять недель спустя с небольшим вопросом: «Мы можем поговорить?». И вопреки каждому горькому голосу в его голове, который ненавидит Минхо, Сынмин соглашается пойти. Он принимает душ, приводит себя в порядок и встречается с Минхо в одном из первых кафе, с которым его познакомил Минхо. Здесь готовят лучший карамельный латте. Минхо хорошо выглядит, одетый в белую толстовку с капюшоном, поверх мешковатый чёрный свитер с v-образным вырезом и черные джинсы. Он выглядит как-то меньше, сидя за столом, и когда он поднимает взгляд и замечает Сынмина, его глаза очаровательно расширяются. Сынмин вроде как напоминает себе, что они расстались, и было бы неуместно подбегать и обнимать его. Сначала они заказывают напитки, чтобы покончить с этим, и после нескольких мгновений очень неловкого молчания Минхо нарушает его первым. — Я… Я хотел тебе сказать, — говорит он, его голос почти слишком тихий. — Потому что я чувствовал, что ты вроде как имеешь право знать. Сынмин сомневается, что он вроде как имеет право что-то знать на данный момент. К настоящему времени они практически разведённая пара. Две отдельные жизни, ни у одного нет кольца на пальце. — Я переезжаю, — говорит Минхо, и Сынмин чувствует себя так, словно старший ударил его в живот. Ему требуется добрая минута, чтобы хотя бы заговорить. — …далеко? Куда? — Пусан, — отвечает Минхо, и Сынмин чувствует, как судьба смеётся над ним. Как какая-то драматическая ирония. Он уехал из Пусана, он оставил там своего лучшего и единственного друга одного, и теперь, не прошло и двух лет, как он здесь. И человек, о котором он заботится больше всего, уезжает… в Пусан. — Почему? Затем Минхо замолкает, и Сынмин делает глубокий вдох. Верно, именно поэтому они и расстались. Потому что Минхо ничего ему не рассказывает. — Ну… — удается ему сказать после минутного раздумья. — Я надеюсь, что Пусан будет хорош для тебя. — Я тоже на это надеюсь, — кивает Минхо. — И я надеюсь… чем бы ты ни хотел заниматься в жизни… ты добьешься успеха. Сынмин вздыхает, и в этот момент это кажется пустым жестом. Одноразовый комментарий, который ничего не значит. Несколько минут они молчат. Ни один из них не знает, что сказать. Затем, как и раньше, Минхо первым нарушает молчание. — Эй. Сынмин поднимает глаза и видит, как Минхо храбро улыбается. — Что бы ни случилось, ты всё равно мой первый. — Парень? — Всё, — говорит ему Минхо. — Первый парень, первый секс… первая любовь. И вот оно. Минхо никогда не говорил ему, что любит его, Сынмин тоже никогда этого не говорил. Их отношения были слишком короткими, и ни один из них не чувствовал, что когда-нибудь наступит подходящее время, но вот оно есть, и Сынмин тоже не может это игнорировать. Где-то между первым днём, когда он встретил Минхо, всего избитого и окровавленного, и сегодняшним, он влюбился в него. И Минхо тоже. У Сынмина пересохло в горле. Его глаза хотят плакать, но он им не позволяет. Это не начало чего-то, это конец. В его сердце зияет огромная рана, и он хочет заткнуть её чем-нибудь, чтобы остановить кровотечение. Чтобы заткнуть огромную дыру, которую оставил там Минхо. — Ты… — начинает он, и его горло сжимается. Минхо терпеливо ждёт, пока Сынмин собирается с силами, чтобы попробовать ещё раз. — Ты… действительно потрясающий. — Я? – брови Минхо поднимаются. Сынмин кивает. — Ни у кого нет шансов против тебя, Минхо. У меня не было, и ни у кого другого никогда не будет. Надеюсь, ты это знаешь. У него такое чувство, что Минхо не осознаёт, насколько он силён. Как опасен. Сынмин должен был знать, что в ту секунду, когда он увидел эти кошачьи глаза, ему наступил пиздец. Любого, кто когда-либо увидит этого мальчика, ждёт тоже самое. Пиздец с большой буквы «П». Он очень надеется, что однажды Минхо найдёт кого-то, кто разобьёт его сердце так же сильно, как тот разбил сердце Сынмина. Минхо уходит из его жизни на следующей неделе. Он оставляет его на Сеульском вокзале с поцелуем в щёку. Его запах остаётся на одежде Сынмина. Он оставляет его стоять там, у железнодорожных ворот, наблюдая, как его фигура исчезает из жизни Сынмина. Так же быстро, как он в неё вошел. — НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ Сынмин убирает последнюю тарелку и прислоняется к раковине. Его пальцы сморщились от воды, а Чонин всё ещё подметает пол. Сегодня он дежурит на закрытии. Это означает, что он должен подождать, пока все остальные уйдут, прежде чем ещё раз проверить ресторан и запереть его. Его