Противоположности

— Выглядит слишком аппетитно для того, чтобы быть выбранным тобой. Дорогая, ты решила приворожить меня? А вечер теперь действительно перестает быть томным, мне нравится твой подход, — парень облизывает нижнюю губу и растягивает губы в хищной ухмылке. — Неко, я думаю, тебе будет удобнее кормить меня, сидя вот здесь, — рыжеволосый похлопывает себя по коленям. — Так ты точно снова ничего не запачкаешь, — он прищуривается и приоткрывает рот, чуть высовывая язык. Вид его до одурения хищный и возбуждающий, настолько, что Василиса до боли пытается напрячь внутренние мышцы, чтобы это тянущее чувство отступило... — Как пожелаете, мой господин, — слова срываются с губ быстрее, чем девушка думает о смысле сказанного. Василиса будто и телом своим не управляет вовсе, покорно садится на его колени, приподнимая подол платья. Ей бы покраснеть то ли от гнева, то ли от смущения, но как же приятно касаться обнаженными бедрами ткани его джинсов, чуть покачивая ими, чтобы устроиться поудобнее, и прижиматься грудью к его груди. Она слегка расслабляет и раздвигает колени, снова слегка ерзая; чувствует его твердый член, прижимающийся к ее бедру, и позволяет ему ощущать, как из нее вытекает липкая смазка. Девушка позволяет себе запустить пальцы в его рыжие пряди и тихо стонет, ощущая мягкость волос. Хочется касаться его везде, куда можно дотянуться в этой позе, и двигать-двигать-двигать бедрами, не прекращая. «Бля-я-я, до чего же они мягкие и приятные. Чертов лис, что ты сделал со мной?» — злоба девушки где-то на периферии сознания, возбуждение слишком сильно захватывает ее, и она не может, не хочет, не будет прекращать все это. Только не сейчас, господи, только не сейчас, пожалуйста, дай мне его еще немного. — Думаю, я пропущу ужин и перейду сразу к самому сладкому, — соблазнительный, чуть хрипловатый шепот парня чувствуется прямо у уха, и только от этого хочется дрожать от нетерпения, но он прикусывает мочку уха, и Василиса снова не может сдержать стон. Его сейчас слишком много. Много поцелуев в шею — прекрасных, мокрых, кусающих, таких, от которых на следующее утро остаются кровоподтеки. Много касаний его тонких, длинных пальцев — они касаются ее словно везде и нигде одновременно. Василиса чувствует, как напряглись соски и сейчас призывно торчат сквозь ткань платья, как уже невозможно просто тереться об его бедро — слишком слабо, недостаточно, ей нужно больше, сильнее, глубже. А его пальцы трогают губы, касаются ее ладоней, то рисуя узоры по девичьей руке, то скользя по кромке чулок. — Хозяин, господин, прошу. Василиса стонет, гласные вытягивая, потому что не может больше терпеть эти полукасания, умоляюще смотрит, ей кажется, что еще чуть-чуть, и она расплачется от этого невыносимого возбуждения. «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста», — в голове Ожеговой нет ни одной связной мысли, одна мольба. Она прикрывает глаза и дышит учащенно, как будто этот воздух поможет ей унять жар внутри. Рыжеволосый лишь усмехается, Василиса чувствует этот довольный, урчащий хмык в свою шею, но не делает ничего, что не делал бы раньше. Продолжает тянуть эту пытку, изучая пальцами колени, скрытые под чулками, напрягшийся живот, руки, но не касаясь там, где она так сильно нуждается. Он слишком давно чувствует смазку на своем бедре, но не спешит давать желанную разрядку. — О чем же ты просишь, дорогая? Я не совсем тебя понимаю. Этот дьявол хватает ее за волосы и заставляет смотреть. Глаза в глаза. Снова. «Да пропади оно все», — короткая мысль, заставляющая прижаться к губам первой. Целует жадно, резко, губы его кусает, стонет от того, как восхитительно он этот поцелуй углубляет, в ответ ее искусывая. Это уже не борьба за власть, не игра, в которой Ожеговой так важно выиграть. Этот поцелуй — отчаянный крик о помощи, белый, мать его, флаг. Бери меня, умоляю, целуй, кусай, только бери, молю. Вот она я вся, вот здесь, у тебя на коленях, как ты хотел, продолжай только, не останавливайся, хватит мучить меня этими играми. Понимание приходит без слов, поцелуй разрывается так же резко, как и начался. Он поднимает ее с колен как тряпичную куклу, и ей бы впору заплакать от того, что он хочет уйти, может, она опять