Слёзы Дракона

Лиса проснулась от крика леса. Кодама никогда не осмеливался будить деревню, и потому в каждом доме вспыхнул свет: кто-то выходил на улицу проверить, всё ли в порядке, и почти сразу возвращался в дом, напуганный криком дерева. Для старых и совсем юных екаев крик кодама означал одно: случилось нечто по-настоящему страшное. Эико приподнялась на локтях, потерла глаза и, заметив в покоях темный силуэт, испуганно потянулась к вееру. — Тише, лисичка, я не хотела напугать тебя, — попятилась Увибами, едва не споткнувшись о красное кимоно. Эико убрала веер и извинилась, сославшись на привычку к обороне, въевшуюся в тело раньше разума. Девушка быстро встала, натянула носки и гэта, заколола волосы и уже собиралась перепрыгнуть через ограждение, когда Увибами вовремя схватила ее за плечо и потянула назад. От резкого движения Эико упала, подняла взгляд на женщину и попыталась что-то сказать, но очередной крик кодама заглушил все слова. Увибами сорвалась с места и выбежала на улицу босая. Нагадзюбан едва держался на плечах, из-под ткани мелькнул красный хвост. Неужели она действительно готова принять ипостась и причинить вред существу, которое когда-то было ей другом? И сколько времени потребуется, чтобы утихомирить обезумевшего духа? Эико, сопровождаемая эхом крика, добежала до покоев Лин Ганя, открыла дверь и, сбивчиво извинившись за поздний визит, сообщила о случившемся. Лин Гань уже не спал. Услышав крик, он поднялся и велел разбудить самураев. Тогда Эико поняла, что кодама не просто горько плачет. Он хочет крови, и достаточно, чтобы насытиться и надолго уснуть, не тревожа ни деревню, ни охотников, даже если те решатся рубить его ветви. Увибами была уже у дерева и едва успела отпрыгнуть в сторону: толстая ветка прошла в опасной близости от ее нагадзюбана. Она не узнавала Морико. Ками, словно дергаемый невидимыми нитками, размахивал ветвями беспорядочно, норовя ранить ни в чем не повинные деревья. Вскор Увибами вскочила на камень, пригнулась, пропуская удар, и собрала магию. Поток огня ударил прямо в сердцевину. Кодама закричал еще сильнее, взметнув снег, вспугнув птиц и раскачав лес. Увибами прикрывала лицо рукавом, пока дерево билось в агонии. Крик кодама мог убить заблудшего странника, но древние екаи были иным случаем. Тэсуке видел происходящее из дома и удерживал детей, не позволяя им ринуться навстречу смерти. Увибами, заметив на балконе лисицу, резко крикнула: — Ложка! Эико не колебалась. Она спрыгнула с балкона, в воздух сменила облик, лишилась одежды, но приземлилась на мягкие лапы — прямо на чью-то крышу. Следом бросились самураи. Тэсуке тоже был готов ринуться за ними, если бы дети не удерживали его так же, как и он их. Тадао, приняв форму тэнгу, пытался клювом зацепить лапу лисицы, но не успел: Эико мчалась вперед, легко перепрыгивая с крыши на крышу. «Зачем ей ложка? Это амулет? Почему именно сейчас?» — мыслила Эико и чуть было не соскользнула. В последний момент Шин, уже в облике они, схватил лису и удержал, отпустив лишь тогда, когда все трое достигли земли. Эико разозлилась, что ей помешали. Она укусила Ками за толстый палец, шикнула и рванулась прочь, к Увибами, лежащей на земле и стянутой толстой ветвью. Та не сопротивлялась, ибо знала, что не сдвинет древесный захват, и выжидала мгновение, когда кодама решит, что божество потеряло сознание. Тогда она ударит первой. Увибами почти приняла истинную ипостась. От человеческого в ней остались лишь лицо и одежда. Клыки заострились, язык вытянулся и стал змеиным, но яд ей был не нужен — она просто безжалостно