взгляд падает на Чонина, милого маленького Чонина с метлой. Другой был несколько отстранённым этим утром, и Сынмин знает, что лучше не спрашивать его сейчас. Всё, что связано с Чонином, он знает, что не стоит давить на это. Чан, очевидно, что-то знает, и если Сынмин не должен знать, то он не будет спрашивать. Он переводит взгляд на главный зал. Хёнджин ставит стулья на стол. Сынмин до сих пор помнит, как встретил его снова. Здесь, в этом ресторане. Он начал на год раньше, чем Хёнджин, и к тому времени, когда появился блондин, Сынмин уже знал секреты этого места. Он посмотрел в глаза Хёнджина и увидел только тьму. Тёплый шоколадный оттенок давно умер и исчез, заменённый чем-то тёмным. Он задаётся вопросом, видит ли Чонин что-то другое. Согревается ли Хёнджин рядом с ним, есть ли эта игривая, почти детская мягкость его глаз, когда он остаётся с ним наедине. Ему интересно, видит ли Хёнджин ту же черноту, когда смотрит на Сынмина. Что-то, что умерло и никогда не вернулось. Что-то, что убило человечность Сынмина. Чёрт возьми, у кого-нибудь из них осталась хоть капля человечности? Сынмин сомневается в этом. Затем хихиканье привлекает его внимание к середине зала, где Джисон держит Минхо на руках и кружит его. Лицо Минхо так красиво освещено, его руки обнимают Джисона за плечи, а улыбка на лице Джисона точно такая же, как раньше у Сынмина. Влюблённая, восхищённая, абсолютно очарованная. Пиздец с большой буквы «П». Минхо рассказывает Джисону все свои секреты? Достаточно ли он доверяет Джисону? Он открылся ему? Вопросы, которые Сынмин никогда не задаёт. Сынмин, теперь тихое и иногда саркастичное присутствие в углу кухни. Сынмин, которого спас Чан, когда его отчим показал себя ещё большим придурком, чем он мог себе представить. После того, как его мать вышла замуж за этого человека, их брак продлился один год. После того, как он переехал, то начал делать вещи, о которых Сынмин сначала и не подозревал. Он потерял работу, пил, тратил деньги его матери. Он всегда был подлым мудаком по отношению к Сынмину, но всё стало ещё хуже. Его мать и новый отчим начали ссориться. Сначала несильно, потом крики в ночи. Затем больше алкоголя, больше криков, пока он не нанёс первый удар. Внезапно это стало похоже на кошмарный сон. Его мать, в тёмных очках дома, настаивала, что её муж никогда этого не хотел, и боже, если Сынмин не умолял её, не пытался увести её от него. Затем произошла та ночь. Та ночь, когда он зашёл слишком далеко, выпил слишком много, так сильно прижал её к стене… Сынмин проснулся и увидел кровь по всему полу, а отчим скрылся без вести. Сынмин умер, когда умерла его мать. И когда Чан разыскал его, год спустя, он устроил встречу Сынмину с его отчимом. Только что связанным и привязанным к столу. А раны Сынмина всё ещё были свежими. Гнев всё ещё был необузданным. Он должен был колебаться, он должен был остановить себя, но этого не произошло. Каждый удар ножа в грудь этого куска дерьма ощущался как рай, хотя не должен был. Потом его вырвало. Серьёзность убийства, которое он только что совершил, внезапно поразила его. Еще больше ужасает осознание того, что ему это понравилось. Что ему очень понравилось лишать жизни человека, который убил его мать. Кусок дерьма, который не заслуживал ходить по земле и дышать ни секундой дольше. У Чана была видеозапись, на которой он это делает. Убивает человека, ответственного за убийство его матери. И именно в этот момент Сынмин понял, что он будет работать на Чана вечно. Мысль об этом была бы ужасающей, если бы Чан также не пообещал платить ему и поселить в хорошей квартире в Пусане. Это был… странный компромисс, но Сынмин каким-то образом сумел найти способ принять его. Затем Минхо вернулся в его жизнь. Затем и Хёнджин. Теперь он здесь, стоит на кухне, смотрит, как Чонин подметает пол, и думает, что счастливого конца здесь не будет. Ни для кого из них. У каждого из них на руках кровь, и было бы ужасно, если бы Сынмин не был уже давно мёртв внутри. — Сынмин? — говорит Феликс, отвлекая внимание Сынмина от его мыслей на блондина, стоящего рядом с ним. — Ты в порядке? Хёнджин встречается с ним взглядом через окно, и на мгновение Сынмину кажется, что он снова видит это тепло. Но через долю секунды оно исчезло, сменившись тем же холодным безразличием, которое он испытывает каждый день с тех пор, как умерла его мать. — Да, — тихо отвечает он. — Я в порядке. Внутри его разума царит тишина. Мёртвая тишина.