Забвение зимы

      Прошёл месяц с того момента, как Джотаро «поселился» на моём местожительстве. Прошло четыре недели, как его голос стал неотъемлемой частью нашего дома. Мы как будто очутились на краю света, где начало вселенской любви, молчание сгибается над пропастью и стряхивает пепел в белизну нежных чернильных кудрей. Каждый день луна пытается догнать солнце и каждую ночь она (я) плачет, роняя неоновые слезы на землю. Вокруг так много всего, но голос расплывается в пустоте. Это мои молитвы какому-то далёкому существу о спасении. И я тихо скулю каждую ночь, потому что, поворачиваясь, наблюдаю, как плохо Куджо спит, ворочается и что-то бормочет. Это ведь из-за меня он тревожится.       Парень просыпается в ту же секунду и тут же интересуется моим здоровьем, а я уже не плачу. К сердцу приложили грелку. Оно снова растаяло.       Вокруг так много Куджо, но губы разбиваются о бездну. Фланелевые обещания скользят между колен, принц на белом коне — трус из сказок тысячелетней давности, настоящий храбрый блеск у того самого мальчика, который спросонья целует меня в шею и сладко зевает, укутанный в одеяло.       Настоящая смелость — в его сердце: обжигающая, трогательная, нежная. Гаснущие фонари от наступающего утра, на автобусной остановке, видят больше, чем сотни человеческих глаз, но они никогда никому об этом не расскажут.       Мы не отдаляемся от друг друга ни на минуту. Даже в университете половину народа, кажется, тянет блевать от того, как я частяком пробираюсь в аудиторию Джотаро, принося ему его любимое овсяное печенье. А нам так похуй, верите. Мы смеёмся громче положенного. Потому что я старательно подбираю крошки, ведь Джотаро нормально есть не умеет и ничего больше не волнует. На парах, связь по соцсетям. Вне, весь мир перед глазами, завязанный в наших переплетающихся пальцах.       Джотаро ни разу не пытался поднимать тему наркотиков. Он просто старался прожить каждый день как можно насыщеннее. Он просто был рядом. А я так погружался в нашу жизнь, что начал замечать, как желание принимать гаснет, хотя бы тогда, когда он рядом. Было уидвительно, как любовь, кажется, такое простое чувство, способна исцелять, пускай и частично.       

***

      Я понимаю, что это мой человек, когда Джотаро сидит рядом глубокой ночью, когда я вкалываю морфин, до этого знатно протерпев боль половину ночи. Я оттягиваю этот момент, пока могу, но липкая дрожь оповещает, что сил держаться больше нет. Он жмуриться, говоря «я прямо чувствую эту иглу под своей кожей» и берёт меня за руку, сжимает пальцы.       – Кому тут из нас ещё нужна поддержка? – Через боль хриплю я, ожидая, когда ноги отпустит от судорог.       – Я просто иголок боюсь.       – Утю-тю, моя ты булочка.       Джотаро смотрит на моё лицо через пелену ночного света и что-то внутри лопается, из раза в раз напоминая о том, что эту боль ему дарю я.       

***

      – Ты здесь. – Ему снова не спиться с четырех утра, так что кухня становится его молчаливым собеседником, а я будто чувствую это состояние на грани истерики. Я разделяю с ним поцелуи с привкусом кофе, объятья с запахом «всё будет хорошо», слова с дрожью. И от этой тревоги никуда не убежишь, как бы мы не врали самим себе. Кончики пальцев соприкасаются с его кожей, и от этого секундного движения ледники разбиваются о титановые дёсна титаника, скрываясь где-то на дне атлантических вод. И так трепетно, что не хочется никому рассказывать. Хочется жить.       Джотаро тихо вздрагивает, когда, сосредоточившись на ощущениях, он почувствует моё давление на своих плечах. Он открыл глаза, видя в зеркале меня, стоящего позади него и сейчас аккуратно массирующего его мышцы.        – Что ты… – Начинает Куджо, но я перебиваю его.        – Просто небольшой массаж. – Лишь вырывается изо рта. – Я вижу, что у тебя ноют мышцы, ты всю ночь как подстреленный ворочаешься. --Усмехаюсь, начиная сильнее надавливать на кожу Джотаро, на что тот поморщился. – Расслабься. – Шепчу на ухо, едва касаясь его ушной раковины губами, и Джотаро глубоко выдыхает, вновь прикрывая глаза. Он чувствует, как мои руки уверенно спускаются ниже, надавливая на мышцы лопаток и спины, после чего постукивающими движениями возвращаются наверх. – Я постараюсь надоедать тебе сколько смогу.       – Не говори так цинично, ты должен мне всю свою жизнь.       Какёин звонко смеётся. Мурчит, как котёнок рядом. И я, честно, пытаюсь расслабиться, но каждое прикосновение отдается болью из-за напряжения в мышцах. – Ну же. – Снова шепчет Какёин, замечая, что я не хочу расслабляться.       Тогда моя рука начинает разминать ноющий бок Джотаро пощипывающими движениями, пока другая плавно проскальзывает на живот парня, начиная едва ощутимо водить ладонью по кубикам пресса и груди. Мне хочется увести его от этих пожирающих мыслей. Спрятать куда-нибудь в своём сердце и не выпускать.        А когда ко всему этому добавляются мягкие губы, так же едва ощутимо касающиеся шеи, у Куджо всё же получается расслабиться, и теперь цепкие прикосновения на спине действительно ощущались гораздо приятнее, оставляя на коже лёгкое, почти зудящее чувство, от которого хотелось чувствовать эти прикосновения ещё и ещё.        