сжигала. Кодама, чтобы не допустить пожара, сдерживал ее пасть своей самой крепкой и любимой ветвью. Лисица подоспела вовремя. Она налетела на дерево, полоснув кору когтями, и кодама инстинктивно ослабил хватку. Эико держала ложку в пасти, боясь повредить или потерять ее, и уже тянулась к Увибами, но кодама вновь закричал — теперь уже от боли. Крик был таким, что тэнгу и они невольно взглянули на склон горы, ожидая лавины, однако Катаяма оставалась спокойной, как море без ветра. Они спрыгнул вниз, выхватил клинок и с силой отрубил самую тяжелую ветвь — ту, что удерживала Увибами. Тэнгу оценил обстановку и принял человеческий облик, чтобы оттащить богиню подальше. Она приняла помощь, сперва отнекиваясь, но быстро поняла, что Тадао лишь делает то, что должен. — Морико... — прорычала Увибами и осеклась, взглянув на собственную лапу, перепачканную землей и кровью. Эико спрыгнула с дерева, метнулась к камню и успела укрыться, когда ветка ударила по месту, где она стояла мгновение назад. Они держал клинок наготове, следя за движением ветвей и выжидая момент для удара. Эико была без оружия, но это не мешало ей рвать кору острыми когтями. Кодама вс же успел ухватить лису за хвост. Повиснув вниз головой, Эико выронила ложку и отлетела в сторону, ударившись о ствол. Удар оказался болезненным, но не смертельным. Дерево напилось ее крови и тут же переключило внимание на ложку, от которой его будто ослепило. Но схватить ложку дерево не успело. Тадао поднял ложку, одновременно обнажив клинок, и вместе с Шином они ударили по коре. Один попал в сердцевину, другой — в голове. В тот же миг Тадао понял, чем на самом деле является этот предмет. Это был амулет из нефрита и черной соли, которым во времена правления дракона казнили предателей божества. Черную соль невозможно было добыть: она хранилась в недрах Катаямы, в самом сердце Увибами. Это был прах ее детей. Легенды говорили, что, поднимая тела с морского дна, она плакала смолой и покрыла ею пепел, но истина была иной: соль она спрятала в серных месторождениях, куда не добрался бы ни один чужак. Шин схватился за голову, почувствовав резкий серный запах. Для они находиться рядом с амулетом было опасно. — Прячься, Шин! — крикнул Тадао, удерживая ложку над головой. Дерево корчилось от боли. Увибами спрятала лисицу в укромном месте и направилась к обезумевшему Морико. Гнева Матери Увибами страшатся все екаи, но даже сейчас Тадао и Шин уверены, что она не примет полный облик, чтобы не пугать деревню. Ее магии хватило бы, чтобы стереть мир, а клинка — чтобы расколоть империю. Однако терпения у Увибами уже не было. Взяв от магии всё,что позволялось, Увибами выхватила клинок у Тадао, ударила в голову дерева и — непостижимо как — отсекла ее. Ствол рассыпался в щепу. Тадао взглянул на свой клинок: тот пылал огнем, с него стекала вязкая, слизистая жидкость, и выглядел он так, будто им только что рассекли половину города. Внутри поверженного дерева, свернувшись калачиком, лежал Морико, ослабевший действием амулета. Тадао бросился к другу, убедился, что тот жив, затем подбежал к Эико и тут же зажмурился. Лисица уже приняла человеческий облик и отчаянно пыталась прикрыть наготу руками. Не открывая глаз, Тадао снял хаори, развязал шнурок с волос, вложил ей в руки и поспешно отошел к Увибами, которая молча ждала, пока Морико перестанет мучиться. Она, приняв человеческий вид, тщательно пыталась прикрыть своё голое тело руками. Отвернувшись, он снял хаори и верёвку с волос, с закрытыми глазами вручил «подарок» лисе и отбежал к Увибами, которая терпеливо ждала, пока Морико