Только прошу, себя не потеряй

***

      Все красивое — опасно. Николай знает это, как никто другой. Фёдор болезненно красив. Дьявольски. И невыносимо опасен, так что когда пытаешься об этом думать, сводит скулы от ужаса. Лучше не думать.       Что-то внутри подсказывает Николаю бежать, но спустя годы этот напуганный, правильный голос утихает, придавленный эйфорией. Кайфом от имитации любви. Да и бежать некуда. Фёдор прав, без него Гоголь умрёт. Он знает, что Достоевский действительно его не любит, так что никаких недомолвок нет, все честно. Честно?       Лицемерие, как много лжи. Это душит. Николай не любит любить и не хочет быть любимым. Но Достоевский… Ему необходим для полноценного существования. Лишь с ним он ощущает себя живым. Разве это не любовь? Разве это не свобода?       Но если это свобода, к которой он так стремился всю жизнь… Почему нет счастья?       А вот внезапно появившегося в этой квартире Кью было по человечески жаль. Не потому, что он брат. Потому что не заслужил такой боли. Просто ребёнок с кошмарной способностью, который попал не в то место и не в то время. — Не делай так больше, — тихо проронил Николай в один вечер, вновь промывая и перевязывая окровавленную детскую ручку. Неясно, зачем он помогал. Но не помочь было бы… Странно?       Кью хихикнул, глядя на кучку потемневших бритвенных лезвий. — Тебе что, меня жалко? — ребёнок поднял на брата подозрительный, смешливый взгляд. — Неа, просто не хочу умереть, если случайно дотронусь до тебя, — безразлично-весело откликнулся Гоголь.       Дать повод задуматься о его сочувствии — глупо. А со временем он научился скрывать свои истинные эмоции под маской шута. В итоге его боль, тяга к прекрасному и страсть оставались в тени шуток, ослепительного смеха и ручьев крови.       Это было не для окружающих, плевать на них. Николай боялся себя до похолодения. Остаться одному казалось сущим кошмаром. Одной ночью он забавы ради попытался разобраться в себе. Глупая затея. Что-то заставило его сжаться в невнятную точку. По коже продрал мороз и её точно проткнул миллиард иголок. Изнутри. Снова в голове зазвучали голоса. Быстро утихающие вопли его жертв — Гоголь крики не любил и не давал этим тварям орать больше пары минут.       Родители. Давно мертвы, но в его разуме неусыпно следят. Как раньше.

