Да прольётся свет на наше небо

12 июня 2013 года Миннеаполис, Миннесота. США.       Ему удалось разглядеть под летней тонкой майкой мою душу. Случись это раньше, кто знает, как бы всё повернулось. Я кричала и хотела, чтобы меня услышал только он, но оборачивались посторонние. Те смешные люди, которых тяжело было назвать «людьми». Обидно, но уместно. Общество вынесло мне урок и я не стала сбегать с него, как сделала бы моя противоположность. Иными словами, не отказалась от него. Хотела! Пыталась. Боролась днями и ночами. Но разве можно подчинить сердце разуму в шестнадцать лет? Всю его милость, я испивала как божественный нектар, поданный точно подарок за все мои страдания. И о каком большем после случившегося можно было просить? Всё уже встало на свои места. Воздух сделался легче, земля под ногами — твёрже. На меня снизошла благодать. Что касается родителей, удивительным образом всё обошлось. Сразу по возвращении, мать описала случившиеся одним простым словосочетанием «детская безалаберность», о коим нет надобности сообщать главе семейства. И со мной мой же побег не оговаривался. О ерунде говорить — под дурака косить, — говорила она столько, сколько себя помню. Куда полезнее было потрепаться о работе, о новинках сезона, но никак не о переживаниях своего ребёнка. Но я любила её. Продолжала любить. Пусть и оставалась неправильной, недостойной своих родителей. Где как не на консультации, я могла позволить себе быть услышанной? Сегодня был тот самый день. Тот самый час, если быть точнее. Целых шестьдесят минут полного отсутствия пренебрежения со стороны собеседника. Ради которых так хотелось жить. — Рада видеть тебя улыбающейся, — сказала мадам, как только связь наладилась. — Твои щёки пылают, глаза блестят — ты бесконечно счастливая! — Мне нужно было поговорить с вами. Я ждала этой среды. Миссис Макграт растерялась, изумилась и отзеркалила моё лучезарное состояние. — Не побоюсь забежать вперёд и спросить: вызван ли позитив окончанием учебного года? — Зажав передними зубами душку очков, спросила она. — Теперь, даже не знаю, что и ответить вам, — протяжённо вытянула я. В окне трансляции можно было увидеть, как улыбка стала невнятной, почти искусственной. Я рассказала. О Лео и о его нелогичной тяге к деньгам и к сомнительным компаниям. Мне ничего не стоило закрыть на это глаза, но разве хорошая девчушка вроде меня, смогла бы простить себе это в будущем? А он неустанно названивал, забрасывал сообщениями в Фейсбуке, не забывал про голосовую почту. Предлагал сбежать к океану, осесть на бухте в Балтиморе и перемотать жизнь к началу наших отношений. Писал, когда одолевало уныние. В три ночи или в пять утра, он плакал в трубку и обзывал меня сукой. Своей непослушной сукой, без которой не видел просвета. Я чистила телефон, удаляла чаты, пока не расфрендила его. Он оставался, потому что кроме как ко мне, ему не к кому было пойти. Разве что к бутылке крепкого… — Я догадываюсь, о чём вы думаете, — сказала я, посмотрев на задумавшуюся Макграт. — Что мне нужен был предлог, чтобы вот так разом уничтожить отношения. Нет… нет. Он начинал мне нравиться. И целовались мы не как друзья… — Твоя рассудительность уместна, Эмили, — развела психолог руками, не дав мне договорить. — То есть… я не поступила бесчестно? — Упаси Бог. — В тот раз… Лео упомянул нашего учителя. Решил, что я кинусь к нему на шею при первой возможности… — Экспансивный мальчик… — Я так и сделала, миссис Макграт. — В каком это смысле? — Осторожно поинтересовалась она. — Каким-то невообразимым образом… учитель оказался там… а потом… — Говори помедленнее, я ничего не понимаю, — психолог оторвала петличный микрофон от широкой зелёной блузы и приблизила его к самому рту. — Он помог мне, и мы поговорили… наедине. Всё было по-другому, понимаете? Ему было не всё равно. — Спутать вежливость с флиртом в современном мире — сущий пустяк, — серьёзно