отмучается. — Твое хаори длинное? — спросила Увибами, увидев нагую девушку. — Достаточно, — ответил Тадао и шагнул к Эико, увидев, что она уже накинула хаори и безуспешно пыталась его завязать. Увибами не успела подойти к Морико, как тот вырвался из своего логова, метнулся в сторону от Ками и вцепился Эико в шею. Она вскрикнула и осела на снег, но, как бы ни сжимались его пальцы, упрямо старалась не завалиться, лишь бы никто не увидел ее полностью обнаженной. Хаори так и осталось распахнутым, не прикрывая покрасневшие от мороза бедра. — Нагая девушка в лесу! — восторженно воскликнул Морико и схватил ее второй рукой за волосы. Увибами сразу поняла, к чему это ведет. Увидев симпатичную девушку, Морико захочет заняться с ней любовью прямо на глазах у шокированных самураев. Морико был духом плотских утех. Древесный Ками, рожденный в Токое-но Куни — стране вечной жизни — был добрым екаем, но истинную природу не поднимали даже Ками рангом выше. Он сбежал из Токое-но Куни на Катаяму, туда, где его не стали бы искать. Когда же Матерь обнаружила его, она не позволила забрать Морико обратно в рай, где его никогда не любили. Эико сопротивлялась как могла. Ей уже было все равно, что подумают самураи. Главное — выжить. — Я требую, чтобы ты перестал трогать девочку, Морико! Увибами выхватила клинок у Тадао и провела лезвием вдоль крепкой шеи Ками. Морико не остановился и даже не истек кровью. Эико могла бы обратиться в лису, если бы не ломота в теле, не теплая кровь, стекавшая с затылка, и не нагота. Несмотря на чистокровность, она не могла менять облик больше трех раз в день. Сейчас же кицунэ-би не отзывались вовсе, и Эико не могла сосредоточиться. — Увибами?.. — вдруг осекся Морико, бросив девушку на снег. — Значит, это правда... Ками проснулась, и подопечные тоже. Только в дереве мне было неспокойно... — Морико прищурился. — Девушка вам кто? Подруга? Или возлюбленная чья-то, а, самураи? — Ты в своем уме? — Увибами с размаху ударила Морико по лицу, и он рухнул на землю. — Это лиса Ацуко, и она находится под моей защитой! — Лиса Ацуко?! — ошарашенно переспросил Морико. — Помилуй, Увибами... я не знал, что это лиса Ацуко. Я бы никогда... — Ты чуть не убил ее своей веткой, — холодно вмешался Тадао. — Сам сегун обещал собственноручно оторвать всем руки, если с этой лисой что-то случится. Тебе стоит извиниться. — Я не помню, что я делал, самурай, — Морико развел плечами. — Я даже не знаю, кто сейчас сегун. — Его превосходительство Огайо Одадаки, — сообщил Тадао и заметно расслабился, поняв, что ками больше не предоставляет угрозы. Эико наконец завязала хаори и, дрожа, поднялась с земли. Она обхватила себя и медленно подошла к Увибами. Та обняла ее, погладила по голове и смерила Морико таким взглядом, от которого тот сжался. — Простите меня, прекрасная госпожа! — Морико упал на колени и обхватил ее голень. — Я клянусь, не трону вас даже пальцем! Я боюсь гнева Увибами... и кицунэ-би! Эико посмотрела на него сверху вниз, резко высвободила ногу и глубоко вдохнула, пытаясь призвать лисий огонь. Увибами не дала ему пробудиться. Вместо этого Эико шагнула впред и с силой ударила Морико в нос. — Чтобы руки больше не распускал. Морико взвыл, схватился за лицо, пробормотал имя дракона и засыпал ее и Эико извинениями. Тадао и Шин переглянулись: при всем своем статусе Увибами действовала как женщина, защищающая ребенка, и это заслуживало уважения. — Тадао-сама. — Увибами придержала Морико за локоть, не дав тому рухнуть снова. остановилась женщина, придержав чуть не упавшего Морико за локоть. — Отнесите девочку