снова что-то сделала не так? Может, опять она недостаточно хороша, женственна и красива...? Ожегова не успевает продолжить этот список своих недостаточно и загнать себя в очередную истерику, потому что руки этого блядского лиса под юбку забираются, ласково бедра оглаживают и резко на себя дергают, заставляя упасть на колени, развернувшись спиной к нему. Она чувствует его стояк, упирающийся сейчас прямо ей в задницу, и это заставляет ее течь еще больше и простонать еще громче это жалобно-скулящее: «Хозя-я-я-и-ин». Василису ведет сильнее, хотя, казалось бы, куда уже больше, когда он одной рукой пробирается под влажную ткань белья, находя клитор, а другой рукой сосок, напряженный до невозможности, выкручивает, а после сразу за шею хватает, придушивает, прижимая ближе к своей груди. Им бы сейчас бы без одежды сейчас остаться и потрахаться, как все нормальные люди, но они оба полностью одеты. Она сидит на нем, блядски раздвинув ноги и широко открыв рот, а он душит ее своими музыкальными пальцами, ласкает, выбивая стоны — то тихие, то слишком громкие. Он словно блядский композитор, который пишет новый сонет на своем любимом музыкальном инструменте. «Господи-господи-господи», — в голове у девушки нет ни одной связной мысли. Она теряется в этих ощущениях: то, как он ласкает ее клитор, то, как он сжимает шею и проникает под ткань платья, под простое бра, чтобы наконец-то ощутить кожа к коже, накрывает ладонью грудь и сжимает до легкой боли, а затем начинает снова и снова крутить соски, доводя до изнеможения. Его прикосновения такие чувственные и приятные, что она не всегда могла сама себе их доставить. Он снова целует ее шею, оставляя следы, которые уже не скрыть. Этот дьявол знает, как доставить ей удовольствие. Он восхитительно трется о нее, заставляя чувствовать его желание. Все это захватывает ее, она забывает о реальности и отдается этим ощущениям. Она не чувствует себя покоренной, побежденной, сдавшейся на милость победителя — она, наконец-таки, чувствует себя живой и освобожденной. Ей до охуения кажется, что она сейчас, в руках этого дьявола, на самом деле дома и ей нигде не будет так хорошо больше, чем в эту секунду, именно тут, полностью в его власти, в его руках. Ей этого всего так много, но в то же время так мало, она как нимфоманка, ей хочется еще и еще, теперь глубже, внутрь, туда, где он еще не касался. Парень словно мысли ее читает, и ей даже выстанывать мольбу о большем не нужно — он вводит в нее сразу два пальца и тут же расставляет их ножницами. — Да-да... Хозяин... еще... мне так нужно... сильнее... Василиса стонет, не в силах разобрать слова, чувствуя, как его пальцы приятно вбиваются в нее, массируя внутренние стенки. Она слышит, как он рычит, и чувствует, как зубы смыкаются на шее, а пальцы до боли сжимают грудь. Она чувствует, как он остервенело двигает бедрами, будто это не пальцы, а член. И этого достаточно, чтобы она простонала его имя, тело пробила дрожь, а внутренние мышцы сжались так сильно, что он застонал от удовольствия. Девушка обмякла в его руках и блаженно закрыла глаза. — Помни, дорогая, не я начал эту игру, — прошептал он ей на ухо и поцеловал в губы. Это последнее, что она запомнила перед тем, как открыть глаза. — Да что же это такое, господи, — жалобно простонала Василиса, резко просыпаясь и озираясь по сторонам своей съемной обшарпанной однушки. Она уже почти две недели спать нормально не может от снов этих раздражающих, выматывающих ее гораздо сильнее, чем работа и учеба вместе взятые. И мыслей об Олеге уже нет вовсе — ни о том, как они до смешного глупо разошлись, ни о той милой особе, что была рядом с ним в тот вечер. Все это стерлось, размазалось, как нечто ненужное, ушло на задворки сознания. В голове остался лишь этот образ, уже ей опостылевший, — синева глаз и рыжие пряди. Ей бы и не думать о нем вовсе, но тот выигрыш в игре, которую она сама себе придумала, побег незнакомца, щедрые чаевые, которые ей душу греть должны, выжигают огнем отчаянья. Теперь Ожегова мучается от смущающих снов с незнакомцем в главной роли вместо того, чтобы, как все нормальные девушки, скулить по мудаку-бывшему, от мыслей о том, как кричала на этого же парня на набережной, будучи не