Да прольётся свет на наше небо

25 апреля 2013 года. Миннеаполис, Миннесота. США. — Эмили всегда была прилежной ученицей. Я не мог знать, что она неравнодушна ко мне.       Мои оправдания бессовестным образом доказывали непричастность к чувствам этой девочки, но для меня всё было не так. Её тёмные круги под глазами, серая кожа и трясущиеся губы подтверждали, почему я не мог быть безразличен. Ей удавалось сторониться меня. Удавалось скрывать то, что имел право наблюдать в этом кабинете с остальными. Я не знаю, сколько она плакала. Не знаю, где бывала после школы и с кем общалась. Не связалась ли она с дурной компанией, не подсела ли на наркотики… — Хорошие детские психологи — редкость, но я с ними знакома. Миссис Макграт подходящая кандидатура, — голос завуча вытянул меня из потока мыслей. Я судорожно выдохнул. Скрыть неподдельный ужас не вышло. Эмили его уловила. — Не вижу другого выхода, — прокряхтел мистер Скинер, искоса поглядывая на дочку. — Эмили, подожди меня за дверью. Мне есть, что сказать педагогам. Миссис Брик одобрительно кивнула, и ученица слезла со стула. Натянув кашемировый свитер, дабы скрыть пальцы, Эмили зашагала к двери. Шнурок на её правом кроссовке вдруг развязался, но девочка не остановилась. Она продолжила идти, наступая на него, пока не споткнулась. Никто кроме меня не заметил этого. Миссис Рузвельт уже успела пересесть на место, с которого вот-вот встала Эмили. Она записывала номер отца девочки на случай необходимости. Миссис Брик выключала компьютер, потому что устала от шумно работающей машины. А я с замиранием сердца смотрел на свою нелепую ученицу, доставляющую мне одни заботы и неприятности. И снова ничего не мог сделать… — Мистер… Бриггс, — заговорил Скинер, после того, как раздался хлопок дверью. — Я приношу вам свои извинения! Прежде всего, за свою дочь. Она ещё слишком мала, оттого и творит всё, что заблагорассудится. Я уже встречал таких людей: знающих всё и вся в этом мире. Людей, которым трудно отказать, которым сложно сказать слово поперёк. Для них, как и для мистера Скинера, существует одна правда, где правы они. И даже просить прощения приходится иначе. Просто потому что надо, чтобы не очернить своё имя, статус и положение. Достаточно неприятно, учитывая, что ты растёшь и живешь с таким отцом. Властность в его тоне пробуждала опасение за ученицу. — Не стоит ругать Эмили за её эмоциональность, — сказал я, наблюдая за тем, как хмурит брови мистер Скинер. — Для неё важно ваше понимание. — У вас… есть дети, мистер Бриггс? — Свернув на личности, поинтересовался отец девочки. — Нет. — Однажды вы поймете, почему понимание наряду с поддержкой, образуют вседозволенность для ребёнка. Понимать её будет психолог, — он ткнул в лист, что дала ему Брик. — Отец занимается воспитанием. И наставлениями… Миссис Рузвельт переглянулась с завучем. Я уже было забыл, что нахожусь не наедине с этим отталкивающим типом. — И всё-таки, — поворачиваясь к Брик, Скинер видно расслабился. — Психолог избавит Эмили от навязчивых мыслей, но что сделаете вы? Какую работу проведёте с детьми, что шуруют по чужим рюкзакам? — Виновного мальчика уже наказали, он получил строгий выговор. — Раз так, даёте ли вы гарантию, что такого больше не повторится? — Скинер снял с переносицы очки и засунул их в именной футляр. На задней стенке его красовался брендовый логотип «Диор». — Непременно, — Брик поднялась с места на своих длинных худощавых ногах и подбежала к отцу девочки. Они пожали друг другу руки. — Я должен идти, — проронил тот на прощание, и Рузвельт поторопилась проводить человека. Костюм отца Эмили переливался. От него пахло деньгами и самоуверенностью, которую я на дух не переносил. Всё собрание он невзначай хвастался люксовыми часами, запонками и обработанными ногтями на руках. Его отросшая щетина намекала на полную занятость, ограниченное свободное время и основательность, каковой он жил. — В прошлом году мистер Скинер пожертвовал десять тысяч долларов школе, — заговорила со мной миссис Брик. Она деловито наблюдала в окне, как удаляется родитель Эмили. — Он хотел, чтобы у его дочери были привилегии. Поэтому было принято решение отказаться от перевода или исключения… — Почему учителя не в курсе? — Думаешь, смогла бы она спокойно учиться, если бы все вокруг чувствовали себя пресмыкающимися? — Поправляя рыжие локоны, спросила Брик. Она вернулась за свой стол. — Идёт урок, мистер Бриггс. Возвращайся в кабинет.

