Five Stars

Хёнджин раздражён. Это состояние стало перманентным для него на протяжении последней недели. Сначала причиной стала ссора с Чонином, потому что у младшего случился приступ ревности из-за Феликса, а теперь всё из-за того, что Чонин не рядом. Дело не в том, что Хёнджин скучает по нему. Нет. Хёнджин ни по кому не скучает. Даже по тому, кого он считает своей собственностью. Всё дело в мелочах, что в совокупности выводят его из себя. Когда он просыпается утром в холодной постели, когда он переворачивается и его рука касается пустого матраса, а не волос Чонина. Когда завтрак проходит в тишине вместо болтовни младшего о том, что ему приснилось. Когда он работает и заглядывает на кухню, а Чонина там нет. Когда он ложится спать, но аромат шампуня и мягкость волос Яна не касаются носа Хёнджина. Мелкие досадные неудобства, которые накапливаются и делают день довольно дерьмовым. Посыпая соль на рану, Чонин даже не позвонил ему за последние два дня, чего достаточно, чтобы выбесить Хвана. Кем этот маленький щенок себя возомнил? Игнорируя Хёнджина вот так. Особенно после того, как они помирились в морозильнике, теперь они словно вернулись к нулю. Конечно, он не винил одного лишь Чонина во всём. Не следует заблуждаться, Чонин определённо понесёт наказание всей жизни, когда наконец вернётся домой, но у Хёнджина не было проблем с тем, чтобы обвинить в этом и Чана. Если бы он просто заткнул свою пасть по поводу матери Чонина, он бы не ушёл. Ёще кое-что, что выводит Хвана из себя. Мать. Он не понимает, почему Чонина она волнует — к тому же, это Ян был тем, кто отравил её в первую очередь. Оставляя в стороне тот факт, что Чонин полностью проебался в своей единственной работе и отравил свою мать вместо Мун Джэёна, Хёнджин просто не понимает, почему Чонина волнует то, что она умирает. Шок. Содрогание. Ужас. Неизлечимый яд, который должен был кого-то убить, на самом деле кого-то убивает, и Чонин… что? Удивлён? Раскаивается? Если бы эта сука была матерью Хёнджина, он бы ничего не почувствовал, убивая её. Как бы то ни было, он ничего не чувствовал от убийства своего отца. В тот момент выбор был между убить или быть убитым, и Хван никогда не чувствовал ничего, кроме ненависти к гомофобному и абьюзивному мудаку. Но мать Чонина, Хёнджин совершенно уверен, убила бы его, если бы сначала не отправила в психушку. У Джина нет никаких сомнений в том, что убийства животных и всё это дерьмо связано с тем фактом, что у Чонина не было выбора в жизни. Он ничего не контролировал. К тому же, возможно, в нём всегда была какая-то маленькая испорченная часть, но это, вероятно, не проявилось бы, если бы у него были любящие и заботливые родители, которые действительно выполняли свою обязанность С другой стороны, кто в «God`s Menu» может похвастаться родителями, которые действительно делали то, что должны делать родители? То есть, помимо Сынмина, а теперь взгляните на него. Он одинок, зол и у него серьезные mommy issues, и вымещает это на Хёнджине, потому что не может выместить на Минхо. Так почему же Чонин испытывает угрызения совести? Почему он сожалеет о том, что отравил её? Поступил бы он иначе, если бы мог? Позволил бы он ей жить после всего, что она ему сделала? Хван уверен, что если бы Чонин оставил её в живых, Хёнджин бы не дал ей шанса. Ему пришлось бы убить её за то, что она сделала. Хёнджину непривычно не понимать Чонина. Большую часть времени младшего довольно легко прочесть. Помогает то, что он экспрессивен и носит сердце на рукаве, но даже когда Ян делает что-то и сам не понимает причину, Хёнджин понимает. Но на этот раз… в эти моменты, когда он испытывает эмоции, которым старший не может сопереживать, это выводит его из себя, потому что это часть Чонина, до которой Хёнджин не может дотянуться. Не может овладеть. Чонин с его эмпатией, его чувствами, его раскаянием из-за женщины, которая этого не заслуживает. На третий день Хван просыпается от трезвонящего телефона на прикроватной тумбочке. Он стонет и перекатывается на кровати на сторону Чонина. Едва уловимый запах шампуня младшего приносит лишь небольшое облегчение, когда рука Хёнджина тянется, пока он не находит телефон. Он тащит его с собой под одеяла, отвечает на звонок и натягивает одеяло на голову. — Какого хуя тебе надо? — Ты всегда так отвечаешь на телефонные звонки? — в голосе Чанбин звучит лёгкое удивление. Хёнджин приоткрывает глаз, чтобы проверить время. — Сейчас 5:30 утра, кретин, — отвечает он. — Чего ты хочешь? — Нам нужно решить ситуацию с Мун Джэёном, — говорит Чанбин. — Лучше раньше, чем позже. Прискорбно, что… Йенни не отравил его, когда у него была идеальная возможность. Это был наш единственный шанс убрать его в одиночку. Хёнджин трёт лицо и переворачивается на спину. Мун Джэён не из тех, кого легко заполучить, это правда. Лидер банды, доминирующий в пусанском андеграунде вот уже три поколения, Мун Джэён – это тихая сила, которую следует опасаться. У него легион преданных ему людей, он управляет несколькими заведениями по всей Корее и даже за рубежом. Он – бьющееся сердце андеграунда, а «Wolgang Pa» – не та группа, с которой можно проебаться. У него есть связи повсюду, как в бизнесе, так и в политике. Он сильный претендент на пост следующего президента из-за того, что у него много старых связей. У него, безусловно, больше прав, чем у отца Чана, и дело в том, что факт о его положении в банде на самом деле не является общеизвестным. Большая часть населения понятия не имеет, что он является главным организатором секс-торговли, детского рабства и некоторых исчезновений по всей стране. Он скрывается лучше, чем отец Чана когда-либо мог. Отсюда необходимость отравить его. Из всех людей Чонин должен был упустить именно его, ну конечно. — У меня есть идея, — продолжает Чанбин. — Мун Джэён неприкасаем, но мы могли бы добраться до него с более низкой ступени. Хёнджину требуется всего секунда, чтобы соединить точки. — Чон Уён. — Бинго. Хёнджину очевидно, что если и существовал способ добраться до Мун Джэёна, то только через Уёна. У Муна трое детей. Старшему, Мун Джэсону, под сорок, он точная копия своего отца, но в десять раз более безжалостный. Средняя, дочь, которой чуть за 30, Мун Джиён ещё хуже, чем её брат. В бизнесе она известна как ледяная королева. Но младший, Чон Уён, сын одной из его любовниц и, следовательно, незаконнорожденный. Никто не воспринимает его всерьёз. Называют сыном шлюхи и обращаются с ним соответственно. Единственное, что мешает ему быть полностью проигнорированным, — это сам Джэён. Джэён, который души в младшем сыне не чает, но никогда не считал его наследником. Просто сын, которого Мун мог избаловать, не беспокоясь о том, что он станет слишком нежным, для управления «Wolgang Pa». Другим его детям не так повезло, и поскольку между ними и Уёном разница в возрасте по меньшей мере в десять лет, они возмущены всем тем вниманием, что получал младший. Хёнджин никогда ранее не встречал Уёна, но ему и не нужно было. Даже на расстоянии он мог сделать вывод, что жизнь парня продлится до тех пор, пока дышит его отец. В ту же секунду, как умрёт Мун старший, Джэсон и Джиён убьют его — если другие участники «Wolgang Pa» не доберутся до него первыми. — Напряжённость внутри «Wolgang Pa» накаляется. Сейчас, когда Мун Джэён стареет, его последователи начинают становиться на сторону двух его старших детей, оба из которых были бы плохой новостью для нас, учитывая, как они строги на территории Пусана. — Но ты думаешь, мы могли бы использовать Уёна, если бы двое его старших не мешались, — предполагает Хёнджин, и даже он должен признать, что Чанбин прав. Поскольку Пусаном правит «Wolgang Pa», «Gods Menu» легко сходит с рук большая часть того, что они делают, но Мун Джэён нацелен стать следующим президентом, а это значит, что если он уже знает о «God`s Menu», он может свергнуть их, чтобы поднять свой собственный имидж. К тому же, он угроза для отца Чана. — Какого чёрта мы пытались отравить Муна, если знаем, что его дети будут хуже, чем он сам? — Хёнджин хмурится. — Чан предположил, что если Мун начнёт болеть, его дети будут совершать ошибки. Это вызовет переполох в банде, потому что есть сторонники Джэсона и сторонники Джиён. В хаосе убить их обоих должно было быть легко. Но теперь, когда этот вариант снят со счетов, мы должны попытаться убрать всех троих сразу. — Для этого мы используем Уёна, — кивает Хёнджин, делая глубокий вдох. — Я надеюсь, у тебя есть план. — У Чана есть. Из-за междоусобиц Мун Джэён изо всех сил пытается удержать банду от развала. Он отвлечён. В банде много людей, которые хотят видеть Уёна наследником, потому что им проще манипулировать. Нам выгодно, если манипулировать Уёном будем мы, не они. — Другими словами, вы хотите убрать Мун Джэёна, Джэсона и Джиён, поместив вместо них бастарда, — Хёнджин потирает бровь. — И в процессе устранить всех оставшихся сторонников