Только прошу, себя не потеряй

***

      Резь в слезящихся глазах напоминала эффект от едкого газа, который Гоголь применял временами на своих жертвах. Он снова не спит уже которую ночь, зная, что завтра ему нужно быть бодрым и весёлым, с залеченными физическими и душевными ранами. Пока что это даже удаётся. Жаль, жизненные ресурсы небезграничны.       Раз за разом отдавая свое тело во власть Достоевского, Николай снова чувствовал себя грязной шлюхой. Представляя его ангелом, богом, он наивно полагал, что прикосновения очистят мерзкую душу.       Лишь в последний момент, когда раздвинул ноги и разум перед этим человеком, он понял, что тот никогда не был богом. Фёдор всегда был олицетворением смерти.       Вновь они менялись ролями, прекрасно зная, что вне зависимости от этой нелепой драмы каждый до жути мечтает уничтожить другого. Это безумный азарт, вечная гонка за тем, что находится максимально близко, но абсолютно недостижимо.       Нет, Коля совсем не разочарован. Это чувство чудесное, невозможно вкусное. Его сложно описать одним словом. Возбуждение перед интеллектуальной и философской загадкой, неудовлетворенность и дикий, звериный голод. Никогда он не хотел убить никого так, как хотел своего самого близкого друга. — Любишь меня, Феденька? — вновь и вновь спрашивал Гоголь, сжимая его горло рукой в красной перчатке. Достоевский улыбался молча и непонятно, впиваясь зубами в бледное плечо, зацеловывая укус. — Бедный, бедный Коленька, — говорил он нараспев, сжимая его в душащих объятиях. Пальцы впивались в тело, оставляя тёмные пятна синяков на бёдрах. — Так хочешь убить, что ложишься под меня… Какой же смешной. Неужели твоё сердце перестаёт болеть, когда я касаюсь тебя так? Или так?       Гоголь стонал исступленно и глухо, прикрывая лицо руками от переизбытка чувств. Лишь в момент оргазма становилось легко, можно было не думать ни о чем.       А Федя снова тушил об его впалые ребра окурки тонких, пахучих сигарет. — Что же я должен сделать, чтобы твоё маленькое птичье сердце перестало биться?

***

      Этот странный союз положил начало в день, когда Достоевский признался в своём обмане. — Помнишь, ты сказал, что я не могу использовать на тебя способность? Ты ошибся, Николай. Практически смертельно для себя. Однако тебе повезло, — холодные аметистовые глаза смотрели прямо в мозг, препарируя его изумительно живо и ясно. — Что ты..? — иногда Гоголь мог успокаиваться мгновенно. Все же он хорошо чувствовал момент. Сейчас его что-то точно обрушило огромной ударной волной вниз, а у самой земли мягко опустило, не давая выдохнуть и освободить лёгкие от терпкого воздуха. — Нет, не говори. Я понял.       В комнате пахло ядовито-печально. Темные красные розы вяли даже в свежей воде всего за сутки. В этом доме никто не мог выжить. Но они вдвоём жили уже много лет. — Ты убил эспера? — Не убил, а совершил правосудие и помог приблизиться к господу, — чопорно заявил Фёдор. — Значит, убил, — отмахнулся Николай. — Хорошо. Почему ты меня не убил, если можешь контролировать дар? — Нравится, как твоя жизнь зависит от меня. Да и ты не хочешь умирать сейчас. Мечтаешь протянуть удовольствие? — Достоевский, наконец, отложил книгу, сплетая их руки. Ближе. — Я жажду свободы. Свобода — единственный смысл человеческой жизни. Непостижимый и безудержный. Пока мы оба живы, я не смогу достичь её. Хочу обыграть тебя, — Николай оживленно взметнулся, прокручиваясь на стуле.       Фёдор наблюдал за ним с усмешкой. Когда их взгляды встретились, ухмылка пропала. Достоевский приподнял лицо Гоголя за подбородок, просматривая каждый миллиметр с внимательностью хирурга. — Интересная ты пташка. Друг мой, если я скажу тебе вскрыть вены, сделаешь это? — Да, если ты тоже их вскроешь и наша кровь смешается. — Мы и без этого можем смешать нашу кровь, дорогой. Поцелуй меня, Коленька. Целуй так, как будто бьёшь. Ты же давно хотел этого.

***

      Тогда ещё все было хорошо. Нет, не хорошо — хорошо никогда не было, Гоголю просто не может быть хорошо. Просто было… не так плохо, как сейчас.       Тогда они могли ещё позволить себе небольшие авантюры — сбежать ночью из квартиры, пока соседи не заметили, прогуливаться по тёмным дворам Петербурга и целоваться в подъездах.       Их руки давно были по локоть в крови, но это вроде бы не мешало им любить друг друга. Любить?.. Как бы там ни было, но эта атмосфера криминальной романтики была невероятно обожаема Гоголем. Пусть Достоевский не мог понять прелести подобной идеи, но не осуждал и охотно шёл на любое предложение Коли.       В одну такую ночь они забрели в довольно мрачный парк и снова, как в детстве, сыграли в снежки. Порозовевшее от мороза лицо Фёдора внезапно осветилось улыбкой. Он с шаловливым блеском в глубине глаз подпрыгнул и дёрнул ветку дерева, под которым стоял Николай. На них посыпался мягкий, легкий снег.        Коля недовольно фыркнул и перевёл на Достоевского ошарашенный взгляд. Однако довольно быстро принял перемену настроения и со смехом упал в сугроб, утягивая Фёдора за собой. Положение в пространстве было не очень удачным, но Достоевский чисто из упрямства решил не вставать.       Их покрасневшие и холодные губы соприкоснулись довольно нежно, никто не пытался укусить или причинить боль. Такое бывало редко, и момент был интересным. Николай чуть поерзал на снегу, плотнее обхватывая талию Феди и вжимаясь носом в местечко под челюстью. Шарф очень кстати сполз, обнажая бледную кожу. — Сильно тут не гнездуйся. — Можно подумать, ты не хочешь замёрзнуть в моих объятиях насмерть? — Придёт дворник утром… увидит нас… и засыпет снегом от позора, — сонно пробормотал Достоевский ему на ухо. — Потом весной снег растает… и наши кости будут валяться здесь вечно. — А я и не знал, что ты романтик. Ладно, раз уж тебя не прельщает такая чудная перспектива… — У тебя что-то в кармане или ты просто рад меня видеть? — мрачно вопросил Фёдор и ткнул его в бок. — Вставай, дома поспишь. — С тобой? — Да хоть с Пушкиным. — Не дай бог! Пугаешь меня тут… — А бог и не даст, — Федя непонятно-каверзно улыбнулся и побрел к сторону выхода из парка.