Часть 8
2 июля 2022 г., 22:38
***
Разве это не возбуждает — осознавать, что любое прикосновение может в прямом смысле оказаться последним? Теперь и эти прикосновения сошли на нет. Вовсе не из-за страха смерти, просто… возможно, определённая душевная дистанция. Они избегали друг друга уже неделю, хоть и жили в одной квартире бок о бок. Пока что им это удавалось, хотя признаться сразу, засыпать в одиночестве было крайне неуютно. Обоим. Ранее такой перерыв был у них после очередной ночной посиделки, в разгар которой они впервые поцеловались. Шестнадцатилетних подростков поглотил столь экзистенциальный ужас, что хотелось провалиться под землю, не то что обсуждать эту перемену в многолетней дружбе. Иногда в нередкие бессонные ночи, проходя по коридору торопливым шагом, Николай видел краем глаза ссутуленную фигуру Фёдора у окна. Достоевский постоянно ужасающе мёрз. Дело тут было не в питерском отоплении и не то чтобы в очевидной анемии. Моральный дискомфорт, психосоматический. Гоголю не нравилось, что эти эмоции не связаны с ним. Взгляд задержался на худых, опущенных плечах. В кончиках пальцев начало жгуче покалывать от сильнейшего желания дотронуться. Закутанный в старое и не очень презентабельное пальто Фёдор сидел неподвижно, не оборачиваясь. Однако Коля знал, что тот осведомлён о наблюдении за ним. — Ну? — хрипловато спросил Достоевский в пустоту. — Сделай то, что хотел. Оставаясь на пороге кухни, Гоголь применил способность, хотя редко использовал её дома. Левитирующие руки порывисто сжали плечи, мягко огладили ладонями спину. Пальцы смазанно пробежались по позвоночнику, исследуя выступающие косточки, нерешительно коснулись напряжённого кадыка. Сонный Фёдор потянулся, сдавленно зевая. — Иди сюда. Николай моментально оказался рядом, навис сверху, вглядываясь в хмурую физиономию. — Знаешь, я теряю свободу, когда ты рядом, — сказал он внезапно каким-то незнакомым, серьёзным голосом. Достоевский притянул его к себе за волосы и несколько секунд неотрывно смотрел в глаза. Точно ища в них свое отражение. Наконец его лицо чуть прояснилось и тяжёлая складка на переносице исчезла. — А что для тебя важнее — я или свобода? Гоголь резко отстранился и выпрямился, закуривая на ходу что-то крайне дешёвое, пахнущее абсолютно безвкусно и вульгарно. — Что за вопросы по типу «кого больше любишь, маму или папу»? Мама-анархия, папа-стакан портвейна… — он возмущенно взмахнул рукой, ероша на себе полураспущенные волосы. — Коленька, тебе и так ведомо, что без меня ты погибнешь. Поэтому как бы не бежал прочь, ты все равно обязательно возвращаешься, — Достоевский поморщился от сигаретного дыма, который Николай выдохнул ему в губы. — Разве я не прав? — Моё счастье наполнено тупой и лживой моралью, — Николай тревожно вздрогнул от шума за окном, вновь отодвигаясь от Фёдора. — Идёшь против божьей воли и стараешься утратить человеческой облик? Похвально. Гоголь застыл на мгновение с сигаретой в руке. Его глаза непонимающе заметались по чересчур маленькой комнате. Потом он опустился на подоконник, поджимая под себя босые ноги и мгновенно успокаиваясь. — Мой дорогой друг, давай посидим так подольше. Кто знает, когда мы увидимся в следующий раз.***
На следующее утро Николай стоял на пороге, держа за руку ребёнка лет десяти. — Отлично, ты нашёл его, — Достоевский удовлетворённо улыбнулся. Встав, он подошёл ближе и дотронулся до худенького плеча. — Здравствуй, Сигма. Ребёнок вырвался прочь, отшатнувшись. В его глазах с гетерохромией вспыхнул испуг, быстро сменившийся дикой яростью. — Я не Сигма! На бледной руке расцвел алеющий отпечаток детской ладони. Фёдор поднял глаза на Николая и спросил спокойно: — Кого ты мне привёл?