Джотаро настолько утонул в приятных ощущениях, доставляемых дрожащими пальцами и губами парня, что не сразу заметил, как другая рука, до этого плавно поглаживающая низ его живота, начала проскальзывать под резинку его шорт. Джотаро перехватывает руку Какёина, открывая глаза и вставая со стула. Он толкает парня к дивану, об который Какёин благополучно запинается, падая на него. Джотаро нависает сверху, вжимая парня в кожаный материал и заглядывая в его блестящие глаза.        – Не ты ли пару дней назад просил не приставать к тебе, а сейчас сам нагло дразнишь меня? – Прохрипел Джотаро, наклоняясь вперед и оставляя между их лицами жалкие сантиметры.        – Посмотри на себя, а потом уже ставь мне в вину то, что я не могу держать свои руки при себе. – Лишь ответил Какёин. – Ты слишком привлекательный в этих труселях с котятами, так что даже не смей меня останавливать. – Шепнул Какёин, прикасаясь губами к коже под ухом Куджо, пока его руки аккуратно поглаживали грудь, на что Джотаро резко выдохнул, прикрывая глаза.        Уловив момент. Какёин сменяет позиции, оказываясь сидящим на Джотаро. Он мокрыми поцелуями спускался по шее до ключиц, пока его руки плавно рисовали узоры на коже. Джотаро выгнулся навстречу поцелуям, когда они перешли на рёбра парня, а руки спустились ниже, поглаживая возбуждённый орган. Когда же язык Какёина выводил какие-то рисунки внизу живота, а его руки быстро стягивали нижнее бельё Куджо, до Джотаро дошло, что собирается сделать Какёин. Он прошептал тихое: «Боже», когда с него стянули лишнюю ткань и он почувствовал горячее дыхание Какёина на своем члене прежде, чем Куджо аккуратно коснулся языком головки. Джотаро вцепился одной рукой в спинку дивана, другой зарываясь в чёрные волосы.               Нориаки начал посасывать головку, медленно двигая рукой по члену Джотаро, после чего проскользил ей по своему языку, вбирая член в рот полностью, на что Джотаро приглушенно застонал. Какёин начал двигать своей головой на половине члена Куджо, надрачивая рукой у основания, после чего он поцелуями спустился вниз по основанию. Он посасывал его, причмокивая и ускоряя движения рукой на члене Джотаро, который уже звонко, неприкрыто стонал. Какёин оторвался от парня лишь на секунду, чтобы глянуть на раскрасневшегося и сбито дышащего приоткрытым ртом Куджо, откинувшего свою голову назад.       – Ты такая душка, хочу тебя съесть. – Куджо только иронично улыбается, удивляясь тому, как же бешено на него действует этот вид сверху.       Какёин широким мазком своего языка вернулся к головке, вновь вбирая член в рот. Нориаки начал сразу быстро двигать головой по всей длине, чувствуя, как тело под ним начало сотрясаться. И когда быстрота его движений достигла максимума, Джотаро резко останавливается, замирая, когда член был полностью во рту Какёина.        – Блять, Ка-акё-ёёи-ин, нет, не останавливайся! – Простонал парень, оттягивая Какёина за волосы, чтобы тот возобновил свои движения. Розовая бестия исполнил его просьбу, снова начиная сосать возбужденную плоть, придерживая бёдра Джотаро, которыми парень начал неосознанно двигать, толкаясь в горячий рот. Пара быстрых движений, громкий, протяжный стон, и парень кончает в рот Какёина, выпускающему обмякший орган и проглатывающему солоноватую белесую жидкость.        Нориаки садится на диван, в то время как Джотаро скатывается с него на пол, притягивая бестию ближе к краю.        Джотаро стягивает с Нориаки штаны так же, как это ранее сделал тот. Куджо начинает надрачивать парню, облизывая головку. Когда же орган Нориаки полностью встал, Джотаро берёт головку в рот, начиная плавными движениями спускаться ниже, привыкая к давно не испытываемым ощущениям. Джотаро спустился чуть ниже половины, начиная быстрее двигать головой и втягивая свои щеки, на что Какёин тихо простонал-промурчал. Нориаки не удержался, довольно сильно сжимая чёрные волосы в ладони и начиная надавливать рукой на голову рядом. Джотаро не стал скидывать руку, послушно позволяя задавать тому свой темп. Какёина не хватило надолго и, предупредив Джотаро, тот излился в его рот, на что парень проглотил вязкую белую жидкость, довольно облизываясь.        Джотаро притягивает к себе запыхавшегося парня так, что тому приходится перекинуть одну ногу через его бёдра, восседая на них. Джотаро целует Какёина в губы, опуская свои руки на его бёдра, начиная мягко поглаживать их.       Если бы многоэтажки могли обнять улицы так же крепко как родители обнимают своих детей, то люди утыкались бы носом в каменную укладку и чувствовали бы тепло от каждого мигания лампочки в окне.       Если бы родители могли обнять детей так же крепко как ее мимолетные светодиодные взгляды обнимают сейчас чьи-то красивые руки — любовь могла бы спасти мир.       Если бы любовь могла спасти мир я бы не боялся быть с этим выжившим среди серого пепла.       