Слёзы Дракона

Служитель сегуна, проявивший интерес к лисице, встретил ее на балконе, когда та медитировала по рекомендации Тэсуке. Увибами нигде не было видно, и самурай до сих пор не мог поверить, что древнее божество проснулось и, исчезнув из виду, оставило после себя лишь глубокую трещину в земле и тревожное молчание. Эико почувствовала присутствие за спиной и спокойно обернулась. Сзади стоял самурай в красном кимоно. — Здравствуйте, — произнес самурай и глубоко поклонился. Эико поднялась и ответила тем же поклоном, не суетясь и не отводя взгляда. — Прошу прощения, — продолжил мужчина, — Я нашел вашу вещь. Он вынул из рукава аккуратно сложенную салфетку. Эико приняла ее обеими руками и легко улыбнулась. — Благодарю вас, господин. — Она убрала салфетку в рукав и выпрямилась. — Ацуко Эико, кицунэ. — Хидеки Тадао, самурай и тэнгу к вашим услугам, — представился самурай и улыбнулся. — Вы живете во дворце сегуна, Тадао-сан? — спросила Эико без излишнего любопытства, и лишь на мгновение позволила двум хвостам показаться из-под кимоно. Тадао никак на это не отреагировал, будто проявление двух хвостов у молодой лисицы было совершенно естественно. Природа выросших у почти доходящих до божеств екаев поражала не только недавно нашедшего в себе способности к фехтованию с помощью длинного носа Тадао, но и самого сегуна, который по природе был Оками. — Да, Эико-сан. Я приемный сын сегуна. Однако ношу фамилию и имя, данные мне родителями, и не считаю нужным отказываться от них. Вы ученица Лин Ганя? — Да. Он мой сэнсей. — Тогда вы хорошо воспитаны, — спокойно заметил Тадао. — Это видно. Шин, мой доси, не спускает глаз с наследницы вашего сэнсея. Боюсь, что это может плохо кончиться. — Сэнсей пытается выдать Мин-Мин замуж, — без эмоций ответила Эико. — Однако достойных немного, а Мин-Мин привередлива: ей нужен тот, кто и семью создаст, и дому славу принесет. И сможет есть ее рис и сладкие данго. — Видимо, Шина стоит предупредить, что это действительно плохо кончится. — Почему? — Шин славы не имеет. Если его разозлить, он начинает работать лучше, но это редко кому нравится. А ест он... с охотой. Мин-Мин-сан может разочароваться, если он не изменится. Эико на мгновение задумалась. — Возможно, он бы был единственным, кому понравился бы ее рис. — Вероятно, Эико-сан, — согласился Тадао, хоть и не понял, что "необычного" было в рисе Мин-Мин-сан. Разговор прервала Мин-Мин, в руке у нее был синий веер. Завидев мужчину, она поклонилась, назвала свое имя и тут же скрыла улыбку за веером. Затем Мин-сан бросила быстрый взгляд на Эико — короткий, понятный только им двоим — и указала рукой на дверь. Эико знала жесты в совершенстве и, чтобы Тадао-сан ничего не заметил, лишь медленно прикрыла и открыла глаза. — К чаю все готово, Эико, Тадао-сан. Шин-сан уже ждет в чайной комнате. Прошу за мной. Дом Тэсуке поражал своей роскошью. Здесь все было выверено до меры, в которой богатства перестает быть украшением и становится знаком власти. Полы из темного дерева были отполированы до мягкого блеска, в котором отражался свет бумажных фонарей. Седзи с тонкой росписью изображали гору Катаяму, журавлей и цветущую сливу, причем не так ярко, но так точно, что взгляд самурая невольно задерживался. По стенам тянулись свитки с каллиграфией, изречения о долге, терпении и молчании. Между ними висели оружейные стойки: катаны в лакированных ножнах, нагинаты и старые копья. Не знающий планировки гость легко мог заблудиться и выйти на задний двор — прямо к храму погибшей жены дайме и предков красных они. Сам Тэсуке Лин Гань нередко говорил, что с они их связывает общая раса — екаи — а похороненный здесь людоед приходился его жене дедушкой. И, несмотря на страшную смерть жены Лин Ганя от клыков сородича, Тэсуке продолжал чтить память ее рода. Взгляд Тадао задержался на оружии. Вероятно, это был подарок уважаемого Кубо Изаму. Тэсуке готовил своих сыновей к службе в армии сегуна Одадаки Огайо до тех пор, пока Изаму не сломал ногу, не слег с лихорадкой и не передал титул единственному уцелевшему племяннику, кто остался в его семье целым и невредимым. — Катаны есть... — задумчиво протянул Тадао. — А Кабуто тоже? — Кабуто потеряно, — охотно поделилась Мин-Мин. — Огайо не злился, но наш Изаму со стыда горел. Государственный подарок умудрился оставить на Катаяме. — Понимаю... — отозвался Тадао. — Спасибо, госпожа. Самурай никак не ожидал, что Мин-Мин окажется столь свободной в разговоре с мужчинами. — А это первая маска Куники, того óни, что людей не ел — только рис и куриц воровал. Отец сам сорвал с него маску и сказал, что безобразнее Куники никого не видел. Это гордость нашего дома, Тадао-сан. После такого позора Куника больше в нашу деревню не прибегал. Эико и Тадао переглянулись: болтовня девушки утомляла, но делать ей замечание было неуместно. Не дождавшись ответа, Мин-Мин наконец умолкла и уселась на подушку рядом с отцом. Поодаль устроились братья, с нескрывающим интересом поглядывая на Тадао: как никак перед ними сидел самурай сегуна. Но котацу стоял горячий чайник, семь чашек и ваза с лилиями. Тадао и Эико вымыли руки и заняли свои места. По правую руку от Тэсуке сидела Увибами — в новом кимоно, с заколотыми волосами и забинтованными руками. Она, не нарушая традиций, надела носки и сандалии, несмотря на неудобства и большой размер ноги. Тэсуке разлил чай, помолился Будде и, дождавшись, когда остальные откроют глаза после молитвы, взял чашку и сделал первый глоток. В комнате воцарилась тишина. Для Увибами она была привычной; на мгновение ей даже показалось, что она все еще спит, а не бодрствует в доме дайме. Братья Мин-Мин не дрались и не косились друг на друга, Тэсуке молчал, Шин в этот раз не выглядел голодным. Эико подняла взгляд на хозяина дома, который снова закрыл глаза. Почувствовав на себе внимание, он пришел в себя и отставил чашку. — Тадао-сан, Шин-сан, — произнес Тэсуке, — произошло ли нечто серьезное, что уважаемый сегун направил вас сюда? — Я полагал, что слухи о войне с людьми уже дошли до деревень, — вмешался и ответил за товарища по оружию Шин. — Похоже, она лишь ненадолго утихла, чтобы люди успели приготовить оружия и застать екаев врасплох. Увибами отставила чашку, задумавшись, хватит ли людям смелости повторить свои ошибки и выйти на войну с могущественными существами. Одна ее сторона надеялась, что смелости им не хватит. Другая же была уверена, что люди ни перед чем не остановятся. — Первое, что сделают люди — взойдут на Катаяму и уничтожат ваше сердце, — обратился Шину к Увибами. — Затем они сожгут деревни, вырубят лес, в котором вы спали, утопят маленьких екаев и присвоят территорию себе. Сегун о вашем пробуждении не знает. Более того, он клялся защитить Катаяму от набегов, а ваше сердце от клинков. — Хватит ли у людей смелости пройти через врата? — подумала Увибами. — Они погибнут, если пойдут напролом. Но обходной путь им найти будет нетрудно. — Обходной путь ведет через лес с моим тигром и óни. Против них не устоит и целая орава. Эти существа яростно защищают Катаяму и души моих погибших детей. Испокон веков в этом лесу находили тысячи мертвецов. — Этот лес — Шибито? — уточнил Шин. — Да. Но в этом лесу больше тех, кого съел мой тигр, чем самоубийц. Эико знала о Шибито куда меньше, чем