в самом адекватном состоянии, да еще и слезы ему свои позволила увидеть. Василису стыд сжирает за все это сразу, и нет никакой возможности от этого стыда спрятаться. Ей бы впору забивать в поисковик запрос «как избавиться от навязчивого чувства стыда: топ 100 советов для начинающих», но она лишь каждое ненавистное утро смотрит на себя в зеркало растрепанную, с раскрасневшимися от возбуждения щеками и недовольным взглядом. Весь вид ее говорит о том, что она встала после хорошей ночи, а взгляд темнее грозовой тучи, наоборот, отпугивает, ведь она убивать от этих снов, ее изводящих, готова. Василиса вся уже измучилась, извелась. Ее кидает из стороны в сторону от дикой злобы до горячего стыда. Злится она на всех: на себя; на этого рыжего пижона, что ей снится так непозволительно часто; на всех вокруг, потому что заебали уже вы все окончательно, лицемерное общество с двойными стандартами. А вот стыдится себя только: за мысли свои непристойные о парне, которого не знает даже; за отсутствие скорби и сожалений о только что закончившихся прекрасных отношениях; за действия свои, которые она опять совершала нелогично, на импульсах, из-за упрямства. Плеская холодной водой на лицо, Ожегова отражение взглядом сверлит, злится, отмечая, что сны теперь оставляют после себя следы не только на постели, но и на лице: под светлыми глазами залегли тени, кучерявые волосы от постоянных метаний превратились в спутанное гнездо, а губы, всегда такие пухлые и аккуратные, сейчас превратились в кровоточащее опухшее месиво на которое противно смотреть. Василиса каждое утро рассматривает себя, замечая новые недостатки. Скоро май, а значит, на слегка вздернутом носу и щеках скоро появятся веснушки — ничего особенного, просто пигментные пятна, вызванные солнцем. В этом ежедневном пристальном изучении она пытается найти в себе что-то необычное, женственное или, наоборот, грубое, мужское, но видит только себя. Ей кажется, что ее лицо потеряется в толпе, растворится среди сотен таких же лиц, и только синие пряди, выделяющиеся ярким пятном, могли бы помочь ей остаться хоть в чьей-то памяти. И для чего ей это? Очередной импульсивный протест, доказывающий ее необычность? Кому только доказывать собиралась, неизвестно, но что сделано, то сделано. Признавать свои ошибки и пытаться исправить их равно слабости, верно? Самобичевание заканчивается, когда девушка берется за расческу, собирая непослушную гриву в хвост, и сплевывает в раковину с остатками зубной пасты немного крови. «Эта пятница выйдет слишком загруженной, значит, я просто отключусь», — думает Василиса, по-армейски быстро одеваясь. Она не опаздывает, просто привычка быстро выбегать по утрам из квартиры — то немногое, что она оставила из прошлой жизни. Поворот ключа в замочной скважине, проговаривание всех нужных вещей, которые лежат в рюкзаке и рассованы по карманам, и Ожегова выбегает из подъезда, на ходу прикуривая сигарету. «Учеба до 16:00, подойти к Алтуфьевой, к этой мерзкой тетке, которая ну ни в какую не хочет принимать экзамен за знания, а не за деньги, ебаная коррупция, чтоб ее, и спросить у нее пару дополнительных заданий для подготовки к экзамену. Прибежать в „Мейдо“ к шести и до восьми, смена не моя, но сейчас выручу я — потом меня, поэтому похер. Главное — успеть еще посылку забрать, а там уже и в „Феникс“ можно. Сколько же я уже с ребятами не виделась с этой злоебучей подготовкой. Пара сотен, пивко и похуй, что инвентаризация, думаю, в три пары рук быстро управимся, интересно, а Алиска останется?» — думает девушка, забегая в метро. Прокручивать распорядок дня в голове — еще одна привычка, которая досталась ей из той, прошлой жизни. Василиса буквально одержима тем, чтобы знать, что все по плану, что она ничего не забыла, что все у нее под контролем. Она выйдет на одну остановку раньше, чем нужно, все равно едет слишком рано, пройдется по просыпающемуся городу, выкурит еще пару сигарет. В стареньком плеере начнут играть «Сплиты», и она возьмет ароматный кофе с молоком в кофейне, сядет на лавочку недалеко от универа, закурит еще одну сигаретку и будет наслаждаться этими спокойными минутами, вторя солисту в наушниках:

Все ушли, остались двое в мире самых чокнутых людей.