***

      Мои родители развелись в 2000 году. Первый год нового тысячелетия каждый из них отпраздновал расторжением брака. На тот момент мне было всего двадцать лет. Причина их расставания была ясна даже моему младшему брату — нелюбовь. Замечу, они долго притворялись нужными друг другу, но в какой-то момент, контроль над ситуацией был потерян. Мама приняла решение закончить всё раз и навсегда. Через год она вновь вышла замуж. Друг детства, талантливый художник с английскими корнями Джозеф Макграт стал её истинным счастьем. Они поселились на Дуглас-авеню с двумя кошками породы Сфинкс и Мэтью — моим братом. Джо продолжал писать картины, участвовать в выставках, а мать занималась тем, чем папа заниматься не позволял — психологией. Именно моя мать была той миссис Макграт. Не было другой Лауры Макграт с идентичной датой рождения, проживающей на юго-западе огромного Миннеаполиса. И как воспринимать эту данность я не знал. Не знал, как сидя перед этой девочкой и её отцом, скрыть шок от столкновения с невероятным совпадением. К середине дня разболелась голова. Уроки тянулись одинаково долго как для оболтусов, так и для меня. Гнусные разговоры не стихали, хотя и было проведено достаточно бесед. Жестокость детей достигла нового уровня под названием «неистовство». И если меня ученики по-прежнему уважали и прикусывали развязавшиеся языки, то на Эмили сходило цунами помойного звукоизвлечения. Всё стихало к двум, а может к трём часам дня, сразу после седьмого урока. Тогда и я мог отвести душу от переживаний за неё. Покидая корпус школы, я, как и всегда охватывал взглядом постриженные газоны и кусты гортензии. Крупные белоснежные цветы были достоянием парадного входа. Небывалой красоты тропинки, выложенные мозаикой из красного и серого пластика, создающие настоящий геометрический шедевр. Я смотрел и на изгибающие перистые облака, что покрывали лазурно-коралловое небо. Их подхватывал ветер и уносил в неизвестном направлении. Уже у парковки, я заметил сочившийся свет из своих окон. «И как мог забыть его выключить?» — подумалось мне тогда. Я впопыхах навострился обратно в школу, ругая себя за рассеянность. Подтянутый охранник только фыркнул заметив меня снова. Перескакивая через ступеньки, я уверенно шествовал по пустеющим проходам, вслушиваясь в звук собственных шагов. На дне моего портфеля каталась парочка монет, своим звоном они создавали целый неординарный ансамбль. Настроение приподнялось. Просто потому что мне это понравилось. — Так не может больше продолжаться, — услышал я знакомый голос, приближаясь ближе. — Я устала. От этого все устали! Решив, что нужно подкрасться, я замедлил темп и мягко перенёс массу тела на носки. Остановился. Кабинет математики был открыт, хотя я запирал его перед уходом. Пододвинув своё тело ещё на немного, я осторожно выглянул из-за косяка. Эмили сидела на полу, прижавшись спиной к трибуне. Она плакала. — Было бы лучше, если бы он никогда не узнал, — шмыгая носом, говорила Эмили сама с собой. Горло сжалось. Говоря обо мне, девочка срывалась на крик. Ранимая и оскорблённая, она боролась с налёгшей на неё напастью в одиночку. — Я брошу школу, — внезапно услышал из её уст. — Откажусь от него и от учёбы… Узрев прыгающие от рыданий плечи, я уже не мог оставаться в стороне. — Не надо делать этого, — я присел вблизи от Эмили на колени, обращаясь к ней. Девочка вздрогнула. — Не нужно бросать школу. Её потемневшие синие глаза впились в моё лицо. Прежде я не мог видеть Эмили столь серьёзной. — Я же обещала, что буду избегать вас, мистер Бриггс, — облизывая без того мокрые губы, говорила она. — Позвольте моему обещанию, наконец, исполниться. Что творилось со мной — я не понимал. Ещё секунду назад мною двигала решимость, но видимо я растерял её, пока шёл от угла до Эмили. Во рту пересохло. В нашем с ней молчании я совсем как мальчишка испытывал робость. Притянув Эмили к себе, обнял как можно бережнее. Её прерывистое дыхание прекратилось. Она замерла. — Всё в порядке, — проведя рукой по вздыбленным женским волосам, утешающе сказал я. Эмили снова всхлипнула. — Я побуду с тобой, пока ты не успокоишься. Благодаря ей, мне довелось откликнуться на внутренние ощущения. Я не мог грубить ей. Не мог разговаривать с ней так, как говорил с другими учениками. И смотрел на Эмили, я иначе: как на девочку, у которой было всё, но не было ничего. Мы стояли на коленях друг напротив друга, боясь пошатнуться. Отстранившись от моей груди, Эмили выдохнула. Она просто провела своей ручкой по моему виску, а я, клянусь, едва не сгорел от мягкости её бархатной кожи. Спустя миг, она уже рыскала в поисках своего рюкзака. — Спасибо вам, — поблагодарила она меня и ухватившись за вещи, ушла.