Я бы не боялся остаться с ним в паутине дорог. Но пока любовь только расцветает зудом на коже и, кажется, будто заразно, будто столкнулся с кем-то в маршрутке и пальцем коснулся до чужой руки, а теперь, это «неизведанное», что люди называют «головокружительным» чувством, расцветает дрожью и пятнами на коже. Это чувство слишком хрупкое.        Нориаки обвивает руками шею Джотаро, прижимаясь к парню, уже мягко целующего его шею. И Нориаки расслабляется на несколько секунд, позволяя теплому чувству, распространяющемуся по всему телу от этих прикосновений, пустить свои корни в его груди, пока уютную тишину не разрезал громкий стук, возвращающий парней в реальность.       Я резко отскочил от Джотаро, будто ошпаренный, отходя на несколько шагов от дивана. Я быстро натягиваю нижнее бельё, пытаясь унять быстрое сердцебиение, в то время как Джотаро лишь немного потеряно смотрит на меня, не ожидая, что я отстранюсь так быстро.       – Блять, это мама. – Громко шепчу я.       – Ну так пусть заходит.       – Джотаро, ты дурак, признайся?!       Джотаро смотрит на меня непонимающее. Будто я рушу какой-то традиционный устой. Но у нас от традиционного только чувство страха.        – Какёин, ты не спишь? – Раздался приглушенный голос мамы, которая, видимо разбирала вещи в прихожей.       Я смотрю на Джотаро со всем ужасом, что только возможно изобразить. В моей голове проноситься мысль, что лучше бы она увидела, как я принимаю наркоту, чем ворвалась в наш маленький мирок и испоганила его своими словами и, что хуже, действиями.       – Идём! – Громким басом отвечает Джотаро, переводя взгляд на меня и собираясь что-то сказать, но находит лучшим действием, прижать меня к себе и погладить взъерошенную голову.       Мы заходим на кухню, Джотаро, как чёртов безумец и, видимо, смелый идиот идёт впереди, гордо взмахивая на плечо одеяло. Я стою сзади, в чём мать родила, за то в полуспущенных штанах и поглядываю из-за большого крепкого плеча на мать, которая кажется забыв, как дышать, решает протереть очки салфеткой. Мы стоим молча ещё пару минут. Я был бы не против убежать куда-нибудь, но Куджо позволяет себе крепко держать мою ладонь. У него нет инстинкта самосохранения, я бы уже умер, будь на его месте.       Она сидит у той самой столешницы и нервно стукает длинными красными ногтями по твердой поверхности. Смотрит в мои глаза – и нé отражается, будто нависла над развалинами металлолома. Шарнирная кукла, брошенная кукловодом, воплощение бесчувственности, гипертрофия отчаяния.       – Какёин, я всегда думала, что ты умнее, чем кажешься. – Я глотаю ком в горле и в тот же момент появляется новый. Мне страшно. – Я думала, ты станешь моей гордостью. Мы ведь с отцом любим тебя…       – ДА ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ О ЛЮБВИ?! – Не сдерживаюсь я, вырывая ладонь из цепких пальцев Джотаро. В один миг мне почему-то хватает смелости встать впереди него. – Что ты знаешь об этом чувстве?       – Я старше тебя.       – Ты ни черта обо мне не знаешь. А теперь рассыпаешься в этих речах. Меня блевать тянет от одного твоего вида.       – Какёин, не… – Джотаро пытается меня остановить, но я рычу «не лезь» и продолжаю словесно драться.       – Ты не заслуживаешь и капли объяснений.       – Я твоя мать, Какёин! – Она подрывается, подходя ко мне ближе и пускай мои плечи дёргаются, но я чувствую такую защиту за спиной, что никакая агрессия меня не прогонит назад.       – Моя мать?! – Я скалюсь ей назло. – Моя мать исчезла, как только я научился сам ходить и есть. Тебя не было ни на одном из моих выставок. Ты выбрасывала мои рисунки, если они не так лежали. Боже, ты не растила меня. Ты просто жалкое подобие матери. Ты заявляешься раз в полгода и смеешь учить меня жизни?! Ты, блять, не имеешь на это права. – Я поворачиваю голову к Джотаро. Он стоит на месте непоколебимо, но смотрит так нежно, так по-родному, что когда я оборачиваюсь, мои рвотные позывы дерут горло. – Я трахался с ним на этой столешнице, и в ванной, и вашей комнате, ты…       Она замахивается и прижмуриваюсь, но, когда открываю глаза вижу, как Джотаро перехватил её руку и не даёт вырваться.       -- Ты. Вы. – Она буквально горит от злобы. – Я никогда не хотела, чтобы ты появился в моей жизни. Ты позор нашей семьи, Нориаки. И твой защитник… – Она устремляет взгляд на Джотаро. Её змеиный язык решает попрактиковать брызгаться слюной в кого-нибудь ещё. В человека, что стал мне ближе всех.       – Закрой свой рот. – Моё лицо сейчас треснет. Я переглядываюсь с ними обоими и умоляю её закрыть свой поганый рот.       – Нет, пусть твой… О, господи, какой ужас. Пускай твой друг послушает. Ты же знаешь, что Какёин смертельно болен.       Джотаро непоколебим. Её это еще больше раздражает.       – Да, Миссис Какёин. Я знаю.       – И ты хочешь мне сказать, что ты готов наблюдать за тем, как он умирает? Не смеши меня.       – Вы ничего не знаете.       – Знаю, мой дорогой.       – Не называй его так. – Вырывается из моего рта.       – Закрой рот, Какёин. – Добавляет она, и, правда, затыкая меня.       – Ты не первый, кто пытался напроситься к нему в «друзья», но Какёин слишком самовлюблённый, чтобы кого-то принять, а тем более любить. – Она говорила это с такой мерзостью на лице, будто бы мы убивали младенцев прямо тут. – Сколько ты хочешь денег? Я заплачу тебе. Оставь этого глупого мальчика и спокойно живи. Это не стоит того.       – Не стоит его счастья? – Куджо отпускает её руку, переходя, вновь, вперёд меня. – Вы желаете запереть его в больнице, чтобы он и тут вам не мешался?       – О каком счастье ты говоришь? Он пудрит тебе мозги. А ты веришь. Вы ещё совсем дети, чтобы хоть что-то понимать. Ты просто намереваешься что-то украсть. Я права? Что тебе нужно? Это из-за тебя он начал пропускать учёбу?! ТЫ портишь его жизнь.       Джотаро громко вздыхает, сверля её взглядом.       – Единственные, кто портит его жизнь, это вы с отцом, которого даже не видно. Вы его семья, он должен был сказать вам о том, как ему плохо. Вы должны были контролировать приём лекарств, а всё, что осталось с вами, это лицемерие. Терпеть не могу это в людях.       – Он принимает лекарства. Мы ездили к хорошим врачам и отдаём бешенные деньги на лекарства и обследования.       – Сколько кубиков?       – Что?       – Сколько кубиков морфина он колет? Скажите?       – У него есть инструкции.       – Как можно говорить о какой-то материнской любви, если вы не знаете, что сказал ему врач на последнем обследовании?       – Мальчик, ты устраиваешь мне допрос? Да что ты вообще понимаешь в этом? Кто ты такой, чтобы стоять здесь и рассказывать, как мне жить.       – Ох. Поверьте, я знаю. Я похоронил отца и мать, и может быть они были людьми с зависимостями, может быть были не такими богатыми и влиятельными, как вы, но мать хотя бы знала, почему в пятом классе мне разбили нос или…       – О-оо-о, так ты завёл себе ущёрбного, Какёин? Ты всё-таки мой сын. Пользуешься им? Он тебе ручная зверушка?       – Он не похож на вас, ни капли.       – Выметайся из моего дома, ты тут никто.       Мои глаза наполняются слезами. От этих исповедей тоскливее, чем от лирики. Только вот лирика на листе, а это ножевое в самое сердце.       – Знаешь, миссис Какёин. – Я делаю акцент на этих двух словах. – Тебе бы хороший терапевтический экспириенс, съездить на минеральные воды пофикситься, без шуток, блять, буду искренне. Ты хочешь, чтобы мы ушли? Мы уйдём, но даже не думай потом припираться ко мне и что-то там доказывать.       – Кто сказал, что тебя кто-то отпускает?       – Мне восемнадцать.       – Я прекращу твоё лечение. Это не твои деньги.       Голодный месяц на небе закачался через кухонное окно и среди темных облаков, что отражаются в лужах расширенных зрачков я почувствовал, как смерть злобно хихикнула. Её слова будто вшились без анестезии в кожные покровы. Я почувствовал себя диким и необузданным, я готов был рвать провода в диспетчерской и кричать, что мне не нужен трамвайный билет, ведь моей остановки просто, блять, не существует. У меня нет дома, нет семьи, нет будущего.       – Ты хоть когда-то была моей мамой? – Я всё-таки сжимаю руку Джотаро. Я прищуриваю глаза, лишь бы не зареветь снова. – Посмотри на меня и скажи, что ты соврала. Что всё это один сплошной сон.       – Я буду делать, как сказала. Ты мой сын и я буду решать, как тебе лечиться и с кем жить. Ты не имеешь права ни на что в этом доме.       – Я его наследник. Я наследник, блять, отца.       – Кто тебе такое сказал? Кто тебе сказал, что ты мой сын не только на бумагах?       – Что..?       Я ощущаю, как заржавевшие кинжалы в спине, вырезают кровоточащее слово «ненавижу» в углублении между ключиц слова «подавись и выплюнь», я не перевариваем, я невыносим, ребенок в теле безнадежно-усталого.       Я помню, как однажды мы жарили сэндвичи втроём на заднем дворе нашего дома, влажная трава приятно скользила по оголенным щиколоткам, а через раскрытое настежь окно было слышно, как мать моет посуду после ужина. Я тогда улыбнулся застенчиво, посмотрел на большие руки отца и сказал, что линии судьбы перепутаны. Жить он будет долго, но будет много препятствий.       – Ты приёмный сын, Какёин.       Я срываюсь на Джотаро, впивая ногти в его руку. Но он лишь подрагивает, поглаживая мои пальцы.       Меня обманули всего лишь одним безобидным поцелуем в висок, когда получил «отлично», но ведь на самом деле это было дуло пистолета, а я был настолько очарован такой лаской, что даже и вообразить не мог, что эти тонкие губы, такие безобразно-красивые, умеют стрелять.       Я и подумать не мог, представляете. А теперь в левом боку пулевое-смертельное и последний адекватный вдох на кухне. Мой заядлый игрок в распятие швейными иглами, постыдный никнейм, клеймо несложившегося месси́и, кричит где-то глубоко внутри. Терн у висков изрядно так износился, и я больше не вижу на королеве её платье. Она оголила всё своё мерзкое естество. И я готов сам вбить ей в руки деревянный колы. Бить её грудную клетку этой деревяшкой, пока не увижу мясо.       

«Умеешь рождаться богом, умей и свой крест оставить».