Мы сидели и курили, сидели и курили...

Мы сидели и курили, сидели и курили...

Мы сидели и курили, начинался новый день....

Все эти мысли, которые ее беспокоят, заставляют метаться из стороны в сторону, сейчас отступают. Она не думает о предстоящей сессии, о редких встречах с друзьями, о парне, не оправдавшем ее доверия, да и себя не корит. Сейчас она одна, пьет кофе и слушает приятный голос в наушниках, который поет романс, и отчего-то вспоминает о чьих-то синих глазах, которые, кажется, исчезают из памяти, заставляя пропеть им, улыбаясь:

Привет!

Мы будем счастливы теперь и навсегда.

День пролетает быстро, почти незаметно, по четко выверенному девушкой расписанию. После учебы ее старенькая «Нокиа» радует девушку СМС о прибытии посылки. Ожегова долго не могла решиться на покупку девайса, но эти сны ее уже вконец извели, измучили, да и смысл отказывать себе в этом, если такая щедрость привалила. «Хоть какая-то польза от этого придурка осталась», — думает девушка, забирая небольшую коробочку с максимально невозмутимым видом. Пребывание в пустующем кафе нервирует, окунуться в воспоминания заставляет. Она уже тот столик видеть не может, но из-за этих мыслей волнующих взгляд отвести не в состоянии. С пустым взглядом Василиса размышляет об их поведении, мотивах и желаниях, пытаясь понять, могло бы все закончиться иначе? Это мысленное переписывание прошлого и тысячи вариантов развития событий так и не отпускают, заставляя взгляд на дверь перевести. Она уже отчетливо видит его размытый темный силуэт с яркими фиолетовыми и рыжими пятнами, и сердце отчего-то быстрее бьется, заставляя больно закусить губу, возвратиться в реальность, где за дверью нет никого. «Если он вернется, я точно с позором сбегу, хватит с меня», — тряхнув головой, решает она и наконец-то принимается за работу, не думая ни о чем до конца смены. «Феникс» встречает небольшим количеством посетителей и улыбками, позволяя впервые за эти две недели расслабиться. Василиса позволяет себе смеяться во весь голос, материться и шутливо переругиваться с друзьями, наконец чувствуя себя живой. Обслуживание посетителей, уборка со столиков, замывка бара и посуды и закрытие с последующей сверкой и пересчетом всего — все это происходит слишком быстро и легко в уютной атмосфере рядом с близкими людьми. Все шутки по поводу нового цвета волос, попытки записать ее в ряды эмо или панков, шутливые потасовки, пение песен — не вызывают злости, а заставляют Василису смеяться, не позволяя даже на секунду погрузиться в себя. Сейчас она просто наслаждается жизнью, не желая тратить время на тонны учебников и бесконечное самокопание, с теплотой на друзей смотрит, понимая и принимая их безмолвную поддержку. Рома и Катя знают — нет смысла тревожить еще не зажившие раны, поэтому не расспрашивают ни об апрельских событиях, ни о приближающейся сессии. Понимают, что Василиса сама расскажет обо всем, когда произошедшее останется в памяти размытой картинкой, о которой можно говорить со смехом, а не сейчас, пока внутри еще болит. Ожеговой до одури хорошо, и спать совершенно не хочется, но бар уже закрыт, и Катька протягивает заслуженную бутылку «Жигулей». Хочется продлить эту встречу, продолжать наслаждаться этой атмосферой тепла и спокойствия, но на часах два после полуночи, а на лицах друзей вселенская усталость. Василиса понимает их желание поскорее добраться до дома, поэтому и не смеет просить о прогулке, знает ведь, не откажут. Прощание выходит уютным, как и весь вечер. Они крепко обнимаются, беря друг с друга обещание о встрече на следующих выходных, и разбредаются в разные стороны. Неожиданно энергичная, она идет по ночному Питеру, выбрав самый долгий маршрут, чтобы эта ночь не заканчивалась. Слушая, как Рома Зверь в наушниках учит ее уходить красиво, забегает в первый открытый продуктовый за почти закончившимся кофе и парой энергетиков — раз уж она решила не спать эту ночь, так проведет ее за обнаженными танцами под