проговорила Макграт. — Женщинам характерно фантазировать и мечтать. В особенности, если им это необходимо. Не испробовав мёда, ты начинаешь гадать, какой он на вкус. Оказавшись в пустыне среди песчаных дюн, свято веришь, что за ближайшим холмом покажется оазис. Твоё сердце — это не Сахара, Эмили. Не позволь ему сгинуть из-за собственных выдумок. — Хотите сказать, я невежественна? — Вопрос прозвучал без издёвки и почти без любопытства. — В какой-то степени. Мы все невежественны. Кто-то больше, кто-то меньше, — по-доброму усмехнувшись, сказала она. — Но я должна предостеречь тебя. Ты даёшь повод мужчине воспользоваться тобой. А от этого удержаться — не просто. — Я открылась вам не для того, чтобы всё озвученное передалось отцу, — моя реакция заставила Макграт шире открыть глаза. — И видеть в вас связного — очень не хочется. Вы изучаете меня, что-то постоянно пишите, и точно знаете, как я одинока. Деньги, заработанные на моей боли — это то, ради чего вы занимаетесь со мной? — Мистер Скинер платит мне за твоё ментальное выздоровление. — Я не могу обещать, что исцелюсь и после его увольнения, — Макграт явно не понимала, что я имею ввиду. — Да, он сказал, что увольняется из-за меня. Это может… многое значить. И то, что я встала костью в его горле… и… что… может быть другая причина. Симпатия, например. Мы обе взяли паузу. Она продлилась ровно до того, как таймер на часах миссис Макграт, не уведомил об окончании встречи. — Мы встретимся ещё не скоро, Эмили, — прощаясь, проговорила она. — Следующая наша беседа состоится через месяц, точную дату я сообщу по E-mail. Хорошего тебе отдыха! Экран почернел. Трансляция завершилась. Щёлкнув мышкой, я отправила компьютер в сон, а затем и сама повалилась на кровать. Став одним целым с прохладными простынями, тело моментально обмякло и расслабилось. И прежде чем задремать, я спросила себя: «Действительно ли, я надумала себе его небезразличие?». Но уснула раньше, оставив тему открытой. 22 июня 2013 года, Хьюстон, Техас. США.       Первые два дня мы жили в отеле, а на третий переехали в Ист-Алдин, на так называемую специальную площадку, усыпанную деревянными домиками. Помимо них, здесь были поставлены шатры вдоль футбольного поля, где проводились занятия по гуманитарным наукам. Огромная охраняемая территория кишела и вожатыми, и приехавшими учениками из других школ необхватной Америки. Когда пришла пора знакомства, я зарядилась их энергией, словно батарейка. Авантюризм не отпускал и после отбоя, за которым следовал кутёж под ручным фонариком. Собравшись в косой круг, мы слушали зловещие страшилки, а потом ревели от ужаса, если до нас доносились звуки с улицы. А под утро, снова не выспавшиеся, спешили на зарядку. Вот и сегодня, покачиваясь от центра солнцепёка, под бодрые крики тренера, я трясла руками и ногами, выполняя что-то наподобие пробуждающих упражнений. Первая половина дня всегда была такой, а вот после обеда следовала умственная головомойка. Тот, кто ехал сюда намеренно, и вынашивал в себе цель стать политиком, деятелем в борьбе за равенства и прочую бурду — выделялся. Ну а я, слушала и запоминала всё, о чём было сказано. Для разнообразия. Конечно, вся пёстрая новизна не затмевала собой присутствие любимого учителя. Глаза не могли его не замечать. Шея сворачивалась сама по себе в ту сторону, где он находился. Он мог улыбаться. Или хмуриться. Куда-то направляться или сидеть под пляжным зонтиком с книгой. Его чары работали против всего святого на этой сухой, потрескавшейся от недостатка влаги земле. Против моего единства с Лео. Против поднадоевшей меланхолии. И против суда, вынесенного самой себе. А приговором станет уход Мэйсона Бриггса за черту видимости и скрытых, воистину детских и добрых вымыслов. Покуда этого не случилось, запишу на плёнку памяти всё то, что не пострадает от физического воздействия, если бы вопреки применила телефон или зеркалку.

