Только прошу, себя не потеряй

***

      Он ненавидел этот сладковато-приторный от крови, бурный, ядовитый мирок Гоголя. Нарочито солнечное, но по сути абсолютно пустое место, которое было жестоко к нему. Нет, не жестоко. Оно просто для него не предназначалось.       Отвратительно. Отвратительно. Отвратительно.       Ребёнок мечтал мучительно уничтожить всех, кто однажды причинил ему боль. Именно поэтому сейчас он стоял на пороге этой квартиры. Лицо Гоголя, возвышающееся над ним, было безмятежно.       В чёрных зрачках очевидно того-самого-Достоевского промелькнул несвойственный шок, и мужчина отшатнулся.       Кью любил шокировать людей. Уродливая кукла вуду в его руках задрожала, как живая, и мальчик сощурился в предвкушении. — Подожди, — спокойно вмешался Гоголь. На его лице не было обычной ухмылки, но каждый в этой комнате ощущал, насколько он доволен.       Кью отодвинул рукав, демонстрируя множество стальных лезвий, воткнутых в окровавленное запястье. Улыбка стягивала лицо маской страдания: — Вы видите, как мне больно? Это вы причинили мне боль. Я заставлю вас ощутить то же самое.       Порванная кукла жутко захихикала. Фёдор медленно поднёс ко лбу ребёнка свою руку, но пальцы дрогнули и тёмные глаза вспыхнули алым огнём. — Я разрушу все на своём пути, господин Достоевский. Я прокляну вас.       В голове ужасающе шумело. Тревога. Страшно. Примитивно. Дико. Паника нарастала.       Образы из прошлого мелькали перед ним — отец, мать, окровавленные ладони и багровая дорожка следов на хрупком снегу, разрезанное лицо Коли и его улыбка, разлетающиеся по грязному подвалу мозги бомжа, смех, смех Гоголя, поцелуи с металлическим привкусом. Мясо. Слёзы. Холод. Взгляды.       Глаза точно вырывало из орбит, выступили вены на лбу. Фёдор никогда не думал, что можно ощутить настолько сильную боль.       Поэтому он снова закричал, опустошая легкие и наполняя их душащим кислородом. Как тогда, много лет назад, ощущая на лице остывающую кровь своих родителей.       Николай снисходительно потрепал черно-белую шевелюру Кью, аккуратно приобнимая брата за плечи. — Достаточно, малыш, — усмехнулся мужчина. — На сегодня с него хватит. Отпусти куклу.       Крик резал уши так, что хотелось умыться. — Нет! — Кью взметнулся, отталкивая Гоголя. В глазах плясали бесенята. — Я заставлю его убить тебя. Знаю, как ты мечтаешь об этом, братец.       Коля остолбенел. В его планы не входили самостоятельные действия ребёнка. Ещё не время. Подняв взгляд, он с потрясенным ужасом увидел эту сцену — руки Достоевского на его же шее. Фёдор душил себя с обезумевшей, демонической усмешкой. — Но… Я велел ему убить тебя, а не себя! Так неинтересно! — Кью капризно нахмурился, отбрасывая прочь свою куклу и придавливая её каблуком к полу.       Хохот стихал. Руки на посиневшей шее ослабли и безвольно упали вдоль туловища. Гоголь как-то осторожно придержал Достоевского за талию, чтобы тот не свалился, а затем усадил на пустой подоконник, накрывая шинелью. Кровавые слезы на побледневших щеках застывали, точно желе. — И что, это с ним ты спишь? — насмешливо спросил Кью. — С чего ты взял? — без особого интереса уточнил Николай, не оборачиваясь. — Ваш грех видно сразу же. Бог не любит вас, — ребёнок поднял куклу и брезгливо отряхнул её от пыли. — Отвратительные содомиты. — А тебя Бог любит? — негромко рассмеялся Фёдор, хрипло кашляя и растирая горло. — Ты же обречён всю жизнь чувствовать эту ужасную боль и мстить за неё всем. Разве это не божья кара?       Кью заинтересованно глянул на него широко распахнутыми глазами, подошёл и забрался на подоконник поближе, прижимаясь щекой к шинели. — Ты хочешь работать в моей организации? — Достоевский блекло усмехнулся ребёнку, не убирая плечо. — Твоя способность очень интересна, а мы будем ценить тебя.       Кью поболтал ногами в воздухе. — И меня опять будут запирать в подвале, как раньше? Морить голодом и истязать? — Кто это делал с тобой? — вмешался Гоголь, подходя ближе и садясь на корточки перед братом. Его лицо по-прежнему ничего не выражало. Вопрос был риторическим и предназначался скорее для Достоевского. — Папа. — Ты убил его, больше он не сможет тебе навредить. Здесь ты в безопасности, — Фёдор аккуратно коснулся пряди его волос. Проявление ласки? Скорее всего обыкновенное лицемерие. Кью вздрогнул, но остался на месте видимым усилием мышц. — Да, точно! — прерывая хмурую паузу, Гоголь рассмеялся наконец своим привычным смехом, вытаскивая из воздуха пакетик карамельных леденцов. Дитя скривилось от отвращения, но конфеты взяло. — Ла-аадно, — скучающе зевнул он наконец. — Я хочу спать. Скажу когда посплю. — Ещё только одиннадцать утра… — Ты разбудил меня ночью и потащил непонятно куда.       Достоевский остался на месте, а Николай проводил ребёнка до складного дивана в крохотной прихожей.       Наконец они остались наедине. Тишина ощущалась внезапно тяжко. Гоголь внимательно рассматривал шов на своей перчатке. Фёдор достал очередную сигарету и закурил. — Да не молчи ты. — А что говорить? Спрошу ещё раз, кого ты мне привёл? Думал, что сможешь обмануть, Коль?       Николай тихо рассмеялся в ладонь, прикрывая глаза. — Видел бы ты свое лицо, пока душил себя… Это очень забавно, уверяю. — Хочешь проверим, будет ли твоё выглядеть так же эротично? — холодно уточнил Достоевский. — Тут очевидно и без проверки. — Сигма, надо же… Неужели ты думаешь, что я поверю в такую глупую ложь? — Фёдор переплёл их пальцы. — И да, что это была за кошмарная сцена ревности неделю назад? — Хочу держать тебя за руку и не опасаться, что ты будешь держать за руку кого-то другого, — Гоголь порывисто вздохнул. — Значит, шанс того, что держа тебя за руку, я применю способность, не слишком пугает. Что ж, учту. — Убей меня своей любовью, — Николай сжал тонкую руку в своих ладонях. — Ты прекрасно знаешь, что я тебя не люблю, — без промедления откликнулся Достоевский с лёгкой улыбкой. — Тогда… Хотя бы притворись ради меня. У тебя же так хорошо получается. Пожалуйста. — Хорошо, Коленька.