Мунов. — Подходящая работа для вас с Ханом, — говорит Чанбин с некоторой гордостью. — Особенно для тебя, ты просто достаточно сумасшедший, чтобы сделать это. — Блять да, мне скучно, подгони работу, — почти скулит Хёнджин. Он все ещё раздражён, и сломать что-то голыми руками, на самом деле, могло бы пойти на пользу. — Хорошо, — вздыхает Чанбин. — И, кстати, в следующий раз, когда вы с Йенни потрахаетесь в морозильнике и оставите сперму с кровью на полу, я заставлю тебя убрать это языком. Считай этот ранний звонок моей небольшой расплатой. Хёнджин завершает звонок и отбрасывает телефон. Он сворачивается калачиком под одеялом и поворачивается, чтобы зарыться носом в подушку Чонина. Чанбин может пойти нахуй, но… это может быть интересно. Расправиться с лидером банды? Хван слышал о более глупых способах смерти. — Некоторым людям повезло родиться в нужной семье. Родиться именно там, где им всегда было предназначено место. Чон Уён не был одним из тех людей. Находящийся под защитой младший сын банды жил в пентхаусе «Gichang Apartment Suite Building». Изо дня в день перед дверью стояла группа охранников, но настоящий телохранитель жил с ним в пентхаусе. Настоящий телохранитель в данный момент наполнял ведро ледяной водой и задавался вопросом о своем жизненном выборе. — Добро пожаловать на мой канал, — говорит Уён, его красивое лицо полностью на виду у камеры, когда он стоит в пижаме и сияет улыбкой. У него светлая прядь с левой стороны длинной челки, чёрные волосы шелковистые и чистые. Совсем не тот образ, который мог бы быть у сына мафиози. Чхве Сан качает головой. Когда Уён проснулся и предложил им заняться этим челленджем, Сан пытался отговорить его от этого. Честно, пытался. Уён печально известен своими глупыми идеями, а эта не только глупа, но и реализована. Айс бакет челлендж закончился много лет назад, но Уён всё ещё просыпается, настаивая на его проведении. — Я собираюсь сделать огромное пожертвование на общее дело, — обещает Уён, пока Сан проверяет наличие льда в ведёрке. — Если кто-нибудь из вас последует за мной и сделает пожертвование, просто помните, что вы спасаете чью-то жизнь, и вы должны гордиться собой за то, что вы порядочный человек. Сану приходится сдерживаться, чтобы не фыркнуть. Порядочный человек. Сказал младший сын самого опасного монстра в Южной Корее. Быть личным телохранителем Чон Уёна для Сана не просто работа, это стиль жизни. В конце концов, Сан вырос вместе с ним, он был единственным человеком в мире, который знал, как Уён ведет себя и как справляться с его причудами. Уён был склонен потакать своим прихотям, следовать тенденциям и делать всё, что ему заблагорассудится, и именно Сан очень рано понял, что ему придется защищать парня. Итак, он тренировался, брал уроки самообороны и борьбы, он научился обращаться с оружием, он научился водить машину. Все потому, что он понимал, что если кто-то не будет присматривать за Уёном, то его собственные брат и сестра окажут миру услугу и убьют его до того, как Уёну исполнится двадцать. Благо, Мун Джэён любит своего младшего сына. Парень был бы уже мертв, если бы тот не любил. Но поскольку Уён никогда не считался наследником, он, по сути, просто ребёнок с папиными деньгами. У него есть свобода поступать так, как только пожелает… до тех пор пока папочка жив. И Сан… ну, когда он вступил на должность в качестве личного телохранителя Уёна, он не представлял, что однажды выльет ведро льда ему на голову, но и это не самая странная вещь, которую ему когда-либо приходилось делать, чтобы Уён был счастлив. Благодаря этим проклятым аккаунтам на ютубе и твиче, которые у него есть, Чон делает много странного дерьма для своих подписчиков. Основная работа Сана – просто следить за тем, чтобы Уёна не убили в процессе. — Ладненько, Сан, ты готов? — спрашивает Уён, направляясь в угол своей огромной душевой кабины. Конечно, всё ещё в кадре камеры. Сан поднимает ведро и послушно идёт к нему. Уён приседает, чтобы облегчить работу, а Сан морщится. — Ты уверен насчет этого? — спрашивает он. — Ты мог бы просто сделать пожертвование, не замораживая себя. — Нет, речь идёт о преданности делу, — настаивает Уён с надутыми губами, которые поражают Сана прямо в сердце. Чёрт бы его побрал. — И развлечение для моих зрителей, которые, надеюсь, пойдут по моим стопам и пожертвуют на что-нибудь хорошее. Сказал младший сын банды. Сан вынужден покачать головой. Но камера работает, и Уён, вероятно, все равно собирается отредактировать эту часть позже. Уён поднимает на него тёмные глаза, с надутыми губами, и Сан не может устоять. Никогда не мог. Говорить «нет» Уёну, особенно когда он так выглядит, не было одной из сильных сторон Сана. — Отлично, — вздыхает он и поправляет ведро в своих руках. — Обратный отсчёт от пяти. — Пять, четыре, три… — Уён считает, сворачиваясь в маленький комочек в ожидании воды. Сан обливает его водой, прежде чем счет дойдёт до двух, и Уён визжит. Вода, лёд и всё остальное попадает ему на голову, стекает по плечам, обливая его, и Сан подпрыгивает, когда ледяная вода попадает ему на пальцы ног. Уён встает, дрожа, но счастливый. Его широкая улыбка поворачивается к камере, и он едва успевает поднять большой палец вверх. — Спасибо! — говорит он. — Обязательно поставьте лайк, подпишитесь и сделайте пожертвование! Сан ставит ведро с усталым вздохом. Он поворачивается к Уёну, и не в силах сопротивляться, раскрывает объятия. — Иди сюда. Уён немедленно вцепляется в него, и он чертовски замёрзший. Так сильно дрожит, но всё ещё хихикает, прижимаясь к Сану и промокая его водой. Уён, вероятно, позже отредактирует и эту часть. — Я люблю тебя, — заикается Уён сквозь стучащие зубы. Сан ничего не может с собой поделать. Слишком слаб, когда дело касается Уёна. Прижимается лёгким поцелуем к ледяному участку кожи, который находит между плечом и шеей Уёна. Чувствует, как младший дрожит, и обнимает его крепче. Если бы на нём была куртка, он бы уже завернул в нее Чона. Именно в этот момент телефоны обоих зазвонили. Уён всё ещё дрожит, когда Сан отстраняется от него и направляется к тумбе, чтобы взять их. Передает телефон Уёну и отвечает на свой. — Чхве Сан. — Приятно наконец-то связаться с тобой, мистер Чхве. Я много слышал о тебе. Сан хмурится. Он не узнает голос, и когда проверяет экран, номер отображается как неизвестный. Он снова прикладывает телефон к уху и выключает камеру, прежде чем выскользнуть из ванной, чтобы поговорить наедине. — Кто это? — Мы еще не имели удовольствия встретиться, — отвечает голос. — Меня зовут Бан Чан. Сан замирает. Он не встречался с Чаном, но знает это имя, ему знакомо и лицо. Недавно во всех газетах писали о помолвке, и работа Сана – знать о потенциальных угрозах Уёну. Чан – одна из них. Сын жадного до власти человека, которому предстоит стать следующим президентом – если предположить, что Мун Джэён не найдет способ избавиться от него первым. — Что я могу для вас сделать? — Сан прислоняется к стене, пока мурлычет ответ. — Я уверен, что мне не нужно объяснять ситуацию, происходящую между «Wolgang Pa» и моим отцом прямо сейчас. Не говоря уже о Мун Джэёне, как охранник Уёна, я уверен, что вы уже хорошо проинформированы, поэтому позвольте мне перейти к сути: я могу помочь вам. — Помочь мне? Зачем мне нужна помощь? — фыркает Сан. — Тебе, может, и нет, но твоему мальчику определенно нужна, — щебечет Чан, на вкус Сана, чересчур радостно. — Ты знаешь о междоусобицах и знаешь, что в секунду после смерти дорогого папочки голова твоего мальчика будет первой на плахе. Сан смотрит вперёд, на апартаменты. Он думал об этом раньше, думал об этом годами. Снова и снова в его голове прокручивается мысль о том, насколько шатко положение Уёна. Если бы это зависело от него, он бы вывез младшего из страны много лет назад. Он бы спрятал его под другим именем, изменил его внешность, спрятал его от банды, от брата с сестрой и даже отца, но Мун Джэён этого не допустит. Он просто души не чает в своём младшем, его совсем не волнует, что в ту секунду, как он умрёт, Уён останется лишь историей. — Что ты предлагаешь? — спрашивает он немного дрожащим голосом, когда слышит, как в ванной льётся вода. Уён, должно быть, согревается. — Ты чертовски хорошо знаешь, что Уён не выживет, когда папочка умрёт, и ты знаешь, что папочка также не позволит ему сбежать, — напоминает ему Чан. — Единственный способ, которым он может выйти из этого живым – если у него будет помощь. Много помощи. Как снаружи, так и внутри, есть члены «Wolgang Pa,» которые предпочли бы его на троне, и есть люди снаружи – такие, как я, – которые тоже хотели бы видеть его там. — Уён бы этого не хотел, — Сан закрывает глаза. — Это единственный способ выжить для него, и ты это знаешь, — говорит Чан, возвращая его в реальность. — То, чего он хочет, не имеет значения, он выживет. Он будет жив. Разве это не то, чего ты хочешь? Больше, чем кто-либо может представить, – это единственное, чего хочет Сан. — Вы предлагаете свою помощь в назначении его новым главой «Wolgang Pa», — тихо резюмирует Сан. — Вы хотя бы понимаете, что говорите о смерти трёх самых влиятельных людей в Пусане? Если бы они только услышали этот разговор… — Но они этого не узнают, потому что ты лично заинтересован в сохранении жизни Уёна, и ты не хуже меня знаешь, что это единственный способ добиться успеха, — вмешивается Чан, он всё ещё звучит слишком счастливым, чтобы ему можно было доверять. Сан слышит, как Уён напевает, и чувствует, как что-то болит у него в груди. Он сделает всё, что угодно. — В чём ваша выгода? — спрашивает он, всё ещё слишком настороженный, чтобы воспринимать всерьёз всё, что говорит этот парень. — Ты не настолько глуп, чтобы купиться на мои слова про предпочтительность Чон Уёна на троне «Wolgang Pa», потому что это упростит ситуацию в Пусане, поэтому я скажу тебе правду: даже когда твой мальчик будет на троне, люди не перестанут пытаться его убить. Я хочу помочь, также я хочу, чтобы моя рука была на троне. Вместе мы могли бы многое сделать. Сын будущего президента Кореи, Сан обдумывает это и медленно кивает. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Встреться с двумя людьми, которых я к тебе пришлю, — говорит Чан. — Я пока не могу встретиться с тобой лично, Сан, но они тебе помогут. Просто будь готов, когда ты им понадобишься. Сан всегда готов, это половина причины, по которой Уён все еще жив. — Имена? — Хан Джисон и Хван Хёнджин. Пришлю тебе геолокацию позже. Было приятно поговорить с тобой, Сан. Сан чувствует, как тревога пронзает его грудь, неужели это действительно произойдет? Он знает, что это должно произойти, если они будут ждать, пока Джэён умрёт, Уён последует за ним в течение нескольких часов. Он не может рисковать, независимо от того, как сильно Уён на самом деле любит своего отца. — Мне тоже было приятно поговорить с вами, мистер Бан. — Зови меня Чан. Скоро увидимся. Сан завершает звонок и делает глубокий вдох. У него немного кружится голова, а ноги всё ещё мёрзнут после ледяного испытания, но сейчас это самое далекое, что есть у него в голове. Возможно ли вообще сделать то, что предложил Чан? Сан не уверен, но он слишком хорошо знает, что если он ничего не предпримет, Уён все равно что мёртв. Дверь ванной открывается, и Сан, подняв глаза, видит Уёна, голого Уёна, прислонившегося к двери с той самой надутой губой, перед которой Сан не может устоять. — Пойдём погреемся, — говорит он почти жалобно. Он протягивает руку. — Душ приятный и горячий. Господи, помоги ему, Сан – слабый, безвольный человек. — — Ты можешь скучать по нему, ты знаешь. Хёнджин отрывает взгляд от кухонного окна, где он задержался, и встречается взглядом с Феликсом. Он хмурится и отодвигается от окна, чтобы взять посуду, которую Сынмин расставил для посетителей. — Не понимаю, о чём ты говоришь, — отвечает Хван, уходя, чтобы отнести блюда к третьему столику. Там есть девочка-подросток, которая не перестает яростно краснеть каждый раз, когда Хёнджин приближается к её столику. Её парень открыто ненавидит его, и Хёнджину на это наплевать. В любом случае, это они поедают мышцы чьей-то задницы. Он возвращается к кухонному окну и стонет, когда видит Феликса, ожидающего его там. — Ты скучаешь по Йенни, — говорит Феликс. — Признай это. — У тебя что, нет работы? — Хёнджин отвечает приподнятой бровью. — Если Минхо увидит, что ты расслабляешься, я не буду спасать тебя от него. Феликс надувает губы, и это сработало бы с кем угодно, кроме Хёнджина. Хёнджин, который каким-то образом всегда был невосприимчив к Феликсу и его надутым губам. Но вот что касается Чонина… Хёнджин выбрасывает навязчивую мысль из головы и хватает следующие тарелки, прежде чем Сынмин успевает их поставить. — Пятый столик, — говорит Сынмин, и Хёнджин слишком счастлив, чтобы неторопливо удалиться. Пожилая пара за пятым столиком занята спором о своём браке. Она хочет попробовать что-то новое в спальне, он не понимает, зачем им вообще заниматься сексом. Хёнджин возвращается и свирепо смотрит, когда видит, что Феликс все еще стоит там. Ради всего святого. — Я не скучаю по Йенни, — объявляет он, подходя к окну. — Отвали, Феликс. — Ты продолжаешь заглядывать на кухню и свирепо смотреть, когда видишь, что его там нет. Ты пребываешь в дерьмовом настроении с тех пор, как он уехал в Сеул с Чаном, — настойчиво указывает Феликс. — Признайся, ты скучаешь по нему. — Единственное, что я собираюсь признать, это то, что я мечтаю о том дне, когда смогу сломать тебе руку, — хладнокровно парирует Хёнджин. — Не лезь не в своё дело. — Ты меня не напугаешь, — парирует Феликс, и это полностью раздражает Хёнджина, потому что это правда. Он пугает многих людей, но не Феликса. Точно так же, как Хван невосприимчив к надуванию губ и мольбам Феликса, Феликс невосприимчив к нему, когда он запугивает. Отчасти потому, что они оба знают, что Хёнджин не настолько глуп, чтобы тронуть Феликса пальцем, когда Чан и Чанбин — последствия. — Я понимаю, что ты пугающий, но вдобавок ко всему у тебя не должен быть эмоциональный запор, — продолжает Феликс, совершенно не смущенный взглядом Хёнджина. — Очевидно, что Йенни любит тебя, почему ты не признаешь, что скучаешь по нему, и именно поэтому ты был таким мудаком последние несколько дней? Хёнджин поворачивается к нему лицом должным образом. — Ну, если мы собираемся говорить правду, почему бы тебе просто не признать, что ты жаждешь и хочешь, чтобы Чанбин прижал тебя к кухонной стойке и трахал до тех пор, пока ты не сможешь ходить? Феликс – единственный человек, которого когда-либо знал Хёнджин, обладающий способностью краснеть так, как краснеет он. Это доходит до его ушей. — Я… — Именно, — огрызается Хёнджин. — Заткнись и оставь меня в покое. Именно в этот момент открывается задняя дверь и появляется Джисон. Феликс быстро возвращается за свой стол, а Джисон подходит к окну и кивает Хёнджину. — Готов идти? Хёнджин кивает, и когда Минхо поднимает взгляд и отмахивается от них, Хёнджин следует за Джисоном через кухню и выходит через заднюю дверь. Он чувствует взгляд Феликса на своем затылке всю дорогу, пока выходит. — Хёнджин никогда не был хорош в планировании всего. Его отец действовал полностью импульсивно, Чонин был импульсивен, почти все, что он делает, является результатом того, что он чувствует в то время. Сынмин думает. По мнению Хёнджина, он слишком много думает. Вот почему он ко всему остро относится, особенно к тому факту, что Хёнджин не такой несчастный, как он. Феликс тоже слишком много думает, это то, что дает ему смелости совать свой нос в дела всех остальных, как он это делает. Чонин…Чонин тоже мыслитель. Но не такой, как они. Хёнджин заметил, что беспокойство Чонина достигает пика, когда он слишком много думает, и когда это происходит, он замолкает. Его разум, словно защищая его, полностью отключается, и он превращается в зомби. В состоянии зомби Чонин точно такой же, как Хёнджин. Он реактивный, он делает все импульсивно. Похороны Уджина заживо были импульсивной реакцией, и за этим не было никакой мысли. К тому времени Чонина уже был далеко не в сознании. Чанбин и Джисон, к сожалению, полностью сосредоточены на планировании, что и делает эту встречу с Чхве Саном такой чертовски скучной. Хёнджин потягивает латте, к которому не притрагивался с тех пор, как Джисон заказал его у него, и он слушает план лишь наполовину. Он правильно предполагает, что это во многом связано с организацией переворота внутри «Wolgang Pa» и использованием имеющейся у них внутренней информации для нанесения удара по трём крупнейшим угрозам в подходящий момент. Скучно. Единственная причина, по которой Хёнджин вообще здесь, это то, что Сан, как и все остальные в «Wolgang Pa», нервный ублюдок, и ему нужно видеть их лица, чтобы хотя бы доверять. — Это список имен, которые, как мы знаем, более лояльны к Уёну, — объясняет Джисон, передавая записку Сану. Они встретились с ним наедине, им пришлось. Уён не может быть частью этого, он слишком близок к своему отцу, и если кто-то из его братьев и сестер заподозрит переворот, они убьют его, независимо от того, что говорит их отец. — Я не удивлен. Большинство парней здесь думают, что Уёном легко манипулировать, и они не ошибаются, — Сан просматривает список и хмыкает. — Ты не хуже нас знаешь, что Уён не готов взять на себя управление «Wolgang Pa». Но если за его спиной будут нужные люди, он не только воздержится от принятия глупых решений, но и останется в живых, — Джисон кивает. — Нужные люди. Например, такие люди, как Банг Чан? — кривая улыбка появляется на симпатичном лице Сана. — Он лучше, чем жадные ублюдки из «Wolgang Pa», — указывает Джисон. — И как только его отец станет президентом – а он станет – он будет в лучшем положении, чтобы помочь Уёну. Это партнёрство сохранит ему жизнь и счастье. Хёнджин сканирует лицо