Терпсихору и матерь богов, а не за самобичеванием и подготовкой к сессии. Это колесо сансары нужно уже сломать, дать себе хоть ночь отдохнуть, позволив отпустить напряжение, которое словно в силках ее держит. Василиса сворачивает во дворы, тихо вторя солисту, что читает в наушниках. Она и в себя погружена полностью, и в музыку, и в текст, но компания явно местной гопоты, что беспределит буквально в пяти метрах от нее, заставляет вернуться в реальность. Ей бы мимо пройти, а не можется. Морщится, злится, но убирает наушники и слегка притормаживает для оценки ситуации издалека. В голове мысли проносятся одна за другой, и все о том, что в случае драки она в минусе, ножа ведь с собой нет. Василиса поджимает губы и сжимает кулаки от осознания своего бессилия и понимания, что мимо все равно не пройдет. Готова ведь отхватить и за вмешательство не на своем районе, и за волосы цветные, лишь бы этот неразумный, кто явно влип и не понимает, чего от него хотят, сбежал от этой гопоты, в безопасности оказался, а не продолжал стоять столбом рядом с этими выродками. Рядом с ними постоит она, знающая, что нужно делать, и наплевавшая на собственное тело и безопасность Василиса Ожегова. Она хотя бы понимает, куда встревает, в отличие от него. Ненавистное сострадание к незнакомцам в дуэте с неугомонным желанием найти приключений себе на задницу сейчас играют с ней злую шутку. Василиса подходит ближе, на ходу расстегивая рюкзак, но не успевает. Она слышит звук удара под дых и падающего пакета. Все это перед ней словно в замедленной съемке происходит, как какое-то на зажеванной кассеты кино. Она видит, как парень сгибается пополам, воздух поймать пытается, который у него сейчас в дефиците, и различает в темноте его блядские рыжие волосы. «Да, бля, опять этот рыжий, сука, серьезно?» — думает Василиса и с решимостью достает стеклянную бутылку, на ходу застегивая рюкзак. «Для него и не жалко». — Слышь, пацаны, что происходит? Какие-то проблемы? — голос у Василисы грубый, громкий. Она осматривает двух подпитых гопников и согнувшегося парня, в котором теперь уже ясно различает черты своего знакомого незнакомца. Анализ ситуации с близкого расстояния позволяет девушке злорадно ухмыльнуться, склонив голову в сторону. Гопота по габаритам немного крупнее, но один из них стопроцентное ссыкло: за кореша прячется и лицо опускает. Второй же слишком пьян, чтобы оценить ситуацию и воспринять ее за противника. Она буквально видит это по его расслабленной позе и хищному взгляду, которым он ее осматривает. «Даже обидно как-то, но так даже лучше». — А тебе че, бля, больше всех надо? Хули такие дамы вообще по ночам шароебятся, а? Приключений захотела, сука? Так мы тебе устроим, лоха только дощипим и сразу за тебя, — с этими словами он бьет парню коленом куда-то в живот, и тот начинает заваливаться на грязный асфальт. — Сука, а вот это ты, нахуй, зря, уебок, — Ожегова резко бьет парня в челюсть, заставляя того отшатнуться и потеряться. Удар у нее всегда хороший был, поставленный, хотя костяшки сейчас немного болят, все-таки давно она никуда не влипала. Второй, как и ожидалось, уже сбегает со двора, как последняя шавка. «За помощью или просто съебался?» — рассуждает она, всего мгновение с жалостью глядя на халявные «Жигули», прежде чем разбить бутылку о фонарный столб, делая розочку. — Это, гниль ты ебаная, не лох, а мой парень, и, если ты сейчас, гнида, рыпнешься, я тебе глотку перережу, усек? — Василиса говорит это пугающе тихо, вполне ощутимо надавливая на сонную артерию парня острыми краями. Она пускает ему совсем немного крови и наслаждается видом испуганных глаз, тех, которые меньше минуты назад смотрели на нее похотливо, видя в ней легкую добычу и развлечение на вечер. — Вставай, милый, пойдем домой, — она протягивает рыжеволосому руку и поднимает его с асфальта. Сейчас в нем нет той хищности и доминантности, только легкий испуг и полнейшая дезориентация, и Василису бы это, возможно, умилило, не