***

Вожатые и профессора сновали взад-вперёд из шатра в шатёр, налаживая технику и разбираясь с генератором. После ужина следовал просмотр документального фильма, пропустить который было категорически запрещено. Всё потому что, главный герой картины уже направлялся в Хьюстон для встречи с нами. — Эмили? — Несясь в мою сторону так, как несётся шар для боулинга в единственную уцелевшую кеглю, миссис Рузвельт, заверещала. — Ты почему ещё не заняла место? — Я иду в дом за бутылкой воды. Слишком жарко… — Поторопись, — сказала она. — Ученики нашей школы обязательно должны быть на показе. Будет сюрприз! Метнувшись туда и вернувшись обратно, я затормозила у первого кустарника, чтобы вытряхнуть из кроссовок мелкие камушки. В этот момент к лагерю подъехал синий минивэн. Балансируя на одной ноге, я пыталась разглядеть за крупными листьями, лица тех женщин, что покинули салон дорогой машины. Первая — коротковолосая брюнетка в солнцезащитных очках и в спортивном костюме, шагнула в сторону профессоров, дабы пожать руки. А вторая перешла к более тесному контакту и раскинула руки для объятий. Сперва она обняла Рузвельт, а когда из толпы вышел Бриггс, блондинка с особой интимностью зашуровала ладонью по всей его спине. Дойди она до резинки его бермуд, я бы запустила в это зрелище своим ботинком без жалости. Но нет, такой цензуры в прокате не было. Они ретировались за шатёр со всей великовозрастной делегацией. Сжав зубы, я сделала то же самое. Ногти буквально впились в поллитровую бутылку с уже тёплой водой, стоило мне попасть внутрь. Головы любителей творчества были направлены аккурат на световое квадратное пятно, исходящее от аппарата для передачи видео. Шли нудные титры. — Эй, — шепнула я на ухо какому-то парню, сидящему рядом. — Мы здесь надолго? — Минут на тридцать, — ответил он устало и зевнул. — Не думаю, что надолго. — А ты не знаешь… кто сидит вон там? — Я кивнула на затылки впереди сидящих дам, лица которых, по-прежнему не могла рассмотреть. — Приглашённые гости, кажется. Из Бостона. И тут вся моя уверенность разом провалилась под землю. И разбилась, как яичко в одноимённой сказке. Но до плача дело не дошло. — А как их зовут, знаешь? — Не отставала я. — Двадцать баксов, и я узнаю, — нагло отозвался он. — Мошенник! — Передумаешь — намекни. На экране замелькали пейзажи, гравюра, литография и прочая культурная околесица. Внезапно микрофон ожил и издал протяжный, раздражающий писк. Седоволосый профессор преклонных лет, вышел, чтобы сказать пару вступительных слов. Он был тем, кто отвечал за все мероприятия в лагере. Ответственным. — Не так давно меня увлекла одна притча. Моя внучка научила меня ей. «У ученика спросили: Зачем нужен Мастер? Он отвечает: — Научить тому, что ты всегда знал, показать то, на что ты всегда смотрел. Тогда ответ удивил спрашивающего, и ученик добавил: — Благодаря картинам художника я научился видеть красоту гор. Благодаря мудрости Мастера я научился ощущать реальность каждого мгновения». Так вот, друзья, я хочу задать этот же вопрос нашим почётным гостям, мисс Паттерсон и миссис Гофман. Всё-таки, по-вашему, зачем нужен художник? Какая его главная роль в этой жизни. Похудевшая и похорошевшая, под звуки аплодисментов, одёргивая бежевую юбку, выходила в центр, некогда моя учительница по искусству. Я шокировалась, однако отмерла в момент, когда Паттерсон заговорила своим внятным голосом. — Ну, на такой вопрос, у каждого мастера должен быть один