Сана и видит его ясно как день. Сану насрать на то, чем станет «Wolgang Pa» в будущем, его главный и единственный приоритет – сохранить жизнь Чон Уёну. Если это означает, что позже бандой будет править Чан, ему все равно. — Мун Джэён собирается вернуться в Пусан завтра вечером, — тихо говорит Сан, как будто боится, что кто-то ещё в кафе может их подслушать. На это нет никаких шансов, в кафе так шумно, что и Хёнджину, и Джисону приходится наклоняться, чтобы расслышать его как следует. — Его будет сопровождать старший сын и самый надежный охранник, но водителя можно подкупить, — спокойно объясняет Сан. — Дочь, Джиён, должна встретить их в доках ровно в 6 вечера. Она будет со своей охраной и личным помощником. Уён должен встретиться со всеми ними, когда они будут провожать Джэёна домой. Там члены «Wolgang Pa» собираются встретиться, чтобы обсудить планы на следующий квартал. — Ты уверен в этом? — Джисон кивает. — Абсолютно, — заверяет его Сан. — Каждая деталь тщательно спланирована и доведена до сведения охраны вовлечённых людей. Единственный незакреплённый конец в этом плане – водитель. — И доки, — указывает Хёнджин с мрачной усмешкой. — Район без наблюдения, чтобы засечь возвращение Мун Джэёна, но также слишком открытый район для какой-либо безопасности. — Безопасность – это их охранники, — поправляет его Сан с язвительным взглядом. — Не стоит их недооценивать. — Не недооценивай меня, — отвечает Хёнджин с той же тошнотворно милой улыбкой, приклеенной к его лицу. Он знает, как выглядит. Он выглядит абсолютным психопатом, и одного взгляда на лицо Сана достаточно, чтобы у него по спине пробежал знакомый трепет. О да. Это то, чего ему не хватало. — Завтра вечером я подключу людей со своей стороны, — обещает Джисон. — Твоя задача – не впутывать в это Уёна. Позаботься о его безопасности, собери сторонников, но не говори им, что происходит, пока всё не закончится. Когда эти трое умрут, всё рухнет, и Уён должен быть в нужном месте в нужное время. — Я приведу его туда, — говорит Сан, но он всё ещё выглядит немного встревоженным. Джисон быстро подхватывает это и склоняется к делу. — Ты не можешь подходить к этому вполсилы, Сан. Сейчас или никогда. Ты собираешься защищать его или у тебя все еще есть сомнения, потому что, если у тебя есть сомнения, мы можем с таким же успехом дождаться смерти Джэёна, который заберёт Уёна с собой. — Нет, я в деле, — быстро и немного отчаянно отвечает Сан. — Да. Я просто… это огромный риск. — Огромный риск означает огромную отдачу, — улыбается Хёнджин. — Предоставьте грязную работу мне. — Восемь дней. Прошло восемь дней, а этот маленький засранец всё ещё не связался с ним. Хёнджин позвонил ему прошлой ночью, когда вернулся домой. Он позвонил ему перед тем, как лечь спать, и попытался позвонить снова утром. Ответа нет. Нет даже сообщения. Такое ощущение, что он покинул гребаную планету, и Хёнджин этому не рад. Одно дело, когда Ян Чонин совершенно вне себя и каким-то образом оплакивает мать, которую он отравил, но совсем другое, когда он вот так игнорирует Хёнджина. Хёнджин игнорирует звонок от Джисона и набирает новое сообщение для Чонина. 9:47: Игнорируй меня на свой страх и риск, Йенни. Это не помогает снизить его раздражение, поэтому он набирает еще одно. 9:48: Ответь, маленький засранец. Джисон пытается дозвониться до него снова и Хван с разочарованным ворчанием отклоняет звонок. Он думал, что они наладили отношения, они уладили дела в том морозильнике, и действительно, прямо перед тем, как Чонин улетел в Сеул с Чаном, он тепло относился к Хёнджину. Он прижимался к нему по ночам, цеплялся за него, пока Хёнджин трахал его до полусмерти у стены, в душе, в коридоре, на кровати, у окна, везде, где только можно подумать. Он плакал. Он укусил Хёнджина за плечо, цеплялся так, как мог только Чонин. И у него хватило наглости оставить свой запах повсюду, прежде чем он съебал в Сеул без Хёнджина. Теперь игнорирует его, и Хёнджин ненавидит это, не зная причину. Он так расстроен из-за своей матери? Чертовски жаль, что именно он отравил ее в первую очередь. Его мать была монстром, почему он грустит из-за ее смерти? Номер Джисона появляется снова, и Хёнджин нажимает пальцем на кнопку отклонения звонка, прежде чем отправить Чонину другое сообщение. 9:50: ОТВЕТЬ МНЕ Он хочет в отчаянии выбросить свой телефон, но что, если Чонин ответит? Что, если он позвонит? Хёнджин давно не был так расстроен. Его пальцы чешутся что-нибудь сломать, голос умирает от желания наорать на кого-нибудь. Он хочет причинить кому-то боль, хочет контролировать что-то, поскольку он не может контролировать Ян, блять, Чонина. Джисон звонит снова, и Хёнджин рычит, когда наконец отвечает, и кричит в трубку. — ЧТО?! — Не чтокай, блять, на меня, обмудок! У нас есть дерьмо, которое мы должны сделать сегодня, — Джисон кричит в ответ. Хёнджин стонет и ходит взад-вперёд по своей комнате. Он беспокойный, чувствует, как накопившаяся энергия и ярость бурлят в нём без выхода. Раньше Чонин был его отдушиной. Выбивать жизнь из Чонина, видеть слезы, застилающие его глаза, чувствовать, как другой цепляется за него, доставило Хёнджину больший кайф, чем что-либо еще, что когда-либо испытывал. Будь он проклят, если уступит кому-то вроде Чана, и какого черта Чонин просто не позволил ему поехать с ним в Сеул? Хёнджин мог бы отговорить Чонина от этого, он мог бы помочь ему очнуться, заставить понять, какой он грёбаный дурак, раз грустит о своей матери. Тупые, безмозглые дебилы. Вот кто они такие. Чонин за то, что грустный, Чан за то, что даже потворствует этому. — Дай мне свернуть шею, Хан, — рычит он в свой телефон. — Дай мне что-нибудь, чем можно пырнуть. — Хёнджин, мне нужна твоя стабильность сегодня, — огрызается Джисон. — Не облажайся с этим. — Я уравновешен, я чист. Мне просто нужно что-то сделать, я чертовски нервничаю без дела в ожидании, — Хван смотрит в стену. Наступает момент молчания, и Хёнджин знает причину. Чанбин, Чан и Джисон большую часть времени здравомыслящие люди. Они те, кто все планирует, кто заранее понимает, как и что они собираются делать. Мыслители, многие из них – мыслители. Но Хёнджин, он совсем не такой, и им требуется некоторое время, чтобы не только вспомнить этот факт, но и попытаться приспособиться к нему. Он может быть неуправляем, но он полезен на их стороне, и все они это знают. — Ты заменишь водителя, который заберёт Джэёна из аэропорта, — говорит ему Джисон. — Джэён доверяет «Wolgang Pa» настолько, что он не собирается ни в чем сомневаться, если увидит твоё лицо и не узнает тебя. Затем тебе придётся забрать его сына из ближайшего отеля, прежде чем отвезти их в доки. Убери обоих и их охрану, прежде чем доберёшься до доков, мы заправили заднюю часть машины усыпляющим газом, чтобы облегчить задачу, просто убедись, что окно между задней и передней частями закрыто, чтобы тебя тоже не вырубило. Достаточно просто. Хёнджину сказали не недооценивать Мунов и охрану, но, конечно, у него достаточно желания умереть, чтобы он полностью проигнорировал предупреждение. Он не лгал, когда говорил Сану не недооценивать его. Особенно сейчас, когда он так расстроен и жаждет хорошего убийства, это как раз то, что ему нужно. — Я пришлю тебе подробности, и Хёнджин? — Мм? — Не перегибай палку. Просто убей их как можно быстрее и встретимся в доках. Я буду там после того, как уберу Джиён и её охрану. Как только мы встретимся, Сан возьмет всё на себя, чтобы выдвинуть Уёна главой, прежде чем кто-нибудь узнает о перевороте. Это план. Не такой надёжный, как их предыдущие планы, но Хёнджину было насрать на планы. Для него это просто звучит забавно. Как прекрасное отвлечение от этого беспокойного разочарования, которое нарастало на прошлой неделе, усугубляемого тем, что у Чонина хватает наглости игнорировать его. О, какое наказание постигнет этого мальчика, когда он вернётся. Хёнджин заканчивает разговор и игнорирует следующее сообщение от Джисона. В нём просто детали того, где ему нужно быть и во сколько. Что надеть, куда пойти и т.д. Скучно. Он открывает свои сообщения и сердито смотрит, когда не видит новых уведомлений. Чонин даже не читал его предыдущие сообщения. 10:03: Каждую секунду, когда ты игнорируешь меня, ты делаешь себе только хуже, Йенни. 