будь они в такой жопе. Потасовка заняла не больше пяти минут, но Ожегова по опыту знала: валить лучше как можно скорее, пока бдительные бабульки с бессонницей не решили вызвать наряд. Знакомый незнакомец встает на удивление быстро, но ей и без слов понятно: самостоятельно после двух ударов идти быстро он не сможет. Обреченно вздыхая, она закидывает руку себе на плечо, обнимая его за торс. — Слышь, бля, куда тебя тащить? Давай быстрее, нам надо валить, пока этот долбоеб в себя приходит, — шепчет Василиса почти ему в ухо и облегченно улыбается, видя легкий взмах руки в противоположную сторону, быстрым шагом уводя парня со злополучного двора. Розочку Ожегова добивает и скидывает в мусорку через три двора от места происшествия, предварительно оттерев от чужой крови рукавом своей бессменной ветровки. Отвращение, с которым спасенный наблюдал за ее действиями, морщась, она предпочла не замечать, не желая сломать воцарившееся хрупкое спокойствие. «Ну об себя-то зачем? Аккуратнее, прошу, не поранься, вдруг они были заразными», — взволнованно думал Сережа, скривившись от ее халатного отношения к собственному здоровью, издалека наблюдая, как девушка избавлялась от остатков бутылки. Они идут в полной тишине, сейчас парень задает направление, а Василиса просто идет с ним бок о бок, подмечая малейшие изменения его состояния. Сейчас он кажется ей совершенно другим человеком: сгорбленный, затравленный, уставший. Весь его вид напоминает ей маленького котенка, выброшенного на улицу, которого хочется защитить и обогреть. Куда же делся тот, другой, кто так восторженно и хищно смотрел на нее? Тот, кто приходит к ней в снах? Девушка украдкой разглядывает лицо, неуместно радуясь, что нападавшие не стали бить по нему. «Жалко было бы, красивое, не то что у меня», — снова сравнивает она, грустно улыбаясь. Но синева его глаз, которые неосознанно вспомнились ей утром, с новой силой очаровывает, заставляя забыть о сравнениях. Василиса засматривается в них, кажется, непозволительно долго, хотя в реальности не прошло и минуты, тут же взгляд отводит, ведь это так неприлично — пялиться на незнакомца. Она позволяет себе любоваться огненным золотом его волос чуть дольше, ведь не может оторваться от них даже во сне. «Приплыли, бля. Давай еще потрахаться ему предложи, хуй резиновый, на его деньги купленный, из рюкзака достань, в ноги кинься, умоляя, чтоб трахнул, поплачь еще, бля, при нем опять, спроси, что не понравилось, раз он тогда ушел. Покажи, какая ты жалкая, раз так пялишься на него и глаза закрываешь на то, как его от тебя воротит, конченная», — одергивает себя Василиса и снова злится на все подряд: на него, на себя, на ситуацию, на безнадежно испорченный вечер, на себя будущую, что домой придет и снова его вспоминать будет, впервые засыпая с надеждой увидеть такие до этого вечера ненавистные ей сны. «Сука, Питер — огромный, бля, город. Ну какого хуя я опять он? Это чья-то злоебучая шутка?» — Ожегова злится и думает-думает-думает, полностью погружаясь в себя и эмоции, которые сменяются так быстро, что она их контролировать не может. Не может и злится от этого еще больше, еще сильнее погружаясь в себя. Она бы так и шла, уже не замечая и не думая, куда идет, закапываясь в себе сильнее, но голос парня, слегка дерганый и заикающийся, останавливает ее, вынырнуть из мыслей заставляет. — С-с-слушай, м-мне ост-т-талось совсем немного, я с-с-смогу д-д-дойти сам. — Слышь, я из-за тебя бутылку халявного пива разбила, а если через двор опять такая компания и тебя убьют, нахуй? Моя жертва что, впустую? Ни хуя, рыжий, не пойдет. Доведу тебя до падика, а там дальше сам, хочешь — с крыши прыгай, хочешь — опять на гопоту нарывайся, а я по съебам дам только когда ты в падик зайдешь. Они стоят и сверлят друг друга взглядами. Он — нерешительный и застенчивый, но она замечает в его взгляде неприязнь, как будто ему неприятно ее присутствие, и решает, что больше не будет закрывать на нее глаза. Вякнет