в дом. Она не дойдет сама, а я не смогу нести ее. — Конечно. Тадао подбежал к Эико, осторожно поднял ее на руки, следя за тем, чтобы касаться только ткани кимоно. Эико положила руку ему на плечо, что-то сдавленно простонала, вероятно, проклятье в адрес Морико, и замолчала, как только Тадао начал идти. Шин, не принимая человеческого облика, двигался рядом на четырех лапах и напоминал огромного пса, выведенного на ночную прогулку. Если бы Эико не знала, что Шин óни-вегетарианец, она бы решила, что перед ней инугами — ками-пес. Впрочем, Шина такого сравнени вряд ли бы обидело. Он был ронином, осмеянным, вынужденным выживать на воровстве и обмане, но помилованным самим сегуном. Его грубые манеры, привычка ходить на четырех лапах и незнание дворцового этикета давно могли стоить ему жизни. Но он все еже был жив, ел нормальную еду и учил детей искусству бойни. — Вот симмата! — выругался Шин, наступив лапой на мертвого аманодзяку, óни-вредителя. — Откуда здесь аманодзяку? — Из дзигоку, — серьезно ответил Морико. — Самое опасное существо Дзигоку не знает, откуда лезут эти мелкие твари? — Я покинул дзигоку потому, что Эмме не понравилось, что я вместо людей ем свинину и курицу. — Как Эмма тебя не убил? — нахмурилась Увибами. — Он пытался. Но в Такамагахаре ему не обрадовались, а отдавать меня на попечение собственного сэнсея он не захотел. Даже после смерти сэнсея Эмма продолжал меня искать, но тогда я уже жил при сегуне. Кстати, Тадао — приемный сын сегуна, и после двадцати семи лет он унаследует власть. Морико странно покосился на Тадао с явным смущением. Подобная оплошность стоила бы головы любому духу рангом ниже, но Морико был великим ками плотских желаний и соратником дракона. — А Эико вам кто, Тадао-сама? На это Тадао ничего не ответил. Проверив состояние Эико, Тадао прижал ее так, что холодные длинные пальцы коснулись плотной ткани красного хаори. «Спасибо...» — мысленно прошептала лисица, прижавшись щекой к груди мужчины. Тадао не уловил ее мысли. Он был сосредоточен на дороге, чтобы, не дай ками, под ногами не мелькали аманодзяку, и чтобы Шин не сорвался и не перегрыз Морико горло. В усадьбе дайме горел свет. Мин ждала гостей, не смыкая глаз, пока ее братья, обнявшись, спали на татами в позе эмбриона. Тэсуке мерил комнату шагами, то и дело поглядывая в сторону улицы, и первым заметил дракона. Мин выбежала навстречу подруге и вздрогнула, увидев инугами, но стоило Шину принять человеческий облик — высокого, удивительно красивого мужчину с черными вьющимися волосами — как она облегченно выдохнула. Чистокровные японцы имели гладкие черные волосы, как Тадао, Эико и все жители деревни. Лишь Шин, стыдясь своего произношения и того, что его отец был Йондоном и перебрался в Хиганбану за несколько дней до смерти, чтобы увидеть сына, ненавидел, когда ему напоминали, что он — не чистокровный екай. — Эико-тян! — вскрикнула Мин и подбежала к Тадао. Он успокоил девушку, заверив, что с Эико все в порядке. Но Мин уже почувствовала запах свежей крови. Коснувшись головы подруги, она заметила темные следы на волосах. — Не беспокойся, — спокойно ответила Увибами, уловив вопрос еще до того, как он был задан. — Я вылечу ее. Тадао-сама, отнесите ее в спальню и побудьте с ней, пока я не приду. Тадао молча подчинился. Он прошел в усадьбу, протиснулся в спальню Эико, толкнул неплотно закрытую дверь ногой и осторожно уложил девушку на мягкий футон. Затем закрыл дверь. — Принеси, пожалуйста, нагадзюбан, — попросила Эико и, превозмогая боль, села на колени. Тадао открыл шкаф, взял одежду, аккуратно положил ее