10:03: Я не буду сдерживаться. Он выходит из чата Чонина и на секунду задумывается об этом, прежде чем найти знакомое имя в своих контактах и отправить новое сообщение. ХД: Что ты делаешь сегодня вечером? СМ: ? ХД: Пойдём со мной. — Хёнджин надвигает водительскую кепку на глаза, прислоняясь к машине. BMW, полностью бронированный, пуленепробиваемый, пахнет свежей кожей и окрашен в глубокий темно-серый цвет. Рядом с ним Сынмин неловко ерзает в своем костюме и оглядывается. Им было сказано подождать Джэёна за пределами аэропорта, и на самом деле не потребовалось много уговоров, чтобы уговорить Сынмина поехать с ним. — Почему я согласился на это? — бормочет Сынмин, теребя галстук. — Потому что тебе так же скучно, как и мне, — напоминает ему Хёнджин с легкой ухмылкой. — Давай. В память о старых временах, это будет весело. — Я не помню, чтобы мы убивали кканпэ, когда были детьми, — шипит Сынмин так тихо, как только может. Вдалеке Хёнджин замечает Мун Джэёна в сопровождении его охраны, когда они выходят из аэропорта. Он подталкивает локтём Сынмина, который идёт открывать для них двери. Оба кланяются, когда приближаются Мун Джэён и его охрана. Джэён полностью игнорирует их и запрыгивает в машину, но охранник, высокий мужчина в черном костюме от Армани, вооружённый, лысый и мускулистый, подозрительно смотрит на Хёнджина. — Что случилось с прежним водителем? — он спрашивает. Хёнджин поднимает голову и встречается с ним взглядом. — Словил передоз героина, сэр, — отвечает он, не сбиваясь с ритма. — Оказывается, он немного переборщил с выпивкой до этого. Охранник закатывает глаза. — Блядское саке, — бормочет он, забираясь в машину. — Предупреждал этого ебанного придурка, чтобы он полегче относился к этому дерьму. Как только они входят, Сынмин закрывает дверь и поворачивается к Хёнджину. Он выглядит встревоженным, но Хёнджин положительно возбужден. Ему нравится этот момент, волнение перед убийством. Как будто он засунул палец в электрическую розетку, и каждый нерв напряжен. Едва может усидеть на месте, когда они с Сынмином забираются на переднее сиденье и он выезжает с парковки. Через окно между передней и задней частью они могут слышать, как Джэён разговаривает по телефону. Ни один из них не обращает внимания, когда Хёнджин направляется к отелю Джэсона. На пассажирском сиденье Сынмин выглядит спокойным, его взгляд устремлен вперёд, руки спокойно лежат на коленях. Это еще одна причина, по которой Хёнджин позвал его. Неважно, насколько Сынмин не в своей тарелке или нервничает, он хорошо умеет притворяться, что это не так. Мун Джэсон со своей охраной ждёт снаружи отеля, когда Хёнджин останавливает машину. Он тоже забирается в машину, даже не взглянув на двоих впереди, но это его охранники, двое из них, которые с подозрением смотрят на Хёнджина и Сынмина. Но затем охранник Джэёна подается вперёд с раздраженным. — Заходите, — и на этом всё заканчивается. Все пятеро сзади. Пять крыс, запертых в клетке и не подозревающих об этом. Хёнджин едва может удержаться от того, чтобы не напевать, пока едет вперёд. Рядом с ним Сынмин бросает на него взгляд, но это всё, что он делает, прежде чем переводит взгляд вперёд. Они на полпути к докам, когда вечер медленно переходит в ночь. Небо темнеет, и воздух снаружи наполняется холодом. Хёнджин едет дальше, не отрывая глаз от дороги, и когда они проезжают половину пути, он небрежно нажимает кнопку слева от себя. Раздается тихое жужжание, когда стекло между передним и задним сиденьями поднимается. — Эй, — тут же огрызается охранник Джэёна. — Что за… эй! Рука стучит по стеклу, игнорируемая как Сынмином, так и Хёнджином. Как только стекло надежно закрыто спереди и сзади, Хёнджин перемещает руку к кнопке прямо рядом с предыдущей. Раздается еще одно шипение, чуть громче, поскольку приглушенные крики сзади становятся громче. Кто-то ударяет по стеклу сильнее, но не настолько сильно, чтобы разбить его. Криков становится больше, но примерно через две минуты непрерывного шипения газа сзади внезапно становится тихо. Хёнджин выжидает еще минуту, просто чтобы убедиться, прежде чем выключить двигатель и съехать на обочину. Сынмин моргает и оборачивается, чтобы посмотреть назад. — Они все в ауте, — замечает и поворачивается к Хёнджину. — Нам просто нужно пристрелить их, верно? Пуля в голову. Отвезти тела в доки. Это простой план, но… скучный. Слишком скучный. Особенно для кого-то вроде Хёнджина, который уже некоторое время нуждается в удовлетворительном освобождении. В его голове вспыхивает Чонин, и он делает глубокий вдох. Чонин всё ещё не ответил ему. — Хёнджин? — спрашивает Сынмин, его голос немного взволнованный. Как будто он понял, что у Хёнджина другие планы. — Пристегнись, — говорит он, снова заводя машину. — Хёнджи… — Сынни, — рычит Хёнджин, а Сынмин замолкает. Он уже некоторое время не слышал этого прозвища. Глаза Хёнджина темнеют от кровожадных намерений, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на Сынмина. — Пристегнись. Быстро. Сынмин садится обратно, натягивает ремень безопасности на себя и больше ничего не говорит, пока Хёнджин выезжает обратно на дорогу. — Джисон раздражённо вытаскивает лезвие ножа из горла Мун Джиён. В доках тихо, лишь изредка слышен плеск моря о бетонные стены и деревянные ограждения. Тихо, темно, ни огней, ни камер слежения. Идеально подходит для встречи с бандой, а также идеально подходит для убийства. Она могла быть менее банальной. Это все, что говорит Джисон. Её охрана, по крайней мере, представляла некоторый риск. Женщина сложена как ёбанная кирпичная стена, и она была начеку. В режиме повышенной готовности и полной охраны, как только они ступили на причал. Но, конечно, быть вооруженным и бдительным – это одно. Но все равно не спасёт от одного очень меткого выстрела в голову. — Ты хорош в этом, — комментирует Джисон, указывая на дыру во лбу, которая сразила верного охранника Джиён. Он поворачивается, чтобы увидеть, как Минхо осматривает свой пистолет, и улыбается. — Я говорил тебе, как ты горяч, когда от тебя пахнет порохом? Минхо фыркает, убирает пистолет и подходит к Джисону. Он обнимает его за плечи и льнет ближе. — Ты думаешь, что я горяч, даже когда от меня разит потом и алкоголем. Джисон слаб. Всегда так слаб перед Минхо. Старший может быть в худшем состоянии в своей жизни, он может быть покрыт дерьмом, мочой, блевотиной и мусором, а Джисон все равно будет думать, что он самый сексуальный на этой земле. Потому что так оно и есть. Обычно он взял бы Чанбина с собой на подобную миссию, но тот нужен в другом месте. Кто-то должен остаться с Саном, чтобы убедиться, что Уёна не убьют до того, как он сможет успешно возглавить «Wolgang Pa». Не то чтобы он не думал, что Минхо не может делать такие вещи, он знает, что его парень может, он просто чувствует себя в защищающей позиции, когда его возлюбленный слишком близок к опасности. И банда немного ближе, чем ему хотелось бы. Притягивая Минхо для поцелуя, Джисон улучает момент, чтобы одобрительно провести руками по вечернему наряду Минхо. Кожаные штаны, шёлковая рубашка, пуленепробиваемый жилет и чёрные перчатки. Джисон предложил кошачьи уши и хвост для завершения ансамбля, а Минхо только рассмеялся и шлёпнул его. Хан собирается попытаться уговорить Минхо надеть это в постель. Когда они отъезжают, Джисон проверяет время на своём телефоне и хмурится. Он переводит взгляд на улицу, но там ничего нет. — Он должен был уже быть здесь, — бормочет Хан, раздраженно щелкая языком. — Ты можешь ему позвонить? — Минхо моргает. — Слишком рискованно, — говорит Джисон, его рука всё ещё обнимает Минхо, когда он отстраняется, чтобы посмотреть на улицу. Машины по-прежнему нет. — Может быть, самолёт опоздал? — предполагает Минхо. — Или пробки? Может быть, Хёнджин ёбаный психопат, и ему следовало бы просто поработать на доках вместо этого, думает Джисон. За исключением того, что Хан никогда бы не одобрил, чтобы Минхо сел в ту машину и сделал эту работу. Из двух, забрать Джэёна и Джэсона более опасно, по этой причине Джисон не хотел этого делать. Не хотел, чтобы Минхо имел с этим дело. Сейчас он сожалеет об этом решении. — Давай подождём его, — Минхо целует его в ухо. — Наверное, он просто опаздывает. Они оба знают правду, просто Минхо достаточно любезен, чтобы не озвучивать её вслух. — Мун Джэсон всегда верил, что у него есть цель в жизни. Одна цель; стать преемником своего отца и возглавить «Wolgang Pa». Править на троне, для которого он был рожден. Выросшего в лучшем, Джэсона с раннего возраста научили быстро учиться и воспринимать всё, что давал ему отец, как урок. Ежедневные избиения? Урок, чтобы закалить характер. Научиться обращаться с оружием в трёхлетнем возрасте? Обязательно. Застрелить своего человека в девять? Он должен был застрелить его в шесть. Мун Джэён провёл первые двадцать лет жизни Джэсона, вдалбливая ему тяжелейшие уроки банды наихудшими способами. Он подавлял любую эмоциональную привязанность к чему бы то ни было, включая собственную мать и сестру. Он был безжалостен и жесток, если Джэсон когда-либо плакал или делал что-то, чем отец был недоволен. Его сестре повезло не больше. В конце концов, женщина она или нет, она запасной вариант. Если Джэсон потерпит неудачу, ей придется взять верх, и ей тоже не позволено быть неженкой. Их отец был суров и беспощаден к ним обоим, но это помогло им выжить в мире, которым является «Wolgang Pa». Затем появился Чон Уён. Бастард, незаконнорождённый и в ту же секунду, как он родился, Джэсон стал свидетелем того, как его