      Я жду, когда мое сердце наконец-таки остановится, забетонируется под остывшими скрепами рёбер, я молчу и не говорю ничего умного, как обычно. Даже если я этого захочу, не пожалуюсь, не пройдусь, по оголенным нервам, не спизжу о том, что все у меня нормально. Я просто умер морально.       Меня отрезали от пуповины, чтобы в конечном итоге я нашёл себе новую стянутую по окружности шеи и закончил в пыльном холщовом плену – видимо это и называется ироничной цикличностью жизни.       Каждый вдох Джотаро – акт терроризма, раскалывающиеся своды, голова пластилином мажется и воздух стонет, но на выдохе -- вновь открываются двери и в спину ругаются, чтобы у них под ногами не путались. Она начинает кричать, проклинать его, размахивая руками. Я реву рядом, пытаясь убрать её руки от Куджо, но тот отпихивает меня, говоря «я сам». Так она браниться на него аж до самого выхода, а я захлёбываюсь, как маленький ребёнок.       – Дай ему хоть одежду, блять. – Вырывается из меня внезапно, когда они оба оборачиваются на меня. Глаза Джотаро блестят. Я знаю, он держится из последних сил, чтобы не вломить этому существу. Я уже и сам готов, правда.       Она бросает короткое «у него пять минут» и мы несемся в мою комнату.       

«Незаконченный суицид, лишняя станция, затянувшееся вступление и где-то между».

      Молчание, ёбаное молчание заставляет гнить то, что уже разлагается. Джотаро быстро собирает вещи из моего, нет. Нашего шкафа. Будто бы пластинка заиграла заново и мне всегда счастливится оставаться. Амбиции, застревающие в текстурах, исчезли. Мы смотрим друг на друга, пока он одевается. Мы кричим молча от безысходности.       Это чувство, как ломающиеся зубы о мокрый асфальт. Пережеванное сознание – уникальная атмосфера нашего дуэта и залог успеха, ради которого хочется возвращаться, всего хорошего, ждём вас снова. Только вот возвращаться некуда.       Я знаю, что у людей, бывает, от счастья уходит земля из-под ног и значит не все потеряно, и значит по этим меркам я тоже счастливый после финального шага со сломанной табуретки. Я никогда не задумывался о суициде, но смотря на окончательно потерянного Какёина. Мне впервые хотелось убить нас обоих, чтобы не мучаться.       Если бы моя агрессия умела преобразовываться в вещи физические и существенные, я бы, сейчас, по кирпичам сложил нам общий пентхаус с летней площадкой для рок-концертов, километровой оранжереей и колонными галереями на каждом из этажей. Мои кости ломаются внутрь самих себя и рвут мне органы, я давлюсь слюной и мне нисколько не жаль и не больно, ведь каждую из костей я достану пальцами и просверлю ими по десять новых отверстий на каждый кубический миллиметр в теле того, кто причина моей истерики.       Твое распятие мерещится перед глазами, когда обволакивающая фасады многоэтажек суета ночного города утихает, голубиной стаей оседая на корпусах перекошенных балконов. Заржавевшие гвозди врезаются в мягкую кожную ткань, исчезают в ладонях меткими охотничьими стрелами, пока кто-то в зеркальном отражении улыбается настолько манерно-по-ублюдски, что забываешь о боли и обо всех ее последствиях. Любовь, где она? Та самая, о которой рассказывают малышам перед сном, перелистывая страницы «маленького принца»; та самая, что без приглашения забирается в постель и использует пустые конверты со счетами за квартиру вместо пепельницы; та самая, что жадно перегрызает дыхательные пути, а те, словно телефонные провода, трещат и белыми искрами обжигают внутренности.              – Боюсь, что уйдешь и не вернешься. – Выстраданным, эпилептическим шепотом, не затянувшимися шрамами, истерическими признаниями в пустоту, так и не отправленными сообщениями, полоумной одержимостью, исцарапанной глоткой шепчет Какёин, когда я, сев на колени у кровати, глажу его руки.       Как будто видеоигра, в которой доблестный рыцарь влюбляется в злодея и вместо того, чтобы препятствовать его порочности — соглашается поджечь весь этот грешный мир к чертям, а затем целенаправленно обменивает собственную добродетель на дьявольскую усмешку, выцеловывая шейными позвонками воткнутый в горловину нож.       Какёин пахнет лекарствами и мятой, ныряет под мою толстовку и пытается залатать истосковавшееся сердце, даже не осознавая, что каждым своим движением только усугубляет мою нездоровую зависимость от соприкосновений наших пальцев.       И, знаешь, Нориаки мне, по правде говоря, реально больно за много лет. Мысли рикошетят о черепную коробку, умоляя остановить тебя.       – Боюсь, что снова уйдешь. – Ласковым алкогольным опьянением, распятием каждый вторник, лунным затмением, тупой болью, тремором, солью из глаз, туманным пророчеством. – Ты уйдёшь и больше не вернешься. Я не хочу терять тебя.       – Но я вернусь, слышишь? – Мои губы выцеловывают эти слова. И сегодня, мне кажется, я не уверен в том, что говорю правду. – Я тебя не брошу. Нужно время, мы найдём выход. Я устроюсь ещё на десять работ, и мы уйдём отсюда. Слышишь?       Но Какёин не слышит. Он громко плачет на моём плече, и я понимаю его, но впервые не нахожу нужных слов.       Я многое пережил и в принципе, блять, своём мне абсолютно похуй, но я впервые ненавидел кого-то так сильно. Я не злился на бухающего отца, не злился, когда держал матери ложку с нагревающимся героином. Я никогда никого не ненавидел так, как человека, который медленно, но, сука, верно убивал моего Какёина. Я смотрю на его увядший взгляд и мне страшно.       