самураи и сама Увибами. В этот лес увозили больных и стариков, которых не могли прокормить и вылечить больных детей и стариков, которых не могли прокормить и вылечить; убитых женщин и мужчин отвозили на съедение тигру, а грешные екаи, не сумевшие искупить вину перед Увибами и Буддой, уходили туда, полагая, что смерть положит конец их мукам. В Шибито отвезли родителей Эико, там же погибла мать Тадао и совершил харакири старший брат Тэсуке. — А вы, Тадао-сан, принадлежите к знатному роду? — с подозрительной вежливостью поинтересовалась Увибами. — Я... — запнулся Тадао. — Я приемный сын сегуна. — Мне следовало извиниться за этот вопрос, — постыдилась Увибами, осознав всю неуместность. — Как же так вышло, Тадао-сан? — не удержалась Мин-Мин. — Когда я был юн, мой отец совершил харакири, и я присутствовал при этом. Честь отца была запятнана. В последний день мы пили чай, я подал ему кусунгобу и сдерживая слезы, смотрел, как он вспарывает себе живот и улыбается мне напоследок. После его смерти и скорой гибели матери в Шибито сегун забрал меня во дворец. За одну неделю я лишился обоих родителей. Я рос при дворе долго, сегун говорил, что я ему как сын. Наложницы, беременевшие от сегуна, вскоре покидали дворец с девочками на руках. Сегуну нужны наследники, и теперь он требует от меня того же, что и от своих наложниц. — Ты, приемный сын сегуна Одадаки Огайо, можешь унаследовать престол? — спросила Ацуко. — Но разве у наложниц нет сыновей? — Во дворце сегуна было восемь женщин, и у всех рождались девочки. Я взойду на престол после двадцати семи лет. Это моя обязанность перед отцом и народом. Одадаки считает меня достойным. — А Шин? Он самурай по крови? — Мин-Мин, кажется, заинтересовалась товарищем Тадао, отчего подалась вперед. — Я бывший ронин, — признался Шин. — Сегун помиловал меня, и теперь я искупил вину перед своим хозяином Хенгути Мотиси. Я главный самурай, для учеников приближенной школы — сэнсей. Малыши учатся грамоте и письму, а мальчики — правильно держать катану. Мин-Мин загорелась желанием подружиться с самураем и не заметила, как ее взгляд начал смущать мужчину. Даже суровое лицо Шина тронул румянец, руки зачесались, а чай утратил вкус. Шин посмотрел на товарища, ища поддержки, но тот лишь спокойно сделал глоток чая, не комментируя происходящее. Тэсуке вновь закрыл глаза, предавшись мыслям о Будде, а его сыновья уже были на грани драки из-за тайяки. — Если не возражаете, я выйду на свежий воздух, — сказала Увибами, поднявшись из-за стола. Она подошла к двери и сняла гэта. — Почему вы сняли обувь? Не нравится? – спросил один из сыновей Тэсуке, удерживая близнеца за ухо. — Я предпочитаю ходить босиком, — ответила женщина и, поклонившись, ушла. Даже пробудившаяся после двухтысячелетнего сна, Ками не утратила совести. Она чтила традиции потомков и пила чай молча. — Я приготовил спальни для самураев. Мин-Мин покажет, где они. Благодарю вас за чаепитие, — сказал Тэсуке. Братья поднялись, поклонились медитирующему отцу и вышли, оставив дверь открытой. Мин-Мин отвела мужчин в глубину дома, распахнула дверь в покои и подробно объяснила, кто где будет спать, где оставить катаны и как сложить кимоно, чтобы ткань не испачкалась и не помялась. Во временных покоях стоял еще один котацу со вторым чайником и небольшой статуей Будды. Полы были безупречно чисты, футоны — выглажены, словно Лин Гань заранее ожидал уважаемых гостей и велел детям привести дом в порядок. Однако Мин сразу уточнила, что временные покои самураев никогда не пустовали по-настоящему: она предназначалась для приезжих, ее убирали каждые три дня и зажигали свечи, так что