отец совершил невозможное: по-настоящему заботился и любил кого-то. О, как он это ненавидел. Он ненавидел видеть, как этого маленького засранца хвалят, любят, в нем души не чают. Его никогда не били, никогда не учили убивать людей, он вырос именно таким, каким Джэён никогда не хотел видеть двух своих старших детей: хорошо защищённым, трусливым неженкой. С гребаным каналом на Youtube где он продвигает пожертвования на добрые, блядь, дела откуда взялся этот ребенок, потому что это не могло выйти из-за сморщенных яиц Мун Джэёна. Он по-прежнему молчал. Не поднимал головы. Всё это время зная, что однажды, однажды его придурок отец умрёт и «Wolgang Pa» будет принадлежать ему. Его первым делом было бы убить свою сестру и этого незаконнорождённого бастарда Уёна в течение первых 24 часов. Уён не заслуживает воздуха, а его сестра – обуза. Она представляет опасность. Она все равно могла бы убить его за трон, а он не может этого позволить. У него все было спланировано. Он точно знал, как это должно было произойти. Однако теперь… теперь он привязан к стулу в комнате, которую он не узнаёт. Его охранники и охранники отца давно мертвы, истекая кровью в углу комнаты. Его отец без сознания, привязан к другому стулу, и с ними в комнате два парня. Тот, кого зовут Сынмин, держит камеру. Блондин (Джэсон помнит, что Сынмин называл его Хёнджином) улыбается, когда понимает, что Джэсон наконец проснулся. — Хорошо выспался? — спрашивает Хёнджин. Джэсон проверяет наручники на своих запястьях, но они не поддаются. Взгляд вниз показывает веревки, стянутые вокруг него. Его руки за спиной, и они крепко связаны как веревками, так и наручниками. И его ноги, они тоже связаны. Неплохая работа, учитывая все обстоятельства. Джэсон подавляет панику, глядя на Хёнджина. Он проходил через вещи посерьёзнее, чем этот светловолосый психопатичный огонек. — Тишина, — одобрительно напевает Хёнджин. — Хорошо, мне нравится тишина. Станет только веселее, когда я заставляю тебя кричать. «Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься сделать что-нибудь похуже всего, через что я уже прошёл, мудак», — думает Джэсон, снова проверяя наручники. Нет. По-прежнему не пошевелиться. Сынмин неловко переминается с левой ноги на правую. Он бросает взгляд на Хёнджина, и Джэсон сразу замечает это. — Мы опоздаем, — тихо напоминает Сынмин Хёнджину. — Ты можешь просто сделать это и покончить со всем этим? Надо было пристрелить их, пока они спали. У Хёнджина в руке нож. Он крутит им, пальцы с ловкой лёгкостью перебирают рукоятку. Точно так же, как можно было бы без особых усилий крутить карандаш между пальцами, чтобы заставить его вращаться. Джэсон наблюдает, как он трижды крутанул лезвие, прежде чем, наконец, сделать ход. Но он не приходит к Джэсону, он направляется прямо к Джэёну, находящемуся без сознания. Джэсон молча наблюдает, как блондин постукивает кончиком лезвия по лбу его отца. Джэён дергается, но не просыпается. Хёнджин делает это снова и на этот раз раздается стон. Затем Хёнджин щелчком опускает лезвие вниз и вонзает его в правое колено Джэёна. Сила удара пронзает кожу и вонзается в коленную чашечку. Джэён задыхается, смотрит вниз и воет от боли. Джэсон пристально смотрит, он никогда раньше не слышал, чтобы его отец издавал такой звук. — Доброе утро, соня, — ухмыляется Хёнджин, выдёргивая лезвие с отвратительным хрустящим звуком. Джэён кричит и трясётся в своём кресле, он с такой силой ударяет деревом об пол, но, конечно, ни одна из его привязок не ослабевает. — Кто… — Джэён ахает. Он оглядывается, замечает охранников, своего сына на другом стуле и, наконец, переводит взгляд на Хёнджина и Сынмина. — Кто ты, блядь, такой?! — Не имеет значения, — Хёнджин отмахивается от вопроса движением руки. — Тебе не понадобится моё имя. Джэён так зол, что его лицо становится красным. — Я клянусь, — шипит он, все еще подёргиваясь, когда его нога вздрагивает от боли в колене. — Когда банда услышит об этом… — Они будут целовать задницу твоего младшего сына и умолять его не делать то же самое с ними, — заканчивает за него Хёнджин. Он указывает на камеру. — Как ты думаешь, кто это заказал. «НЕТ», – промелькнуло в мыслях Джэсона. Уён, этот маленький засранец не мог приказать этого. Он защищенный маленький засранец, который не приказал бы убить отца, который его защищает. У него не хватит смелости сделать что-то подобное. Но Джэён верит Хёнджину, его глаза широко распахнуты, когда он смотрит в камеру, а затем на блондина. — …что? Хёнджин перекладывает нож в другую руку и кивает. — «Wolgang Pa» теперь в его руках, и это будет отличная поездка. Ты потратил всю его жизнь, балуя, потому что он никогда не должен был возглавить банду, и теперь дело всей твоей жизни в его руках. Каково это? Джэсон не удостаивает Хёнджина чести своего голоса, но он думает, что это ужасная идея. Уён собирается сровнять банду с землей. Это его банда, его семейная реликвия. Джэсон начинает бороться с оковами, и внимание Хёнджина переключается на него. В том, как ходит Хёнджин, есть изящество. Молчаливый. Преследующий. Он едва издает звук, когда приближается к Джэсону и улыбается тому, как тот пытается освободиться от наручников. — Как насчёт того, чтобы сейчас немного поплакать? — спрашивает Хёнджин. — Твой драгоценный, дорогой младший брат вот-вот унаследует банду, из-за которой ты страдал всю свою жизнь. Разве не цепляет? — Пошёл ты, — шипит Джэсон, его охватывает ярость при одной мысли о том, что Уён может взять верх. — Хёнджин, может, ты перестанешь играть со своей едой и уже закончишь? — Сынмин протяжно произносит из-за камеры. — У нас заканчивается время. — Ладно, ладно, — вздыхает Хёнджин, отступая назад и направляясь в угол комнаты, где на полу у стены стоит маленькая черная сумка. Он просматривает ее, и когда он возвращается, на его голове и лице маска. Джэсон поднимает глаза и видит большое зелёное лицо Шрека, уставившегося на него в ответ. — И, мотор, — Хёнджин жестом указывает на Сынмина. — Просто покончи с этим уже, — рычит Сынмин, нажимая кнопку записи. Джэсон наблюдает, как Хёнджин наклоняется ближе. Его тёмные глаза выглядывают из-под маски, изучая его мгновение, прежде чем он снова отстраняется. — Насколько хорошо ты усвоил образование? Джэсон раздражается. — Лучше, чем ты когда-либо сможешь, — усмехается он. — Меня отправляли в лучшие школы Британии. Я учился в Гарварде, Оксфорде и Кембридже. В какую дерьмовую школу отправил тебя твой отец? — Самую дешевую, что смог найти, — Хёнджин смеётся. Он неспешно возвращается к Джэёну, который к этому времени перестал кричать, но сильно вспотел. Он дёргается, и его нога всё ещё кровоточит. Он свирепо смотрит, как Хёнджин подходит ближе и снова касается острием лезвия его лба. — Я бы хотел проверить твоё знание слов, Мун Джэсон, — говорит Хёнджин почти игриво, несмотря на ситуацию. — Сделаешь что-нибудь не так, я отрежу кусочек от твоего отца и скормлю его тебе. Джэсон просто сверкает глазами. С грацией кошки Хёнджин присаживается на корточки перед креслом Джэёна. Его лезвие дразняще скользит от лба Джэёна ко левому глазу, где оно оказывается прямо под ним. Кончик мягко касается его скулы. — Авункулицид? — Акт убийства дяди, — отвечает Джэсон. — Геронтоубийство? — Хёнджин свистит и приставляет лезвие к правому глазу Джэёна. Джэсон хмурится, и внезапно в его голове становится пусто. Все те часы, которые он потратил, набрасываясь на бесполезные английские слова, покидают его за долю секунды, и он колеблется. — Эм… — Время вышло, — напевает Хёнджин. С неожиданной лёгкостью лезвие переходит из положения, где оно упиралось в щёку Джэёна, в правый глаз. Хлюпанье протыкаемого глазного яблока заглушается криком Джэёна. Стул дребезжит, пока мужчина трясётся. Джэсону кажется, что он видит, как вздрагивает Сынмин, когда Хёнджин выдёргивает лезвие. Глазное яблоко, кровь и прочее. Хёнджин подносит это к Джэсону и склоняется над ним. — К твоему сведению, Геронтицид – это акт оставления пожилого человека умирать либо из-за пренебрежения, брошенности, самоубийства, либо иным образом, а теперь открой. Джэсон смотрит на него, внезапно широко раскрыв глаза, когда он смотрит на лезвие, которым Хёнджин скармливает ему. Он держит рот на замке, и Хёнджин прижимает глазное яблоко к его губам; чувствует кровь на нижней губе и дрожит. — Съешь это, или я выколю тебе глаз, — предупреждает Хёнджин, и его голос такой холодный. Такой твёрдый, что Джэсон открывает рот. Глазное яблоко проскальзывает сквозь его губы и попадает на язык. Джэсон немедленно чувствует, как его желудок сжимается, когда Хёнджин вытаскивает лезвие и закрывает Джэсону рот. — Жуй. Джэсон даже не успевает прожевать ни кусочка, как выкашливает его. Глазное яблоко издает тошнотворный звук, когда падает на пол. Джэсон задыхается и сплёвывает, его желудок умирает от желания выблевать всё, что он съел сегодня, и только благодаря