***

      Отец развалился в кресле, брезгливо смотря на него. Коля сидит на полу, ослабшие руки подрагивают. С кончиков пальцев капает запекшаяся, темная кровь. Мать подходит сзади, набрасывает на его плечи грязную накидку и говорит слишком весело: — Проверим тебя ещё раз. Ты же хочешь помочь мамочке и папочке? Нужно научиться управлять своей способностью, Николенька. — Мама, я устал, — в дрожащем детском голосе слышатся всхлипы. — Не хочу больше делать такие вещи… — Ты должен убить этих людей своими руками. Иначе я накажу тебя, — вмешался отец холодно. — И тогда тебе придётся убить Сигму. Выбери побыстрее, кого ты больше любишь. Либо я решу за тебя.       Маленький Гоголь видит съежившихся в углу братьев. Сигма крепко держит крошку Кью, и на его лице непередаваемая маска отвращения. Не страха. Самый старший из братьев уже понял, что бояться нечего. Их все равно убьют. Всех.       Люди, предназначенные для Коли, в другом углу подвала. В клетке, точно звери — всего лишь подростки, невовремя оказавшиеся здесь. — Их всего трое, неужели ты боишься? — мать надавила на затылок, вынуждая склонить голову перед отцовским креслом. — Согнись и закрой глаза. Сделай это, используя свое чутье.       Коля прикусил губу до крови и запустил руки в грязную ткань накидки. Ощутил ими затхлый и плотный подвальный воздух. Кисловатый от испражнений и крови. — Ну же. Дальше, — голос отца глухо прозвучал в голове, прорываясь сквозь шум. Хватит. Пусть это немедленно прекратится.       Руки нащупали тонкую жилку, бьющуюся бешено на живой шее. Человек дернулся прочь, но пальцы уже сжались, и Гоголь с ужасом услышал хрип. Зажмурившись, он продолжал стискивать руки на чужом горле сильнее. Свистящий вопль умирающего оборвался на высокой, уродливой ноте. Пальцы разжались, и Коля вытащил их из плаща. — Хорошо, — голос матери был спокоен, точно ничего не случилось. В то же время Гоголь почувствовал кожей холод лезвия в паре миллиметров от собственного горла. — Теперь возьми нож и убей второго.       Коля ощутил, как в его пальцы вложили оружие. Разум его был где-то далеко отсюда. Воспоминания тасовались, точно причудливые карты. И на одном он застрял надолго. Та самая вечерняя прогулка с Сигмой. Маковое поле, аромат цветов дурманит, бередит душу. И у старшего брата восточный ветер треплет волосы, заплетает в белоснежно-сиреневые косы. Тогда ещё все было хорошо. Тогда ещё родители не ставили на них эксперименты. Тогда их не заставляли убивать.       Тысячи алых лепестков метались вокруг Коли в причудливом танце, голова кружилась. И лишь прищурившись, мальчик смог разглядеть, что это не красные маки, а пятна тёплой крови на его ладонях. Он не обернулся, прекрасно понимая, что увидит. Распотрошенную человеческую оболочку. И никаких цветов. — Всего один, — сказал отец тихо, передавая ему пистолет. — Ну же, Николенька. — Я не хочу, — слезы все же закапали на бетонный пол, растворяясь шипучими брызгами. — Нет, подожди, папа… — Ты что, хочешь убить Сигму вместо этого ничтожного человека? Ты ужасный, Николай, — шепнула ему на ухо мать, сладко улыбаясь. — Поторопись.       Гоголь поднял голову и встретился взглядом с братом. Глаза застилали горячие слезы, но мальчик все равно увидел спокойную улыбку Сигмы и кивок. — Да, я хочу убить Сигму, — сказал Коля и поднялся, прицеливаясь. Палец дрогнул на курке, металл приятно холодил кожу. Хотелось прижаться к пистолету щекой, чтобы остыть. — Не в лицо, — сказал Сигма, усмехнувшись. — Пожалуйста, братец. — Погоди, — привстал со своего кресла отец. — Что ты хочешь…       И Коля выстрелил.       Легонькое тело Сигмы подбросило в воздухе от толчка и впечатало в стену подвала. Он сполз на пол, и по его рубашке расплылось багровое пятно. Пуля пронзила сердце. Мёртв. — Он больше не будет мучаться, — засмеялся Николай истерично. Размахнувшись, он отбросил пистолет и сел, зажимая ладонями рот, удерживая крик. — Хватит, хватит, хватит…       С губ не сорвалось ни звука, но закричал кто-то другой. Гоголь с трудом узнал в этом ужасающем вопле голос Кью. — Это вы!.. Вы заставили его убить братика и всех этих людей! Мама и папа, почему вы так делаете, зачем вы все так сделали?       Кью слишком мал, чтобы понять. Но он достаточно взрослый, чтобы уничтожить.       Подвал оглушил хохот разорванной куклы. Точно в кошмарном сне Николай наблюдал, как на лицах родителей проявляются проклятые алые метки-отпечатки детских ладошек, а глаза застилает лиловая пелена. — Умрите! Умрите все! — Кью смеялся сквозь слезы, и Коля метнулся к нему, наступая на кровавую лужу. Прижал брата к себе, пряча его лицо в плечо. — Не смотри. Не смотри, малыш. Все хорошо, тихо…       Он видел, как руки отца и матери движутся синхронно. Ножи рассекли тёплую плоть, вскрыли два горла легко и одновременно, точно всегда были готовы именно к этому.Тела на полу бились и подергивались в предсмертных конвульсиях, постепенно обмякая.       Красный. Красный. Красный. Слишком много красного.       Как же хорошо.       Крик куклы рвал уши. Отпустив Кью, Коля приподнялся и встал, подходя к единственному оставшемуся человеку в клетке. В испуганно суженных зрачках того читался не только безусловный ужас, но и капля облегчения. — Думаешь, что все кончилось? — с улыбкой прошептал Николай, просовывая руки за решётку клетки и сворачивая шею пленнику отточенным, резким движением. Подрагивающий труп рухнул на пол. Теперь мертвы были все, кроме них.       Обернувшись, мальчик увидел Кью, молча сидящего у тела Сигмы. Лицо того уже покрылось смертельной, тусклой маской. Николай опустил ему веки, чтобы не было так страшно. Скоро он растворится по закону своей способности. Ему не было больно. Ведь он всего лишь дитя книги. — Братик пожертвовал собой ради нас. Теперь все будет хорошо, — Коля легко поднял ребёнка на руки. — Возьми свою куклу и пойдём.       Кью обнял его за шею, кладя голову на плечо.       Стоя на пороге, Гоголь обернулся, внимательно глядя на место бойни. Улыбка скользнула по его губам и тут же растаяла. По семейным традициям, в каждом помещении обязана быть взрывная система.       Мальчик чиркнул последней спичкой об шершавую стену и перешагнул окровавленный порог своего родного дома.