еще хоть слово — она молчать не станет. Она — раздраженная, непреклонная, но он замечает в ее взгляде усталость, как будто ей надоело с ним возиться, но она из-за своего упрямства не собирается сдаваться. Сережа понимает, что эта оторва вряд ли отступится, и ему проще сдаться, позволить ей сделать, как хочет. Он вздыхает, кивком покорно соглашаясь с ней. Взгляды они отводят одновременно, словно испугавшись этого затянувшегося зрительного контакта. Снова идут в тишине, но сейчас она кажется другой, напряженной и опасной, как натянутая тетива лука. Разумовский отругать себя хочет за свою мягкотелость, безмолвное дозволение идти по ночному Питеру, провожая его до дома. Его, черт возьми, взрослого парня провожают до дома, как какую-то младшеклассницу, чтобы не обидел никто по дороге. Да еще кто провожает. Его провожает девушка! Хрупкая, красивая девушка… Что буквально только что, возможно, выбила челюсть и чуть не вскрыла горло маргиналу, который всего лишь дважды ударил Сережу. Разумовскому бы от стыда сквозь землю провалиться за свою беззащитность перед маргиналами и постыдную вседозволенность по отношению к ней, извиниться по-человечески, объяснить свое поведение, но все, что он может, — идти на автопилоте в сторону дома и изредка поглядывать на спасительницу. Он сейчас действительно хотел бы испытать чувство стыда, наказать себя в своих мыслях, но из-за чудовищной усталости он не может этого сделать. Совсем скоро ему сдавать диплом и представлять свои разработки, а он по уши в дедлайнах из-за того, что в коде слишком поздно обнаружилась ошибка, ведь он писал курсовые на заказ, а не перепроверял все как нужно. Сережа не спит третьи сутки, потерялся между днем и ночью — в его глазах лишь экран монитора и коды-коды-коды. Разумовский и не помнит, когда ел в последний раз, не то что спал. Снова выпал из жизни и реальности, да и не вернулся бы, если в квартире не закончился весь кофе и стратегический запас энергетиков, а круглосуточный магазин у дома не был неожиданно закрыт на учет. Вот и пришлось идти дальше, но кто знал, что ближайший круглосуточный в двух кварталах от дома, а на обратном пути его окликнут с явно надуманной претензией о том, что он рыжий. Сережа слишком поздно вспоминает о пакете, который остался там, в злосчастном дворе, где его и нашла эта знакомая незнакомка. Ему бы заикнуться ей об этом, а не можется. Ему кажется, что скажи он ей об этом, снова польется поток матершины, несмотря на которую, его потащат в магазин. А это потеря времени и высокая вероятность вновь столкнуться с маргиналами. И у Сережи нет совершенно никакого желания проверять, сможет ли эта девушка отбить их снова с той же легкостью, с которой она сделала это ранее. Рассматривая ее сейчас исподтишка, украдкой, он больше не видит в ней девушку, на честь которой позволил себе покуситься мысленно. В идущей рядом нет абсолютно ничего от той покорной и ласковой девушки, которую она изображала на работе. Теперь он точно будет обходить это место за километр из-за того, что натворил. Сейчас Разумовский видит маргиналку с вечерней набережной, которая тогда вызывала у него отвращение и жалость, но сегодня он не чувствует ни капли отвращения. Идя с ней бок о бок, его уставшие от монитора глаза, обычно рассматривающие небо или архитектуру зданий, почему-то все время цепляются за девичью фигуру, заставляя Сережу отмечать про себя детали, на которые он в здравом уме никогда бы не обратил внимания: ветровка ей совершенно не по размеру, пышные кудрявые волосы, собранные в тугой хвост, оказались не только неестественно синими, а темно-русыми, шоколадными. Он специально чуть замедлил шаг, чтобы убедиться в собственной правоте, посмотрев сзади, и от этого вида и осознания собственной правоты почему-то так захотелось потрогать эту непослушную гриву, даже несмотря на усталость и высокую вероятность получить по лицу за такие выкрутасы. Был бы Сережа немного смелее, он бы, возможно, это