огромной силе воли ему удаётся удержать всё это в себе. Хёнджин рычит. — Плохая псина, — ругается он, наступая на глазное яблоко. Оно хлюпает под его ботинком, и Джэсона тошнит. У него так болезненно сводит живот. — Знаешь, мой Йенни съел бы это и поблагодарил меня. Потому что вплоть до того, как он улетел в Сеул, он был хорошим маленьким мальчиком, который делал то, что ему говорили делать, — разглагольствует Хёнджин, возвращаясь к Джэёну и хлопая его рукой по голове, чтобы удержать на месте. Джэён всё ещё кричит. — Поторопись, — требует Сынмин из-за камеры. — Прикончи их! — Вируцид, — Хёнджин приставляет нож к носу Джэёна. — Эм… уничтожение вируса, — Джэсон преодолевает тошноту и борется за ответ. — Очень хорошо, щенок, — хвалит Хёнджин, когда лезвие опускается к горлу. — Патрицид. Джэсон замирает. Он знает ответ, но это поражает его, как удар молнии, когда он смотрит на своего отца. Его отец, который всё ещё кричит, у него отсутствует один глаз, а к его горлу приставлено лезвие: он этого не переживет. Ни один из них не сможет. — Э-э-э… — Неправильный ответ, — Хёнджин вздыхает. Лезвие входит, и Джэсон наблюдает, как кровь стекает из открытой раны на маску Шрека. Одно дело быть обученным управлять «Wolgang Pa», быть нечувствительным к смерти в таком раннем возрасте, но совсем другое — стать свидетелем смерти собственного отца. Сколько бы он ни планировал, как он собирается убить своих братьев и сестер, когда он захватит «Wolgang Pa», он никогда не планировал убивать собственного отца. Теперь, когда он видит это, он испытывает другую эмоцию. Он думал, что его отец подавил её – тоску. Комнату пронзает крик, и Джэсону требуется мгновение, чтобы понять, что это его собственный. Крик ужаса, от которого слёзы наворачиваются на глаза, его руки борются с собственными ограничителями, и он наблюдает, как его отец булькает и в конце концов падает на стул. Он плачет. Он зовёт своего отца. Своего папу. Трясётся в кресле и кричит, и, возможно, какая-то часть его логического мозга все еще упрекает его за то, что он кричит, как маленький ребенок, но не может остановиться. Затем Хёнджин набрасывается на него, и последнее, что видит Джэсон, это безумные глаза Хёнджина из-под маски. Лезвие входит не в его горло, а в грудь. Джэсон задыхается, едва способен ощутить боль, прежде чем лезвие вынимается и вонзается снова. И снова, и снова, пока, наконец, безумные глаза Хёнджина не становятся последним, что он видит, прежде чем чернота окончательно берет верх. Сынмин стоит со своей камерой, наблюдая, как Хёнджин избивает Мун Джэсона как сумасшедший. Теперь он мертв, давно мертв, как отец, так и сын, и всё ещё Хёнджин наносит удар ножом ему в грудь. — Хёнджин, — зовёт он, выключая камеру. Сначала Хёнджин его не слышит. Он всё ещё склоняется над Джэсоном, безжалостно нанося удары. Время от времени Хёнджин издает тихие стоны от напряжения, слегка задыхаясь, но его рука продолжает колоть. В конце концов Сынмину приходится отложить камеру и протопать вперед, чтобы схватить его за локоть. — Остановись! — требует он. Хёнджин моргает из-под этой маски. Сынмин снимает её, и под ней светлые волосы Хёнджина в небольшом беспорядке. На его лице немного крови, которая попала через отверстия для глаз, и его взгляд… это всё равно, что смотреть на сумасшедшего. Сынмин остро осознает, что смотрит на кого-то, кто не в своём уме. Того, кто годами не был в здравом уме. — Остановись, Хёнджин, — говорит он немного мягче, когда тянется за лезвием и вынимает его из Хёнджина. — Нам нужно отнести эти тела обратно в машину. Хёнджин моргает и, кажется, возвращается, потому что его ошеломлённое удивление сменяется раздражением. То же раздражение, которое он испытывал с тех пор, как Чонин уехал в Сеул. Он отступает от тел и осматривает их обоих. Какое бы удовлетворение он ни пытался найти, он его не нашёл. Сынмин отстраняется и начинает отвязывать Джэсона от стула. Ему придётся рассказать Чану о необходимости уборки в этой комнате. Чан мог бы даже немного обвинить его в том, что он позволил Хёнджину настолько выйти из-под контроля, но на самом деле, что, чёрт возьми, Сынмин должен был с этим делать? Единственный человек, который может остановить Хёнджина, это Чонин, и его здесь нет. Они работают тихо, и всё это время Сынмин знал, что Хёнджин так же зол. Из-за чего, он не хочет знать, но чувствует это, Хван кровожаден. — — Где, чёрт возьми, ты был?! — Джисон срывается, как только машина останавливается и из неё выходят окровавленные Хёнджин и Сынмин. Прошел добрый час с того момента, как они должны были встретиться. Тела Джиён и ее охранника все еще лежат в доках, слишком далеко на открытом месте, на взгляд Джисона. Минхо бросает один взгляд на обоих, Хёнджина и Сынмина, прежде чем сделать свои выводы. — О, блять. — Ты хотел их смерти, они более чем мертвы, — Хёнджин с притворной невинностью протягивает руки. — Ты ёбаный психопат, ты должен был выстрелить им в голову после того, как они были нокаутированы. Это всё, что ты должен был сделать! — Джисон свирепо смотрит. — Они, блядь, мертвы, то, как они умрут, не изменит того, как Чон Уён возьмёт верх над «Wolgang Pa»! — Хёнджин огрызается на него. — Кроме того, мы засняли всё это на камеру. Как только кто-нибудь увидит, как были убиты Мун Джэён и его сына, они встанут на сторону Уёна только из страха. Ты должен благодарить меня! Джисон брызжет слюной, но прежде чем он успевает разозлить Хёнджина ещё раз, Минхо кладет руку ему на плечо и тянет его за собой. Он на секунду бросает взгляд на Хёнджина и поворачивается к Сынмину. — Возьмите тела Джиён и её охранника и положите их в машину, — приказывает он низким и твёрдым тоном. — Мы избавимся от улик. Хан, позвони Чанбину и скажи ему, чтобы Сан выдвигался. Позади него Джисон всё ещё что-то бормочет, но делает, как его просят. Затем Минхо переводит взгляд на Хёнджина. — Иди домой. — Идти домой?! — Джисон огрызается. — Он чуть не провалил эту миссию. — Но всё же не провалил, не так ли? — отвечает Минхо, обрывая их всех. — Он этого не сделал. Он прав, он убил их, и метод не имеет значения. Как только другие увидят это, он будет прав. Они поддержат Уёна, если подумают, что Хёнджин сделал это по приказу Чона. — Это не то, чего хотел Чан, — Джисон недоверчиво смотрит на него. — Ну да, Чану не во всем дают право голоса, — пожимает плечами Минхо. — Дело сделано, давай просто займёмся уборкой и закончим с этим. Джисон ошеломлён, Сынмин тоже. Минхо поворачивается обратно к Хёнджину и своим голосом, заметно более мягким, говорит. — Хёнджин, иди домой, возьми мой байк. Ты хорошо поработал сегодня вечером. Хёнджин разворачивается на каблуках. Он уходит, и никто не может сказать, доволен ли он тем, как всё обернулось, или он всё ещё, несомненно, зол, так же, как злился всю последнюю неделю. Они втроём смотрят, как он уходит, и когда он исчезает за углом, Минхо поворачивается к Сынмину. — Тела в машине. Хан, позвони Бинни, я позвоню Чану. Мы разберёмся с Хёнджином позже, но прямо сейчас давай закончим с этим. Никто не задаёт вопросов Минхо. Ни Сынмин, ни тем более Джисон. Не говоря больше ни слова, они приступают к работе по утилизации тел последних законных правителей банды. — Насколько может судить Хёнджин, всё прошло хорошо. Феликс ведёт групповой чат, информируя всех о происходящем, как будто это школьная драма, а не захват одной из самых известных группировок в Пусане. Хёнджин не знает, где он, его это тоже не особо волнует, но его телефон полон уведомлений, начиная от того, как Сан выводит Уёна вперед, чтобы тот обратился к остаткам «Wolgang Pa», и заканчивая тем, как оставшиеся участники, всё ещё верные ныне мёртвым правителям, систематически убиваются Чанбином и Саном. Он зол. Он всё ещё такой злой и раздражённый, и это разъедает его кровь. Разрывает его на части, пока у него не начинают дрожать руки. Причинение боли Мун Джэёну и Джэсону абсолютно ничего не сделали. Это не удовлетворило его так, как должно было, и винить в этом можно только одного человека. Как блядскому Ян Чонину удалось так надёжно проникнуть в его жизнь, что он может быть единственным удовольствием, благодаря которому Хёнджин когда-либо испытывал удовлетворение? Как? Убийства людей доставляли ему кайф, причинение боли другим, осквернение тела до неузнаваемости. Это кайф. Грёбаный божественный кайф, который приходит с силой, лишающей кого-то контроля, его жизни. Не все это чувствуют, но Хёнджин чувствует. Ему это нравится, он процветает на этом. По крайней мере, привык, пока не понял, что отсутствия Ян Чонина достаточно, чтобы лишить его любого чувства удовлетворения, которое он когда-либо мог иметь. Этого достаточно, чтобы раздражать его, действовать на каждый нерв в его теле, пока у него не останется ничего, кроме чистого, яростного гнева. О, что он сделает с Чонином, когда тот вернётся к нему. Он собирается разорвать маленького