Только прошу, себя не потеряй

***

      На воспаленных веках как будто выжглась эта картина горящего дома. Гоголь вдохнул удушающий дым и хрипло закашлялся, возвращаясь в реальность. От чувства опасности его тело было напряжено, и он с трудом расслабил мышцы, чтобы не упасть.       Кью спал в соседней комнате. Не хотелось производить слишком много шума, чтобы не будить. Поэтому Николай аккуратно пробрался в спальню Фёдора и плотно прикрыл за собой дверь.       Единственным источником приглушенного света была древняя лампа, кажется, ещё с общежития вуза. Однако Достоевского она вроде бы устраивала, хотя он всегда был весьма аскетичен. — Не спится? — Фёдор поднял от книги усталый взгляд. Четыре двадцать на часах. Очевидный вопрос и очевидный ответ. — Вижу, тебе тоже, — Гоголь присел на краешек кровати. — Все бежишь от болезненных воспоминаний, да? — Как и ты. А толку от них? Мы даже тут похожи. Оба убили свою семью, — нервно хмыкнул Николай.       Достоевский отложил книгу и поворочался в постели, устраиваясь поудобнее. — Мы не похожи, уверяю.       Коля зябко поёжился и поджал под себя босые ноги. Фёдор с вздохом кинул в него второе одеяло: — На тебя смотреть холодно.       Несколько минут тишина прерывалась лишь шелестом страниц. Достоевский прервал молчание, неслышно кашлянув. — Это опять происходит? — Что «это»? — глухо спросил Гоголь, не оборачиваясь. Хотя прекрасно знал, что имеется в виду. — Твои панические атаки, — никакого сочувствия, лишь бытовой интерес. — Я не знаю, — сдавленно выдохнул Николай. — Обними меня, мне страшно.       Фёдор усмехнулся, обвивая руками талию сзади. Он ощущал телом, как постепенно стихает дрожь. Как холодные пальцы сжимают его ладони, цепляются точно за спасательную тростинку. — Так ты никогда не сбежишь от меня, Коленька, — тихо сказал Достоевский, поглаживая напряженную спину. — Возможно, тебе уже и не хочется. Ты слабеешь, не так ли? — Нет, — прошептал Гоголь, упираясь лбом в худое плечо, но не разрывая объятий. Наоборот вжимаясь плотнее. Ближе. — Я ни за что не позволю тебе выиграть. Не волнуйся. — От рук моих легче не станет. Мы оба в конце проиграем, Коля. Ты же знаешь, — Фёдор говорил это, оставляя россыпь поцелуев на ободранных костяшках тонких пальцев. Нежно коснулся губами родинки на запястье, прикусывая бледную кожу и скользя языком по венам. — Мы могли бы умереть вместе, — пробормотал Гоголь, с трепетом утыкаясь носом в висок. Пусть не будет этих миллиметров, глупой и бессмысленной дистанции между неудобными телами. Необходимо воссоединение. Поглощение. Слияние.       Поцелуй был ожидаем и желанен, но все равно обжег. Малохарактерная нежность вспыхнула, пробиваясь сквозь опущенные ресницы Фёдора, однако он тут же прикрыл глаза, пряча неуместную улыбку. Податливые губы разомкнулись под напором ловкого языка с влажным и не слишком пристойным звуком. Гоголь тихо выдохнул, упираясь ладонью в грудь Достоевского. В ушах звенело. — Мне остановиться? — уточнил тот ради приличия и легонько сжал его пальцы. Жест ободрения? — Нет… Подожди, — Николай опустил голову, скрывая алеющие скулы и уши. — Хм, — Фёдор приподнял его лицо за подбородок, вглядываясь в потемневшие глаза, затуманенные сладкой истомой. Приоткрытые губы подрагивали, и с них тянулась тонкая ниточка слюны. — Я п-просто… — Гоголь попытался собраться с мыслями, но скользящая по бедру ладонь не давала ему сосредоточиться. — Ты действительно смущён. А ведь я целовал тебя уже много раз в разных местах, — рука легла на пах, несильно надавливая, — И здесь тоже. Возможно, мне не стоит трогать тебя, чтобы не смущать?       Достоевский легко коснулся его припухших губ в недо-поцелуе, точно дразня. Мазнул языком по кромке зубов, обвел нёбо, и с удовольствием пронаблюдал, как Николай потянулся навстречу. Ближе. — Такой чувствительный. А ведь я ещё ничего не сделал толком, — рука коснулась спины, оглаживая лопатки, сжала ягодицы и притянула ближе. Гоголь прогнулся в пояснице, рвано выдыхая, и навис сверху. Стояло у обоих, хотя Фёдор пока старался скрыть этот факт.       