сделал и даже спросил ее имя, но Сережа Разумовский — не сильный и смелый Олег Волков, а просто уставший Сережа. Сережа, который хочет, чтобы девушка поскорее ушла и добралась, куда бы ей там ни было нужно. Сережа, который, скорее всего, сейчас отключится и потеряет драгоценные часы, в которые он мог бы работать, он и так потерял достаточно времени из-за всего произошедшего. Они доходят до его подъезда, и Сергей останавливается, позволяя себе снова посмотреть ей в глаза, всего на пару секунд, ведь это же совсем немного. — Спасибо, что проводила, м-м-мы пришли. И я думаю, то, что ты разбила бутылку, это не такая уж и большая п-п-потеря. Я оставил там и свой кофе, и энергетические напитки, поэтому можно сказать, что я вернулся домой ни с чем, — он пытается изобразить улыбку, но выходит слишком нервно и криво. Разумовский наблюдает, как выражение лица девушки меняется от расслабленного до яростного, и начинает бледнеть, осознавая, что, вероятно, ляпнул что-то не то. — Небольшая потеря? Небольшая, бля, потеря. Спасибо, нахуй, утешил. Или что, по-твоему, девушкам его пить нельзя, да?! А еще, наверное, нельзя материться и бить людей, угадала?! Наверное, надо всегда быть милыми и улыбчивыми, покорными и женственными, как тогда в «Мейдо»? Уж извиняйте, господин, я такая только на работе, бля. А че раньше не сказал, что проебался? У тебя рта, бля, что ли, нет? В рожу не били, головой не бился, так хули ты молчал все время, или у тебя в пузе мозг, идиот?! Ожегова его ненавидит сейчас до одурения, сдержав слово, данное себе, что терпеть его придирки и закрывать на них глаза, как идиотка, больше не станет. Ну хорошо же шли, спокойно, можно было на него посмотреть, сравнивая с маленьким котенком; найти тысячу отличий в его поведении в кафе и сегодняшней ночью. И Василиса соврала бы себе, сказав, что сегодняшняя версия ей не нравится. Да, уставший, но она что ли перед сессией выглядит бодрой? Да, робкий, но от этого до одури милый. Ей хочется ладонь положить на мужскую щеку и снова в глаза посмотреть, удостовериться в том, что сейчас не будет никакой хищности, которую она во снах видит, будут лишь усталость и уют. Василисе правда так нужно убедиться в собственной правоте, чтобы домыслами не изводиться. Но тут он все это говорит, возможно, пытаясь ее утешить, но она лишь вспыхивает, как спичка. Девушка замечает, как он бледнеет все больше и больше, и неожиданно для самой себя успокаивается, думая, какой он и без нее сегодня стресс пережил. В голове мысль сама собой возникает, и Ожегова снова поддается импульсу: Сначала делай, а подумаешь об этом завтра. — На вот, держи. И не шастай по ночам больше в незнакомых районах, бога ради, успеешь еще приключений себе на задницу найти, — ворчит она, вытаскивая из рюкзака пару банок энергетика и большую банку своего любимого кофе, и всучает ошалевшему парню. Она не ждет от него даже простого «спасибо» и совершенно не хочет, чтобы ей все вернулось обратно, поэтому разворачивается и быстрым шагом удаляется прочь. Ей бы побежать, да вот только не хочется, чтобы это выглядело бегством позорным. А он стоит с этими богатствами в руках и думает о том, что снова не спросил ее имени. Наблюдает, как она убегает от него, снова. И снова не может и шага в ее сторону сделать. Почему? Разумовский поднимется к себе и поймет, что не может ни работать, ни спать. Он будет пялиться на банку своего любимого кофе и думать о том, какой же он идиот. Ожегова будет идти домой, снова и снова прокручивая в голове сегодняшние события. Она наконец-то снова позволит себе безнадежно разрыдаться из-за утерянного чувства контроля. Ей бы по бывшему плакать, а она плачет, потому что какой-то слабак указывает ей не пить пиво. Ужас какой. Она смеется сквозь слезы и не знает, что ей делать. «Я вижусь с ним трижды, он снится мне в эротических снах, и на его деньги я купила первый в жизни вибратор. А я до сих пор не знаю его имени. Какой позор. Ожегова, ты идиотка».