Только прошу, себя не потеряй

***

      Они постоянно разговаривали, но никакой ясности между ними не было. На первый взгляд казалось, что эти беседы предназначены лишь для пустого убивания времени или развлечения, а не для настоящего общения. Не то, чтобы это настораживало или стесняло, просто…       Было ощущение лёгкой неправильности и завораживающе-тонкой вуали лжи. Все повествования о жизни — просто безразличный сбор необходимой информации.       В любом случае Гоголь постепенно открывался. Либо делал вид, что открывался, понемногу рассказывая Фёдору о своем прошлом. Он не все детство рос в детдоме, что-то неприятное случилось. То, что вынудило его бежать прочь из родного города сначала в интернат, а потом в заброшенную сибирскую деревню. — Мои родители были эсперами, — внезапно сказал Николай в один вечер. Фёдор неясно хмыкнул, ворочаясь на его бёдрах и устраивая поудобнее тяжелеющую к ночи голову. — Забавное везение. — Их преследовали некоторые организации одарённых. Несколько судимостей. Многие из них перенесены на меня, — неожиданно широко улыбнулся Гоголь. Видимо, этот факт казался ему смешным. — Интересно, — Достоевский провел кончиками пальцев по ноге, обтянутой полосатыми брюками. — Теперь у тебя есть счёты с полицией и без учёта деяний твоей семьи. — Ты тоже постарался, — Николай несильно дёрнул его за прядь волос у лица, и Фёдор недовольно шикнул. — Я сбежал, потому что они начали меня преследовать. — Я знаю. А твой брат жив? — Откуда…       Федя негромко засмеялся, прикрыв глаза. — Мог бы уже привыкнуть к тому, что у меня свои источники информации. Ладно, объясню. Такой прекрасный союз эсперов непременно размножился бы, и не единожды. Девочки в таких случаях рождаются редко, значит брат. Возможно, не один. — Младшего приняли решение уничтожить, как неудачный эксперимент. У него была слишком опасная способность и он создавал парадокс, несовместимый с жизнью. — Уничтожили родители? Как мило. — Думаю, не тебе удивляться. А статус старшего брата неизвестен. Более того, неясно, как он появился…       Его перебил почти бесшумный смешок. — Федь, я знаю, откуда берутся дети, иди ты, — Николай коварно дёрнул ногой. Из-за этого Достоевский чуть не свалился с колен и ему пришлось, ворча, снова искать удобное положение. — А я и не говорил ничего, видимо ты сам только об этом и думаешь. Так как звали твоего брата? — Сигма, — несколько напряженно откликнулся Гоголь. — Странное имя для русского. — Думаю, он не имел национальности. Сигма и не человек по сути. Всего лишь нерукотворное творение. Его придумали, и он просто появился из ниоткуда. У него был какой-то дар, связанный с разумом. — Интригует, не правда ли? — бросая на Николая быстрый взгляд снизу вверх, с хитроватой ухмылкой спросил Фёдор. — В зависимости от того, что ты хочешь. — Хочу твоего брата. Найти, — уточнил Достоевский, приподнимаясь на локтях и всматриваясь в лицо другу. — Поможешь мне, Коленька? — Зачем? — в голосе Гоголя прозвучала определённая прохлада. В единственном неповрежденном глазу засветился зеленоватый огонёк подозрения. — Выходит, меня тебе недостаточно? — Разумеется, — спокойно откликнулся Фёдор.- Неужели действительно рассчитывал на то, что ты единственный в моем плане?       Николай опешил, но лишь на секунду. Внешне моментально остывая, он натянуто расхохотался и произнёс преувеличенно-ровным тоном: — Хорошо, я найду Сигму для тебя.       Неловко спихнув Достоевского с своих колен, он резко встал и вышел за дверь. Оказавшись в одиночестве, Гоголь незряче уставился в голую стену. Никаких предметов уюта в квартире не было — Николай избегал зеркал, как огня, а Фёдор презирал картины.       Через несколько секунд Коля выпрямился, диковато ухмыляясь, и его взгляд вновь приобрёл прежнюю остроту. — Я выкопаю для нас две могилы, дорогой мой Феденька.

***

      В эту ночь он гулял в одиночестве. Раньше он уходил без Достоевского только к своим жертвам. Но сегодня убивать не хотелось.       Летом темнеет поздно и светлеет рано, так что утро он встретил, сидя на пустой автобусной остановке. Под ногами вился бездомный, одноглазый и тощий кошак. Вид он имел крайне паршивый и исключительно бандитский. Еще и рыжий.       Николай проморгался и не слишком уверенно пнул в животное пустую жестяную банку от пива. Кот с ленцой отпрыгнул и вяло рявкнул, выказывая крайнюю степень недовольства. — Жрать хочешь, что ли? — спросил Гоголь в пустоту. — Нету. Прямо вообще ничего.       Даже руки показал для пущей убедительности. И карманы, и без того пустые, вывернул наружу. Зверь настойчиво глядел в душу единственным целым золотистым глазом и раздражённо ёжился. Видимо ещё и блохастый. — А… пошёл ты к черту, непонятно зачем я тут с тобой беседую, — парень почесал его за порванным рыжим ухом.  — Скажи, плохо тебе жить без хозяина, а? Знаешь, я ведь так и не узнал, кто он. Видел в этом теле и забвение, и гения… Но столько лицемерия в одном лице ещё не встречал.       Вдвоём они просидели на остановке до рассвета. Когда вдали начали гудеть первые троллейбусы, Гоголь встал, не оборачиваясь. И растаял в утреннем сумраке, кутаясь в старую шинель. Спиной он ощущал взгляд кота.       Переться домой все ещё не хотелось, но и сидеть на одном месте было невыносимо. Домой ли? Разве у него есть дом?       Ботинки мокли от росы, проступившей блеклой сединой на прошлогодних листьях. Краем глаза Николай заметил вдалеке на дороге знакомый потускневший рыжий комок. Он неподвижно валялся в асфальтной пыли. Что ж, это предсказуемо.       Пора было возвращаться.