Я агрессивен из собственных побуждений, мне нравится ультранасилие, если хоть что-то пытается помешать мне спокойно жить. И это чувство возвращает меня во времена, когда я бил по ебалу просто за слово не в том тоне или лишний жест.       У меня в груди водородные бомбы, и если мне нé привыкать, то для каждого вышеозвученного я сделаю их в такой степени чужеродными, что последующие (они же, считай, последние) пару секунд станут самыми долгими и мучительными.       Я пройдусь под зимним снегопадом, и растворившиеся капли, что будут касаться лица не что иное как последние взрывы артерий тех, кому всю их жалкую жизнь и следовало свести непосредственно к этому.       Вообще я придерживаюсь крайне гуманистических взглядов, люблю тех, кто меня окружает, ценю мгновения (особенно сейчас), но, пожалуйста, если ты перешёл мне дорогу, будь добр, запомни эту секунду надолго, она – последняя. Держу слово.       Его дыхание в электростатическом поле отзывается глухой болью в висках и слабостью в коленях. Слабый фонарь у ворот отражается в зрачках этих голубых глаз, или наоборот — я не знаю. Джотаро рассказывает мне о том, как обязательно купит мне тот самый дорогой холст, поправляет на себе рубашку отца и выбрасывает тлеющую сигарету на дорогу. Та плавно приземляются на влажный асфальт, напоминая угасающие кометы или отпечатки его губ на моей бледной коже, а я буду собирать их по ночам и вкладывать янтарные лепестки между страниц книг, лишь бы вспоминать о нём.       – Всё так сложно, ты знаешь?       И я не о глобальных проблемах всего человечества, не о космических станциях, наблюдающих за кратерами лунной поверхности, не о подлинности пейзажей Левитана и даже не о том, что я сегодня вмажусь как никогда, ни о том, чем следовало бы. Я о том, что катастрофически страшно оставаться одному. Катастрофически страшно видеть в твоих чертовых зрачках чертовы неоновые вспышки от фар проезжающих машин, взаимную влюбленность.       – Катастрофически страшно тлеть, ты знаешь? Без какой-либо надежды на перерождение. Без единой возможности излечить раненое сердце.       Он поет «creep» каждый раз, когда чувствует что-то большее, чем просто «больно», а я эмоционально выгораю, вырываю педаль тормоза из солнечного сплетения и выцветаю гранатовыми пятнами на твоих губах. Мы целуемся остервенело, борясь за первенство, до крови.       И все так неправильно, ты знаешь?       И имею ввиду, что твое электростатическое дыхание превращается в электрическое, и с каждой секундой мои мысли граничат с сумасшествием.       Все так сложно, ты знаешь?       – Ты знаешь?       – Знаю, Какёин. Отпусти, я прошу тебя. – Он вырывает мою руку и где-то глубоко я понимаю, что это правильно. Сам бы я его в жизни не отпустил.       Я захожу в место, которое уже не могу назвать домом. Эта женщина, что я не в силах назвать даже человеком, будто бы не караулила окна, начинает заниматься каким-то подобием готовки.       – Ты никогда не готовила и не умела.       – Я умею, кое-что, хочешь…       – Больше никогда не хочу слышать от тебя ни единого слова.       – Чего это ты так? – Она вытирает не мокрые и не грязные руки. Весь этот цирк уже даже не вызывает агрессии.       – Ты продолжаешь издеваться надо мной?       – Я защищаю тебя, Какёин. Ты мой…       – Господи. – Я кладу руки на глаза, лишь бы не видеть её лицо. – Да я даже не твой сын.       – Мы растили тебя с пелёнок.       – И вырастили сорняк.       Женщина в красном халате ничего не говорит. Она сжимает это уродливое серое полотенце и не может придумать очередное оправдание. Я разворачиваюсь и ухожу в комнату, громко хлопая дверью. Будто кого-то ебёт моё отчаяние. Звон телефона вынуждает ожить на пару минут:       – Не забудь принять лекарства. 07:30 сб.       – Конечно, не переживай. Всё будет хорошо. 07:35 сб.       – Я что-нибудь придумаю. Люблю тебя.       Я выключаю телефон, что не перечитывать одно и то сообщение миллионный раз. Моя уродливая любовь не в такт, она между, я вместе с одеждой в ванной снимаю кожу, только дёготь с изнанки останется, и в уродливом разбитом отражении стекла я не вижу сердца, но стану чуть больше похожим на любимый твой цвет, что в майских рассветах, октябрьском клёне, огне светофорном, с которым люди переходят дорогу в потоке свирепо ликующих автомобилей.        Я прожевываю свой рот как сломанную пластинку, волочусь узлами кассетной ленты, с балластом на шее и навыками аквалангиста пускаю по горлу соленую от реагентов воду, в норме поддерживая минеральный баланс. Я, приняв какой-то химический набор, ныряю в ванную с головой и позволяю себе кричать, что есть силы.       Я не слышу тебя, входя в пустую квартиру. Понимаешь, не слышу. Набираю эти сообщения тебе и ставлю бутылку какого-то пойла на грязный стол, подкуривая вонючую сигарету. Я не вижу тебя и не чувствую. Но знаешь пока мои руки падают на́ пол в холодном толчке, я под голос что вторит выпить снова, называю тебя искусством.       Я прячусь и думаю о тебе. Меня тошнит, и я думаю о тебе. Я падаю головой в закрытую дверь из потертого дсп и хочу к тебе.       

