Только прошу, себя не потеряй

***

      Кью спал весь день — Гоголь запретил его будить. — Так заботишься о брате, — Федя насмешливо улыбнулся. — Можно подумать, ты сам не пытал его никогда. — Все нормальные братья издеваются друг над другом, — негромко, чтобы не проснулся, ответил Николай. — Без таких штук и детства не бывает, знаешь ли. А, точно. Ты же единственный ребёнок. — Это удивительное везение. И да, разве кто-то в этой квартире нормален? — вопрос, очевидно, был риторическим, и Коля промолчал, театрально фыркнув себе под нос. — Чай? — универсально уточнил он через пару минут, вскакивая со стула. — Без сахара. Только попробуй положить, — получилось неуместно-грозно, но не извиняться же.       Фёдор глотнул горячую, мягко обволакивающую сорванное горло жидкость. Он ощущал цепкий взгляд Гоголя. Тот скользил по его шее. Красноватые следы от пальцев обжигало. — Так мечтаешь задушить? Успеешь ещё, — с трудом сказал Достоевский. — Хочу поцеловать.       Если бы у них были часы, они бы сейчас по правилам клишированных романтичных моментов тикали невероятно громко. Но к счастью часов у них не было — Николай искренне презирал любые способы исчисления времени.       Поэтому тишину прервал тихий кашель Фёдора. Лишь через несколько секунд Гоголь понял, что это смех. Достоевский смеялся? Нонсенс, однако. Даже жутковато как-то. — Разве похоть не ограничивает твою легендарную свободу? — отсмеявшись, спросил мужчина. — Все эти плотские развлечения, разврат… Как же это назвал твой брат? Ах. Содомия. Правда забавно. — Бог любит меня. Если бы не любил, я бы давно умер, — ответил Николай без улыбки. — А ты не думаешь, что твоя прекрасная жизнь всего лишь твоё наказание? — Бо-оже, — протянул Гоголь заунывно. — Эти бессмысленные разговоры изо дня в день… Разве тебе самому не надоедает философия? Мне вот уже осточертела. — Это не философия, а религия, — занудно отозвался Фёдор, уводя взгляд. — Один хрен, — закатил глаза Николай. — Замолчи, — Достоевский утомлённо потёр переносицу. На самом деле высокоинтеллектуальные беседы и вправду начали надоедать. — Хочешь подраться? — в по-дурацки расширенных зрачках вспыхнули азартные огоньки. — Жажду дуэли. — Знаю я, чего ты там жаждешь… Читал про сублимацию? — Аа, это типа Фрейд. Кому-то надо отсосать?       Ответ о том, кому именно, так и вертелся на языке, но Фёдор титаническими усилиями сдержался. Имидж. — Сублимация — преобразование неодобряемых обществом импульсов в другие, более социально адекватные. — Как много умных букв… Ты что, учебник по обществознанию за десятый класс? — уныло пробубнил Гоголь, однако уши навострил. — Ладно, и? — Короче говоря, ты хочешь убить меня, потому что хочешь меня. — Хмм… То есть убийство человека в твоём понимании менее социально осуждаемое, чем гомосексуальный половой акт? — Ну почему в моем понимании. В общественном. Было бы в моем, я бы с тобой не спал. — Значит, если я сублимирую влечение в агрессию, то во что ты сублимируешь влечение? — с интересом уточнил Николай. Кажется, они опять ушли в философию. Плевать. — А у меня нет влечения, — спина была неестественно прямой. — Надо же! — язвительно рассмеялся Гоголь. — По тебе заметно. Абсолютно никакого влечения. Кстати, стонешь ты неплохо.       Кончики ушей Достоевского чуть порозовели, и он плотно, возмущённо сжал губы. — Кажется, я понял. Ты… сублимируешь в книги. И изоляцию от гадкого общества. О черт! Неужели ты дрочишь на Библию? Да ещё и без меня. Какой ты грешник, Феденька, — легко шепнул Николай, опаляя дыханием бледную шею, и тихо хихикнул в ухо.       Ловкие пальцы оттянули светлые волосы, поглаживая затылок, и Гоголь внезапно ахнул, задыхаясь от смущения. Достоевский сжал косу, наматывая её на кулак, и притянул ближе. — И что ты тут устроил?       Гоголь сидел между худых, разведенных ног на корточках. Дымка похоти в его глазах была довольно интригующей. Вдруг он вновь рассмеялся: — С такого ракурса ты похож на священника, исповедующего грехи. — У тебя религиозный фетиш? — задумчиво уточнил Фёдор, поглаживая корни волос. Неужели действительно настолько чувствительные? — И да, с этого ракурса ты похож на того, кто может сделать мне достаточно качественный минет. — Принято, — с готовностью заявил Гоголь, мучая ширинку. — И от кого ты так застегиваешься… Ещё бы пояс верности носил, как те средневековые тётки. — Кстати о тётках, точнее о твоём брате… — задумчиво и с почти незаметной издевкой промолвил Достоевский. — Блять, — цокнул Николай, не отрываясь от интересного занятия. — Ты кошмарный. — Бывает, что поделать, — Фёдор расслабленно прикрыл глаза, отдавая свое тело во власть ощущений. Гоголь выводил влажными губами узоры на его члене. Мягко мазнул языком по уздечке и потемневшей головке. — Быстрее, — Достоевский надавил на затылок, вынуждая принять глубже. Он почувствовал сжимающееся в слабом спазме мокрое горло. — Вот так... Николай возмущённо, но не слишком активно промычал. Пришлось выпустить член, чтобы отдышаться. Под веками чуть темнело, и Коля облизал губы. Достоевский смотрел на него как-то странно — широко раскрытыми глазами, на дне которых плескалось возбуждение. — Прикольно, — не слишком радостно сказал Кью от двери. — Но больше мне такое не показывайте.