в комнате стоял устойчивый, теплый запах винограда. — Спасибо, Мин-Мин-сан, – поклонился Тадао и аккуратно установил катану на подставку. — Не благодарите, Тадао-сан, — ответила девушка с улыбкой. — И прошу вас, не называйте меня по имени дважды. Так меня зовет только папенька. Для остальных я просто Мин. — Прошу прощения, Мин-сан, — сразу исправился Тадао и сложил руки в намастэ. — Эико-сан обращается к вам иначе, и я решил, что так будет вежливее. — Понимаю, — кивнула Мин и, уже выходя, бросила через плечо: — Тогда я дам ей по голове. Вскоре мужчины остались наедине. Шин сложил руки на груди, окинул друга выразительным взглядом и покачал головой с тем видом, с каким старшие самураи обычно комментируют глупости молодых. — Увы, мой друг, — протянул Шин с хитрой улыбкой на лице, — с девушками нам сближаться не положено. И не смотри так на Мин-сан. — Я? — искренне возмутился Тадао и засмеялся. — Да ты сам смотрел на нее, как на коробку с моти. Я же — с уважением. И Мин-Сан... не нравится мне, как девушка. — Вот как? Раз не нравится, значит, я спокоен, — тут же заявил Шин и моментально выдал себя, даже не заметив этого. Тадао приподнял бровь. — Забавно слышать это от они, который только что напомнил мне, что нам нельзя сближаться с девушками. — Забудь, что я сказал, — отмахнулся Шин, уже не пытаясь сохранять серьезность. — Мин-сан красива, как сакура, и я намерен за ней ухаживать. В конце концов, я обычный самурай, а не ронин. Шин замолчал, затем усмехнулся и вновь продолжил: — А ты, между прочим, на лисицу смотришь так же, как я на Мин-сан. Понравилась хвостатая? — Ты безнадежен, Шин, — вздохнул Тадао. — Я приехал сюда екаев спасать. Мне некогда думать о другом. — Надо же, какой ты воинственный, Тадао, — хмыкнул Шин, снимая таби и укладываясь на футон. — А глаза все равно бегают, когда она на тебя смотрит. Лисица, не спорю, хорошенькая, но Мин-сан все равно красивее. Чего в проходе-то встал? — Я хочу побеседовать с Эико-сан. — Ну иди, иди, беседуй, — рассмеялся Шин и прикрыл глаза. — Только не забудь вернуться, герой. Тэнгу тихо закрыл дверь. В соседней спальне на татами с закрытыми глазами сидел один из сыновей Лин Ганя и медитировал, в то время как второй наблюдал в окно за тем, как богиня обучает лисицу танцу. Увибами владела нихон-буё в совершенстве, и каждое неверное движение вынуждало ее легко, но чувствительно ударять Эико веером по рукам, направляя ее голову и плечи. Она была строга к лисице, как к собственному ребенку, не подпускала к ученице посторонних екаев и во время чаепития внимательно следила за тем, с каким удовольствием та ела моти и тайяки. Увибами знала, что за ними наблюдают, но не позволяла себе отвлекаться. Тадао не понимал, зачем лисице танцы. По ее взгляду было ясно, что она устала, а попытки удержать веер и подбрасывать его давались ей с трудом. — Я не умею танцевать, как, — выдохнула Эико и остановилась, собираясь бросить веер, но тут же получила по рукам. — Учись, – скомандовала Увибами, забрав веер и осмотрев его. — Конечно, если ты привыкла обращаться с сюрикэнами, танец покажется сложным. — Госпожа... – устало прошептала Эико. — Я лиса, а не танцовщица. — Не говори глупостей, — спокойно ответила Увибами и выпрямила спину Эико одним движением веера. — Я тоже не человек, а дракон, однако это не помешало мне научиться. Тебе нужен отдых. Продолжим завтра. Эико поклонилась Ками, поправила волосы и покинула двор. У двери в резиденцию ее ждал Тадао с непривычно серьезным выражением лица. — Вы ждали меня или тоже собирались выйти, Тадао-сан? — Я хотел поговорить с вами. Если позволите, я провожу вас до