«Движение крови густеет и замедляется».

      Я забываю, как люди двигаются, дым настолько густой, что меня прибивает к полу и трещины над головой, еле двигающиеся в чёрном пространстве похожи на́ разноцветные вены, такие же непросматриваемые.       Я знаю, Джотаро это не понравится, лучше я все равно не сделаю. Хуже от этого все равно не станет. На секунду я чувствую твой запах в ванной комнате, но понимаю через ту же секунду, что это моя опалённая от зажигалки кожа.       Мы отлично друг другу подходим, из общего у нас в кроссвордах всегда ключевое слово пустое, потому что Джотаро не озвучивает вопросы, а я не ищу ответы; и мы оба прекрасно знаем, что всё было бы хорошо только если бы меня не было. Но раз мне не лечь хиросимы тенями к порогу его квартиры, одиннадцатым сентября себя же не разыграть и не устроить тематическую вечеринку со шнурком на шее.       Я молюсь, чтобы он любил меня до последней язвы на слизистой, на крик перешедшим рыданием у заправки тридцать первого километра; сквозь стиснутые на шее челюсти; любил как ребёнка, которого не хотели, любил с теплотой и заботой печей концлагеря; как секунду до.       В его тёплых руках навсегда продолжает гореть моя маленькая и смешная жизнь, моё навсегда распятие, моя навсегда голгофа.       Меняющие друг друга минуты, стрелки часов бегут быстрее, чем успеваешь моргнуть. О жизни в этом мусорном баке напоминает лишь кот, что трётся о мою ногу. В алкогольном опьянении меняется все, только внутри растёт чувство ненависти, злобы, агрессии. Я ненавижу себя за очередную бутылку. Я клялся не быть похожим на своих родителей. Но я не справился. Мы не справились с этой миссией.       Мне жаль, но я всё равно продолжаю греться о лампочку, до боли в пальцах и представлять, что это твои руки, твои мягкие пальцы, что обжигают моё тело и душу. И каким бы я сильным не был, моё настоящее паршивое Я смотрит из зеркала. И я думаю, когда же это закончится или, когда же я хоть чуток отпущу (т)себя? Когда мне не будет противно, когда мне не будет горестно, когда мне будет легко и просто. Просто от того, что это я.       – Я люблю тебя, Джотаро. 18:02 сб       Я разбиваю очередную бутылку о стену. Мне не выразить этой боли, не расписать тебе, как мне хочется защитить тебя. Как мне хочется, чтобы ты мог видеть себя таким прекрасным, каким тебя сотворила природа. Но что делать, когда ком в горле перестанет резать стенки глотки. Может, это случится завтра? Завтра все заново. Один порочный круг сменяется другим. От ненависти до ненависти не нужно делать и шага.       Я набираю твой номер, и ты отвечаешь так скоро, что и гудка не проходит.       Я не выдерживаю и набираю цифры, которые буду шептать даже в гробу.       – Прости м-ме-еня, Джота-аа-аро. – Мой язык еле шевелиться, но мне насрать.       – Можешь помолиться за меня Иисусу Христу, чтобы в приступе я не вырвал себе два глаза.        – Не делай глупостей, прошу тебя.       – Ты даже не пр-рр-ээед-сс-ст-тав-ввляешь, как ты прекрасен, Какёин.       – Джотаро? Ты пил? Сколько?       В трубке молчание. Кажется, это ебаное молчание отрезвляет мой затуманенный мозг.       – Знаешь, Какёин, а ведь стоит задуматься иногда о том, как много грехов за моей спиной. И если бы я целовал икону, я б себе губы сжёг.       – Мне, блять, плевать. Да хоть убей кого-нибудь. Ты мне нужен. Живым нужен!!!       – Если бы мои руки касались бы этих всех святых книжек, я точно без пальцев остался бы, поэтому я не верую или убеждаю себя в том, что я не верю. Я спокойно бы убил кого-нибудь за тебя. Я ужасен. Но я точно уверен, что как тебя, я никого не полюблю. Тебе прият-нно-оо слушать э-этт-т пьяный бред?       – Конечно. Я люблю твой голос, Джотаро.       Я сижу на кровати, в нулину обдолбанный, но почему-то чётко могу сконцентрироваться на его голосе. Тревога. Меня берёт жуткая тревога за то, что он там делает один. Нет, что вы, я не топлю за ЗОЖ, не моё право, но Куджо никогда не контролирует сколько пьёт. Это рвет мои нервы по кускам.       – Чего молчишь. Ты куда-то собираешься?       – Хочу развеяться немно-оо-г-го.       – Прошу, только не делай глупостей.       – Ты прямо, как мамочка.       – Идиот. Шутки про мам теперь слишком ироничны, не находишь?       – Мне жаль, что в этом пизде-е-ц-це виноват я.       – Если бы не ты, я бы так и жил в этом говне лживом.       – Может лучше жить в нём?       – Предпочитаю лучше с тобой.       – Я замена говна?       – Джотаро Куджо, ты реально полный идиот.       – Знаю, но всё равно люблю тебя. Я позвоню ещё, отдохни там и не нар-ррв-ся.       – И я тебя. – Говорю я уже на предательски грустные гудки.       Солнце меркнет, я прикуриваю сигарету и проверяю карманы: ключи от дома, зажигалка, вторая, чек столетней давности, твоя улыбка. Закрываю карманы, вроде ничего не проебано, кроме собственного восприятия.       Я не в состоянии понять «кто я» с новыми силами или с их полным отсутствием, принимая стакан водки на какой-то квартире у друзей, которых так и назвать нельзя. Я пытаюсь забыться, пытаюсь спрятаться от правды.       Иногда задумываюсь, а что, если Какёина припишут к лику святых за все мучения, которые он прошёл и которые предстоит пройти. Если боль эта разъедающая изнутри не просто так?       Хуйня.       Я закрываю на минуту глаза и думаю лишь о том, как до такой жизни я докатился. Попытки коммуникации с социумом, улыбка.       – Привет, не одолжишь палтос?       Тошнит, и я протягиваю ему сраный палтос. Меня начинает всё бесить. Невыносимо слушать их бред. Слушать, как они рассказывают, про то, как ебались на днях.       – А ты там, что, Джотаро, поёбываешь свою куколку розоволосую?       Пути обратно нет.       