ответ, — обратившись к аудитории, проговорила она, высоко поднимая острый подбородок. — Догадались? Я отвечу за себя. В искусстве, как и в любви. Художник творит, чтобы жить. Это смысл, тяга к свободе через живопись и есть цель бытия мастера. — А при чём здесь любовь? — Сосед, сидящий рядом, вытянул руку вверх. Я сглотнула. Ревность шмякнулась о сердце, в ту пору, как Паттерсон упоённо взглянула на Бриггса. Раньше, одноклассники мусолили их якобы тесные взаимоотношения, по-детски гадая, где и в каких позах, два учителя могли совокупляться. В учительской или же прямо на столе директора. Грязные воспоминания полезли изо всех щелей. Теперь, видя это… я невольно начинала верить уже угасшим слухам. — Есть люди, не умеющие жить без чувств, а есть я — не видящая себя вне искусства. Однако, я не бегу от любви. Предпочитаю, бежать к ней навстречу. Она вела себя так, как вели себя знаменитости на ковровой дорожке в Голливуде. Непонятно кому позировала, непонятно как стояла на высоких каблуках. Её плечики подпрыгивали, глазки стреляли во все стороны. Она заигрывала с толпой умело и бессовестно. Заигрывала с ним. Обида росла, как и основания ненавидеть себя ещё больше за свою никчёмность. За свой возраст. За неуклюжесть. За бессилие. И за то, что до конца не признаю искру между этими двумя. А она, вне всякого сомнения, была. По-иному, мистер Бриггс не стал бы принимать все эти знаки. Ведь так? Испив всю воду, я дождалась окончания интервью и под звуки кино, вышла из шатра, оставаясь незамеченной. Солнце садилось. Последние чистые облака размывались тусклой дымкой в лучах золотистого заката. Возвращаться к домикам — было не лучшей идеей, мне требовалось остыть, в который раз дать себе слабину. Я не знала, куда идти, вперед или назад. Вокруг меня простиралась безлюдная местность, заполняемая хвойными деревьями. Мне было плохо. Из-за веры, что старшеклассники быстро теряют интерес ко всему, за что берутся, а я… так не смогла. А кто бы научил? Миссис Макграт и той не удалось вразумить меня, целый месяц коту под хвост. Ну и получила, что заслужила по факту: одиночество наряду с бесконечным отрицанием всех приличных норм. Я не заметила как ушла далеко от лагеря, к осиротевшей аллее с заросшими тропинками. Сломанные и покорёженные временем скамейки, недружелюбно поприветствовали меня и отправили присесть на песок. Темнело. Я собиралась дождаться зажигания звёзд, а уже потом вернуться в лагерь, к отбою. Встроенный в часы будильник заиграл мелодию, как только пробило девять часов. А через пять минут, мистер Бриггс появился передо мной. Он оставался таким же деловым, но вдобавок — натуральным, что ли, — чего практически не наблюдалось. Он молча сел рядом, не боясь испачкать дорогую одежду. — Зачем сбежала? — Тихонько спросил учитель. — Захотелось подышать воздухом. — Что было бы, если бы я не нашёл тебя? — Ничего бы не случилось, — подгибая ноги под себя, отозвалась я. — Сейчас… всё хорошо. — А когда было нехорошо? — Спросил он и аккуратно посмотрел на меня. Несколько боязно. — У шатра, — у меня получилось подавить слёзы. — И во время выступления мисс Паттерсон. Было больно. Он легко улыбнулся. Но быстро отделался от этой эмоции. Задумался. Одним мизинцем, а потом уже и всеми пальцами, учитель обхватил мою свободную ладонь. От серьёзности, которую он вложил в одно действие — внутри всё задрожало. Это был другой он. Была другая я. Мы не стали комментировать случившуюся нежность. И я не