спальни. Эико кивнула. Братья Мин удивленно переглянулись, увидев, что самурай сегуна спокойно беседует с девушкой, словно забыв о всех запретах, но тут же вспомнили, что в их доме находится не просто самурай, а наследник сегуна. — Чем я обязана, Тадао-сан? — спросила Эико, когда они свернули в другой коридор. — Сегун много слышал о вас. Он считает, что вы унаследовали силу рода Ацуко. Вам известно, что они сделали для Миуры, и почему он хочет представить вас обществу? — Госпожа Увибами рассказала мне. Но я не знала, что мои предки сделали так много, чтобы спасти три бухты. Я даже не знаю, где они похоронены. — В Желтом море, там остались и кости. Это было последнее место, где они одолели морского змея. Позже в ближайшей деревне вашу прапрапрабабушку нашли на рисовом поле: она была укутана в красную ткань, а на шее висел кулон кицунэ. С тех пор жители деревни славили Ацуко за мужество и благородство. Там родились ваши прапрабабушка, прабабушка, бабушка, мать и вы. Болезнь, о которой вам говорил Тэсуке, болезнью не была. Вашу мать намеренно отравили, чтобы уничтожить род кицунэ, а отцу отрубили голову, посчитав, что он явился прямиком из Дзигоку. Сегун лично приехал в деревню и пытался отыскать дочь Ацуко, однако вернулся во дворец ни с чем. Позднее он узнал, что вы живы и находитесь под опекой дайме и его жены. Эико слушала, не перебивая. Лишь ее хвосты едва заметно шевельнулись, когда речь зашла о родителях. — Я и сегун? Звучит странно. Возможно, он просто хотел утешить сироту. — У сегуна иные способы утешения, Эико-сан, — мягко возразил Тадао. — И иные обязанности. У него есть для вас работа. — Какая именно? — Кицунэ-би у лисы, в чьем роду по женской линии рождались двух- и треххвостые лисы, обладают силой, равной клинку сегуна. На пеленке Ацуко было написано следующее. Тадао достал из-за пояса сложенную записку и аккуратно развернул ее, не торопясь. — «Прошу вас, уважаемый дайме, принять мою дочь Эико, потомка верховных лисиц Ацуко, принесших Миуре тишь и благодать. Мое имя Юко. Меня отравили люди, моему мужу Тэкео, óни из Токое-но Куни, через несколько минут отрубят голову. Прошу вас обучить мою дочь и сказать, что ее родители умерли от туберкулеза. Она должна узнать правду на зрелую голову. Если сегун попытается найти мою дочь, отдайте ему вложенные в пеленку монеты и попросите не забирать Эико до тех пор, пока ей не исполнится двадцать лет. Пусть Великий дракон дарует вам счастливую жизнь». Тадао замолчал и протянул записку Эико. Та взяла ее без дрожи, прочла внимательно и так же спокойно вернула обратно. — Значит, сегун мечтает о встрече со мной лишь из-за фамилии? — уточнила Эико. — Не только. Великие лисы ценой собственной жизни защищали три бухты от злых людей и демонов Дзигоку. Вас готовили для армии сегуна как лисицу Ацуко. Это не было записано прямо, однако перед смертью ваша мать настаивала, чтобы вы предстали перед сегуном без принуждения и происшествий, когда достигните двадцати лет. Этот срок подошел. Тадао сделал паузу, давая Эико время осмыслить услышанное, и лишь затем продолжил: — Согласны ли вы отправиться в бухты Агаву и Хиганбану? Эико помедлила не потому, что сомневалась в себе, а потому, что взвешивала последствия. Она выросла в доме военачальника и знала цену словам, за которыми следует действие. Наконец она кивнула без колебаний. — Я согласна выслушать сегуна и принять решение сама. Я не оружие и не знамя, но и от ответственности не бегу. Тадао склонил голову в глубоком поклоне. — Этого ответа было достаточно, Эико-сан. Тадао отступил к двери, закрыл ее за собой и оставил лисицу в ее комнате наедине с тишиной.