«Ты наливаешь всем шампанского и всем становиться весело. Я наливаю себе водки – и всем становиться страшно».

      Я бью морду этому незнакомому пидорасу вообще не контролируя силу удара. Бью под «чел, ты чего», «эй-эй, хватит». Бью, когда получаю удар в глаз, рассекающий бровь. Кровь. Кровь. Кровь.        Меня еле оттаскивают, и я радуюсь, честное слово, рассматривая это мессиво, что не назвать лицом. Выметаюсь из квартиры в те же минуты.       Я могу уже без проблем пройти с закрытыми глазами. Меня срубает на пешеходном переходе, жаль только, что я шёл во время зелёного светофора. И эта свобода от всего выветривается с новым порывом холодного ветра. Что ждёт меня дома? Полка, набитая банками из моих слез. Одна на ночь, одна на утро, одна, когда нетрезв. Уже давно, правда, не от алкоголя, а от мыслей, которые кстати мне тоже наверняка всю печень проели.       Я веду эти монологи с собой без конца, в них нет помощи. Я лишь считаю свои грехи и записываю в выдуманный блокнот. Сколько раз перед кем-то свыше, мне нужно будет сказать, что я был дебил и долбоеб? Знаю, что гибель моя мир с места не сдвинет, но есть тот, чья смерть заставить меня закопаться с ним же. Поэтому, существую дальше, иногда я боюсь смерти, не хочу отдавать его этой бестии. Хочу сам себя в жертву принести и считать себя самым лучшим.       Я буду самой худшей ошибкой в его жизни. Однажды (сейчас) все мои дьяволы выйдут с Какёином на личную встречу. Я перебираюсь через высокий каменный забор, оставляя на заметку, что лучше бы принести куда-нибудь какой-нибудь кирпич, чтобы легче забираться.       Очная ставка. Только ты и они. Если не испугаешься значит продолжим быть. Но я знаю — испугаться их не невозможно. Я вижу их утром в отражении прохожих, и я восторгаюсь умению не видеть эти рожи. Не видеть мою рожу: мерзкую, злую, настороженную.       Я тихо или не очень стучусь с в окно его комнаты, где свет не горит. Но я точно знаю, что Нориаки не спит. Я стучу ешё и ещё, и когда штора отодвигается, я вижу его мокрое, покрасневшее от слёз лицо, я готов стать послушным песиком. Вот тебе цепь. Вот тебе кость и пару грошей на пирожное. Моё любимое, со сливочным кремом. Корми им меня время от времени и я точно от тебя никуда не уйду.       Я со страхом увидеть там не его, оттягиваю штору и вижу улыбающееся лицо с разбитой головой. Поверьте, картины «пизже» вы уже не увидите. С трудом открываю окно, стараясь не шуметь, но этот придурок сам создаёт шум такой, что я молюсь, лишь бы «кобра» в соседней комнате приняло своё снотворное и спала крепко-крепко (желательно, чтобы не проснулась). От него несёт перегаром, но для меня это ощущается горячими поцелуями и смятой простынью, на которую я успеваю свалиться от веса его тела.        А если и этой прелести лишён буду. Сделаю вид, что так надо. Представлю, что ем лакомство с твоих рук. Мне не сложно.       – Э-ээ-й, что с головой.       – Подрался. – Невнятно отвечает Джотаро, продолжая расцеловывать все моё лицо и шею.       – Надо обработать. – Шёпотом шиплю я, прикрывая его рот рукой, на что он дотрагивается до неё языком, и я еле как держусь, чтобы не засмеяться.       – Придурок.       – И я тебя, Какёин.       Пока он рядом, пока Джотаро снова не ушёл, я целую Джотаро, прикрывая глаза. И сейчас я понимаю, как этого мало. Я хочу утолить своё желание, но вместо этого лишь ещё больше дразню нас обоих.       Когда мы отстраняемся друг от друга, Джотаро несколько секунд вопросительно смотрит на моё лицо, будто бы просит разрешения, и получая кивок, осторожно касается шеи в том месте, где заканчивается мой свитер. Я тихо вздрагиваю на это прикосновение и позволяю Джотаро действовать самому.       Приоткрытые и слегка поблескивающие от слюны губы Джотаро соблазняют лишь ещё больше, и уже через несколько секунд мой нос упирается в щеку Куджо, а наши губы разделяют лишь жалкие миллиметры. Мы чувствуем горячее дыхание друг друга на своих губах, и Джотаро только собирался покончить с этим расстоянием, всё это время разделявшим нас, когда я произношу тихое: «мы всё сможем» так, что во время произношения мои губы едва ощутимо касались губ Джотаро, заставляя места прикосновения гореть.