рядом и и отвернулся к стене, сложив руки за спиной. Эико быстро переоделась в ночное белье, сунула Тадао кимоно и глубоко поклонилась за помощь. Вернувшись на футон, она устало выдохнула. Тадао надел хаори и вышел за водой. Когда он вернулся с полной миской, Эико сидела, поправляя слипшиеся от снега волосы. Девушка ждала мужчину и поправляла слипшиеся от снега волосы. Тадао опустился на край футона и поставил миску на пол, рядом с ногами коленями Эико. — У тебя красное лицо. Ты плакала? — забеспокоился Тадао. — Не смогла сдержаться от боли, — дотронувшись до раны на голове, ответила Эико. — Ты проявила стойкость, Эико-тян. Увибами залечит твои раны. Мне жаль, что мы тебя не защитили. — Что ты! — искренне удивилась Эико. — Вы вообще не обязаны обо мне заботиться. Я хеймин, а вы с Шином — самураи сегуната. — Ты — лиса Ацуко, — твердо возразил Тадао, — и мы с Шином обязаны обеспечить твою безопасность. Тадао сжал кулаки и тепло посмотрел на Эико. — Я бы хотел быть тебе другом и защитником, Эико-тян. Шин служит сегуну из-за награды, а я... — Тадао чуть запнулся, — из собственного желания. Эико улыбнулась и протянула самураю руку. — Ты можешь быть моим другом, Тадао. Тадао пожал руку Эико и поразился мягкости кожи, тонким бледным пальцам, коротким ногтям и крошечным родинкам на мизинцах. И из таких маленьких рук рождался огромный поток кицунэ-би, способный сметать врагов с ног. Эико почти забыла о ране, увлекшись разговором с мужчиной. Это был первый случай, когда к ней проявляли столь искренний интерес, и она с легким изумлением осознавала, что сумела понравиться представителю семьи сегуна. Увибами вошла в спальню с тюбиком мази и лекарствами. Увидев Тадао, она попросила его удалиться и не мешать процедуре. Поклонившись, Тадао вышел и направился в комнату, где его уже ждал Шин, сидевший на чистом футоне в сукхасане. — Повернись, пожалуйста, — попросила Увибами, обмакивая тряпку в воду. Эико послушалась и вздрогнула, когда Увибами положила левую руку ей на плечо и слгка отогнула нагадзюбан. Несмотря на мороз, руки Увибами были горячими, словно она была уверена, что успеет согреться прежде, чем дотронется до лисицы. Эико переложила волосы на правое плечо и посмотрела в окно — на полумесяц и темный силуэт горы. Увибами закончила промывать рану, выдавила на палец зеленовато-желтый крем и тщательно втерла его в кожу, после чего развернула Эико к себе. От высыпанных в миску с водой трав девушка сморщилась и прикрыла нос рукавом нагадзюбана. Но стоило Увибами размешать их в воде и зачерпнуть деревянной ложкой, как резкий запах исчез, уступив место мяте. Комната напиталась этим запахом. Увибами налила отвар в чашку и протянула Эико. — Выпей все до дна. Даже если будет неприятно. Эико послушно выпила до дна и даже не поморщилась. По сравнению с ударом кодама этот чай был пустяком. — Здесь... кедр? — спросила Эико, приложив чашку ко лбу. — Это я ложкой Морико мешала. Кедровой, — ответила Увибами, поднимаясь с футона. — Завтра мы отправляемся в Оцуки. Увибами собрала миску, тряпку и чашку и уже собралась уходить, но Эико остановила ее: — С вами все в порядке? — искренне спросила девушка, едва не перейдя на "ты". — На "ты", лисичка, — мягко поправила Увибами. — Со мной все хорошо. Больше всех нас пострадал Морико. — Хорошо, — улыбнулась Эико, укрываясь одеялом. — Спокойной ночи, Увибами. Ками задержалась у выхода. Она странно посмотрела на тень девушки, погасила лампу и глубоко поклонилась. Эико уже закрыла глаза и не услышала, как Увибами пожелала ей сладких снов, и как тихо назвала ее дитятком.