вырвалась. — Мне тоже было больно, когда я следил за тобой и за Лео, — заговорил Бриггс, изучая наши уже сплетённые пальцы. — А Миранда… мы просто друзья. — Что вы… только что сказали? — Про мисс Паттерсон? — Нет, — осеклась я, — про слежку. — Ты, наверное, думала, что я оказался там по иронии судьбы? — Голос учителя утратил звонкость, но обрёл притупленность. — Что тогда, что сейчас, было важно побыть рядом с тобой. — Вы пришли пожалеть меня? — Открыто заглянув в серые глаза, спросила я. Отрицательно покачав головой, учитель не подумал отвернуться в сторону пустоши или дороги. — Через неделю я уезжаю за документами в Миннеаполис. Подошёл срок увольнения. Пообещай, что после моего отъезда, не уйдёшь за территорию лагеря. Ты можешь потеряться. Или пострадать… — Уезжаете… — Пообещай, — настаивал он, исследуя глазами по всему моему лицу. От бровей к носу. От носа к губам. И по новой. Его плечо встретилось с моим и от этого пробежались мурашки. — Эмили, пообещай мне. — Ладно, обещаю. — Уронив голову на грудь, прошептала я. К щекам припал жар. — Так почему… вы следили? — Я надеялся, что ты скажешь. Почему я так часто думаю о тебе. Почему меня мучает бессонница. Почему вспоминаю о том, как ты признаёшься мне в любви и плачешь. Почему волнуюсь за тебя? И почему мне стало тошно от того, что… не могу приблизиться к тебе. Скажи… почему после всего, я занялся слежкой? Бриггс смахнул с лица мокрый солёный ручеёк и снова посмотрел на меня. Слёзы? К чему они были? Признание воспарило над функцией моего понимания. Я плохо соображала. Не могла отвечать. Его тело оставалось неподвижным, но сбитое дыхание выдавало волнение и трепет. Губы, цвета клубничного мороженого и бархатистая кожа, не видящая солнца — звали к себе, точно так же, как волнующиеся матери звали с прогулок своих детей. И он приблизился почти впритык. Замер. Всего лишь два дюйма отделяли его от меня. — Поцелуй меня, — во рту пересохло от возбуждения и накатившего смущения, но я не дрогнула, сказав то, что сказала. Эта фраза была толчком к разрушению формальностей во всех смыслах. Мои тяжёлые веки захлопнулись. Кто-то пришёл и отключил запахи окружающей нас природы. И всё тогда, когда мокрые, прохладные губы неторопливо припали к моим губам. Обжигающе-приторная нежность вскружила голову, поделив жизнь на «до» и «после». Я ответила на поцелуй и услышала выдержанный стон с его стороны. Сердце застучало в ушах. Жар, исходящий от наших рук, наряду с обузданной эйфорией, сотворил настоящее чудо. Отклонившись, я нехотя приоткрыла глаза и увидела умиротворённый лик ангела, его лик. Светлый и чистый. Он приходил в себя от удовольствия. Лишь облизнув языком верхнюю губу, Бриггс отважился посмотреть на меня. — Я побывал в раю, — сказал он, мимоходом сглотнув. — Если вы скажете, что… не смогли устоять перед искушением, я умру. В этой Саванне. В этом… Техасе. Легко обняв меня, Бриггс уткнулся носом в шею. — Я никогда этого не скажу, — успокоил он. — Честно? — Я докажу обратное, — шёпотом сказал он, прежде чем ещё раз заставил посмотреть на него. Кажется, всю нашу неосторожность никто не смог узреть. В лагере было шумно несмотря на позднее время. Разбитые на «кучки» детишки были вовлечены в игры, а взрослые занимались прослушиванием хитов 90-х. Бонни Тайлер была слышна и у развилистых троп, по которым мы неторопко шли молча. А вернулись до десяти и так же быстро расстались под светом жёлтых фонарей, напоследок улыбнувшись друг другу.