ублюдка на куски; он собирается скормить ему его собственные глазные яблоки. Этот маленький засранец должен умереть за то, что сделал это с Хёнджином, неважно, насколько тугая у него дырка, он этого не стоит. Этот вакуум пустоты, который он оставляет, когда игнорирует Хёнджина, когда оставляет его в покое, когда не пускает его. Ничто не может стоить этого. Ни его сладкий, сдавленный птичий голос, ни то, как он поёт в душе по утрам, ни то, как он обнимает Хёнджина ночью и целует так, как будто это всерьез. Ничто этого не стоит. Похоже, что Хёнджин не может функционировать без него, и мысль об этом выводит его из себя. Этот маленький ублюдок должен умереть. Он подъезжает на велосипеде к бордюру, и его всё ещё трясет, когда он слезает и направляется внутрь. Промокший, кровь остывает на его коже. Его зубы стиснуты так сильно, что болит челюсть, а коридоры, к счастью, пусты, когда поднимается на свой этаж и направляется к своей квартире. Так же хорошо. Он мог бы убить соседа, если бы кто-нибудь из них увидел его в таком состоянии. Когда он открывает дверь, его не встречает та же холодная темнота, в которую он приходил домой на прошлой неделе. Вместо этого в коридоре горит свет, а ботинки Чонина стоят на пороге. Хёнджин замирает, он смотрит вниз на обувь и вверх на свет, и до него не сразу доходит, что Чонин дома. Что он на самом деле здесь. Дверь за ним закрывается, и Хёнджин медленно снимает обувь. Обычно Чонин подходил к нему. Он выходил из спальни и обнимал его. Спрашивал о том, как прошёл день, хотя они оба работают в одном ресторане. Но Хёнджин его не видит. Только пустой коридор и самый слабый, самый слабый звук. Это сопение? — Йенни? — зовёт он, его собственный голос кажется чужим, дрожащим, когда входит в квартиру, не обращая внимания на кровавый след, который оставляет на полу. Из его спальни доносятся хлюпающие звуки, и когда он открывает дверь, то видит его. Чонин. Йенни. Стоит посреди своей комнаты, одетый в полосатую рубашку с длинным рукавом и рваные джинсы. На Йенни темно-синий берет, который убирает его тёмные волосы с глаз, давая Хёнджину полное представление о его прекрасных глазах, полных слез. Он стоит там и плачет. Он поворачивается, чтобы увидеть Хёнджина, и если его беспокоит кровь, он не показывает и не комментирует это. Он просто стоит там, большие, крупные слёзы катятся по его щекам. В течение 1,25 секунды Хёнджин чувствует, как тает каждая унция убийственного гнева, оставляя его опустошённым. Болезненную, одинокую пустоту, которую он почувствовал бы, если бы не был так зол. Все планы убить Чонина улетучиваются, все планы наказать его тоже покидают его, и всё, что у него остается, — это то, что причиняет боль. Чем дольше он видит эти слёзы на лице Чонина, тем больнее становится у него в груди. — Она… — Чонин икает, его горло с трудом выговаривает связные слова, по мере того как он всё ближе и ближе подбирается к Хёнджину. — Она… Мертва. То ли от яда, то ли потому, что Чонин закончил работу, Хёнджин не может сказать. Ему все равно. Нет, его волнует только Чонин, его волнуют эти слёзы и то, что он никогда больше не хочет их видеть. Он не может видеть, как Чонин плачет, и он не понимает, почему ему так больно это видеть. Чонин падает в его объятия, и Хёнджин ловит его. Его руки естественным образом обнимают друг друга, и Чонин такой маленький в его объятиях. Такой, такой хрупкий. Ему кажется, что он может сломаться в руках Хёнджина, и хотя мысль о том, что что-то сломается под его хваткой, обычно приводит Хёнджина в восторг, на этот раз этого не происходит. Он держит Чонина так, словно тот сделан из стекла. Чонин не комментирует кровь, в которой он пропитан. Он не говорит ни слова. Вместо этого он плачет в грудь Хёнджина, и Хёнджин всё ещё не понимает, как Чонин может испытывать сочувствие или раскаяние за убийство женщины, которая могла убить его. Он решает, что тоже никогда не поймет, это дело Чонина, и это не его главная забота. Его главная забота — Чонин и только Чонин. Когда Чонин поднимает голову, эти большие, полные слёз глаза смотрят на него, Хёнджин может думать только об одном, чтобы заполнить эту ноющую пустоту, которую он чувствует с тех пор, как Чонин ушел. Его губы прижимаются к Чониновым навстречу, почти отчаянно. Чонин издает тихий писк, но не сопротивляется, когда Хёнджин толкает его назад к кровати. Он целуется как изголодавшийся мужчина, забирая у Чонина всё, что может, крепко обнимая его, как будто Чонин снова уйдёт, если он этого не сделает. Это облегчает боль. Заполняет пустоту, и становится приятно, когда руки Чонина снова обвиваются вокруг него. Голодные губы Хёнджина целуют, покусывают, посасывают и кусают каждый дюйм кожи, до которого он может дотянуться. Его руки дрожат, отчаянно пытаясь стянуть каждый дюйм оскорбительной одежды, удерживающей его от кожи Чонина. Его уши наслаждаются каждым сдавленным всхлипом, каждым стоном, который он издает, и Чонин больше не плачет. На коже Хёнджина всё ещё кровь, даже когда одежда отбрасывается. Оба игнорируют это, когда Хёнджин высасывает следы на шее Чонина. Он прижимается к телу Чонина и задыхается от сладких стонов и вздохов Чонина. Он скучал по этим звукам больше, чем думал, что это возможно. В этом нет ничего нежного, также ничего благородного. Обычно Хёнджин наслаждается некоторой силой и контролем во время их сессий. Даже тот, в морозилке, был под контролем. Но Хёнджин берет, как умирающий с голоду, а Чонин цепляется. Отчаянные, лихорадочные, они целуются, они высасывают, они терзают друг друга, и когда Хёнджин, наконец, входит в другого, он не может сдержать стон блаженства, который издает. Чонин столь же плох. Он оставляет следы укусов на плече Хёнджина, он оставляет засосы ему на шею. Он выдыхает имя Хёнджина в тёмной комнате, и липкие руки сжимаются так сильно, что оставляют маленькие белые отметины на коже. Дыхание Хёнджина прерывистое, когда он безжалостно входит в Чонина. Их бедра ударяются друг о друга, и каждый раз Чонин издает пронзительный визг. Боже, как, чёрт возьми, он жил без этого полторы недели? — Никогда больше не уходи, — требует Хёнджин срывающимся голосом, когда он безжалостно толкается. Тело Чонина содрогается в его объятиях, и он кусает ключицу Чонина, наслаждаясь звуком, который тот издает. — Ты слышишь меня? Больше никогда. — Б-больше ник-когда… — Чонин звучит так, словно его душат. — Обещай! — Хёнджин рычит, его толчки превращаются в яростные удары по простате Чонина. Дрожь, которую вызывает другой, восхитительна. — Я… я обещаю! — Чонин задыхается. — Прости, прости, мне так жаль, папочка. Хёнджин почти замолкает, младший никогда раньше его так не называл. Он не особо против этого, и у него больше нет времени думать об мелочах, прежде чем он вонзается прямо в простату Чонина, заставляя другого кричать и цепляться за него сильнее. К тому времени, как Чонин наконец кончает, Хёнджин наполовину выживает из ума. Он в беспорядке, вспотел, испачкал обоих спермой. Губы Хёнджина касаются влажной от пота кожи, белизна, наконец, вспыхивает за его веками, когда он следует к этому блаженному оргазму. Наконец-то. Наконец-то удовлетворение. Он думает, что потерял сознание, потому что не помнит, что произошло дальше, но когда он приходит в себя, они оба лежат на кровати, запутавшись, и задыхаются. Большие, тяжелые вдохи в тела друг друга, их ноги и руки переплелись. Где-то в этом беспорядке Хёнджину удалось найти руку Чонина, чтобы взять ее. Они молчат часы. Судорожные вдохи, неровное дыхание и легчайшие поцелуи на коже. Хёнджин не скажет этого, но Чонин озвучит, – он скучал по нему. Когда Хёнджину наконец удается обрести достаточное душевное спокойствие, он выходит и ложится рядом с Чонином вместо этого. — Папочка? — Подумал, что я мог бы попробовать. Что ты думаешь? — Чонин хихикает. — Я мог бы к этому привыкнуть. — Это прозвучало лучше, чем «сэр\господин», — говорит Чонин, все следы его слёз, его печаль о матери ушли на фон. Просто на фон, Хёнджин не настолько глуп, чтобы думать, что Чонин не станет сентиментальным и заплаканным позже, думая об этом. Просто на данный момент, он достаточно отвлечен. Хёнджин потягивается, и Чонин перекатывается к нему на бок. Его руки теплые, все его тело теплое, и что-то в Хёнджине успокаивается. Он даже мурлычет от удовольствия, снова чувствуя Чонина в своих объятиях. Может быть, позже он спросит его, какого чёрта тот не ответил ему на сообщение, почему он отвечал на все звонки и игнорировал его, но сейчас Хёнджин просто так блаженно доволен. Удовлетворён. Какой бы зверь внутри него ни бушевал всю последнюю неделю, он наконец-то накормлен и доволен. Хёнджин засыпает быстрее и легче, чем за всю неделю, его руки крепко обнимают Чонина, и хотя снаружи мир рушится, внутри все, что он чувствует, — это удовлетворение. Блаженный, прекрасный покой и мягкий ароматный шампунь Чонина, погружающий его в сон.