Только прошу, себя не потеряй

***

      Он стоял на пороге дома, всего за полчаса ставшего таким чужим и холодным. На полу выделялось тёмное пятно, но тел уже не было. Федя обернулся к Коле, вцепляясь глазами. — Где они? — Я убрал, — непонятным тоном сказал Гоголь, уводя взгляд. — Не думаю, что ты хочешь их видеть сейчас.       Молчание повисло между ними тяжёлым, мутным покровом.       Достоевский ахнул и медленно, сладко улыбнулся. — Это же… Я понял. Я действительно не виноват в их смерти.       Николай смотрел прямо, и в глубине его светло-зелёных глазах не было ответной улыбки. — Потому что это сделал ты моими руками. Правда, Коленька? — Фёдор быстрыми шагами приблизился к мальчику, обхватывая его лицо ладонями. — Скажи, почему ты сейчас не умер, а они умерли? — Хватит, Федя. Убери нож, — Гоголь, точно очнувшись, широко оскалился, как маленький волчонок.       Лезвие мелькнуло в полумраке прихожей ярким стальным всполохом. Кровь застилала глаза, но боли не было, поэтому Коля облегченно засмеялся, смаргивая с ресниц вязкие капли. — Мстишь? Как низко. Разве твой Бог не учит прощать? — Ты убил моего Бога, — Федя замахнулся ещё раз, но помедлил, давая Николаю шанс отступить. Тот остался на месте, и нож снова вонзился в глазницу длинно и нежно.       Коля наконец-то закричал. Это был не крик боли, это был крик насмешки, издевки над своим и чужим горем, крик пойманного убийцы.       Гоголь смеялся и захлебывался кровью и хохотом, размазывая смерть по лицу. Вцепившись ногтями в рассеченное веко, он рвал края шрама шире, шире. Фёдор отшатнулся с омерзением и нож выпал из его ослабшей кисти.       Бухнувшись на колени, мальчик страстно обвил руками ноги Достоевского, пытаясь заглянуть ему в глаза сквозь кровавые подтеки. — Ты ошибся, Феденька. Ты ошибся! — неразборчиво пробормотал он, истерично хихикая. — Знаешь, почему я не умер? Потому что я такой же как ты… Мы одинаковые, друг мой. Ты не сможешь убить меня. А у меня не было резона вредить твоим родителям. Понимаешь, о чем я?       И Федя внезапно поверил ему. Паззл в его голове, иллюзорно сложившийся, разрушился вновь в один миг. Он понял. — Значит, это действительно сделал я, — глухо прошептал мальчик, и его взгляд снова опустел. — Но тогда… Почему ты позволил мне?.. — он аккуратно провел пальцем по краям рваной раны на лице Коли. — Потому что я хочу. Жажду твою душу. Хочу, чтобы ты принадлежал мне, чтобы ты убивал меня раз за разом, — повреждённый глаз засветился исступленным, возбужденным огнём. — И хочу убивать тебя.       Фёдор вновь улыбнулся, остро и опасно. — В таком случае мы обязательно убьём друг друга. Когда-нибудь. Хочу, чтобы ты был готов к этому моменту. Вставай, Коля.       Солнце уже было близко к горизонту, и окровавленный снег медленно сменялся на чистый, сияющий своей слепящей белизной. Гоголь сидел на столе, беспечно болтая ногами, пока Достоевский зашивал его свежий порез, а потом бинтовал вроде бы чистым тряпьем. — Что ж, друг дорогой, теперь мы братья по несчастью — оба сироты. Поэтому предлагаю взаимовыгодную сделку. — Иди к черту. Хорошо? — Федя утер пот с лба, отложив окровавленную иголку. — Это наш с тобой секрет, — заговорщически шепнул Гоголь и поправил имитацию бинта. Подмигнуть он за счёт своей новой особенности не мог, поэтому просто интенсивно моргнул, расхохотавшись. И осекся, столкнувшись с взглядом тёмных глаз Фёдора. — Куда ты положил их? — спокойно спросил мальчик, разливая чай по кружкам. — Какая разница… Похоронил, — отмахнулся приятель. — И даже не надругался. Всё чисто. — Это и есть твоя «схожесть» со мной? — пар от чашки поднимался лёгким туманом, скрывая усмешку Достоевского. — Может да, а может нет, — легкомысленно откликнулся Коля, вновь увиливая от ответа. — И кстати… Передай сахар.