Он жадно втянул носом запах кожи Николая, утыкаясь в впадинку между тонкими ключицами. Пуговицы выскальзывали из непослушных пальцев, обычно довольно гибких и ловких. — Какого черта ты спишь в рубашке, — раздражённо фыркнул Достоевский, все же расстегивая неблагополучный предмет гардероба и касаясь пальцами обнажённой груди. Гоголь в свою очередь возился с ремнем. — Смазки нет… — Фёдор пошарился по карманам, разочарованно падая обратно. — Ты что, ешь её, что она так быстро кончается? — Разговорчики в строю, рядовой — грозно заявил Николай, проводя рукой по длине члена и очерчивая головку большим пальцем. Достоевский чуть не задохнулся от внезапного прилива возбуждения. Пальцы ног поджались до хруста. — А эта реакция связана с тем, что у тебя фетиш на военных, или с тем что я сейчас делаю? — А что ты сейчас делаешь? — немного сдавленно спросил Фёдор, усмехаясь. Ладно, Коля хотя бы перестал смущаться. Хотя зрелище было довольно экзотичное, а от того соблазнительное. — Возможно, планирую связать тебя и трахнуть, — повседневно предложил Гоголь. — Но так как я съел смазку, то… — То свяжу и трахну тебя я? — Фёдор обводил кончиками пальцев впалые ребра, слегка царапая бледную кожу. На ней выделялись выпуклые шрамы от потушенных окурков. — Нет, то мы просто ляжем спать. Если будешь задавать глупые вопросы, — Николай вздрогнул, прикусывая губу. Видимо ощутил давление руки на промежность. Либо скольжение холодных влажных пальцев меж ягодиц. — Не глупые, а смущающие. Всё ещё краснеешь, как подросток. И да, смазку я нашёл, представь себе. Впрочем, думаю ты успел заметить. — Мы действительно деды-пидорасы, как недавно выразился Кью, — захихикал Гоголь, однако через мгновение его смех перерос в скулеж. — Тиш-ше, — шикнул Фёдор недовольно, зажимая ему рот ладонью, и вновь шевельнул бёдрами, плотнее усаживая Николая на свой член. — Нгх-хаа… А говорил, что любишь мои стоны, — Гоголь вцепился пальцами в одеяло, удерживая равновесие, но его все равно выгнуло дугой. — Лишь предполагаю, что твой драгоценный Кью не любит, — ядовито откликнулся Достоевский и сжал дернувшиеся бедра, направляя. Свалившийся с него Гоголь будет довольно грустным рождественским подарком. — Что, если у него будет… сексуальная… травма?.. — Т-тебя это действительно беспокоит сейчас?.. — Николай подмял его под себя, прикусывая бледное плечо и зацеловывая краснеющий отпечаток.       Фёдор ахнул сквозь зубы и недовольно мотнул головой, отбрасывая налипшие на лоб пряди.       Гоголь двигался на нем, постепенно ускоряя темп, и продолжал болтать что-то несвязное. Видимо, ужасно боялся снова сорваться на стоны. — У меня уже… пресс болит, — заплетающимся языком пожаловался он, упираясь ладонью в грудь лежащему Достоевскому. — Ничем не могу помочь, если бы ты лежал, у тебя болело бы что-то другое. Жить вообще сложно. И грустно. Поэтому помочь нам может только Бог. — Зану-уда. Бог меня не трахнет. Поэтому ты лучше, — зрачки Гоголя были по-идиотски расширены, как под кайфом. Видимо, он уже балансировал на грани оргазма, поэтому и нес такую дичь.       Вдруг Николай застыл, ошарашенно глядя на него сверху вниз и закусывая нижнюю губу. — Ты что, до мозга достал? — Фёдор довольно усмехнулся и мазнул пальцем по напряженному, потемневшему соску. — Кончить от массажа простаты — это довольно по-гейски. Коленька, ты гей? — Я… я не гей, — простонал Гоголь и согнулся, тихо поскуливая, излился Достоевскому в руку. — Боже… — Ты же говорил, что я лучше Бога, — недовольно буркнул Фёдор, зажимая себе рот ладонью и кончая следом с сдавленным стоном.       Сильнейшая судорога свела низ живота и ноги. Дыхание было неразмеренным, прерывистым и хриплым. Достоевский притянул Николая к себе, влажно целуя в покрасневшие, распухшие губы. — Салфетки… дай, — расслабленно сказал он, падая на мятое одеяло. — Простынью вытрешь… — одухотворенно прошептал Гоголь, с восторгом пялясь в тёмный потолок. — Иди к черту. А вообще, почему ты тут разлёгся? Своя комната есть, — ворчливо заявил Фёдор, утягивая край одеяла. — На моем месте тебе бы хотелось куда-то идти? Ни за что не поверю… — Да спи ты уже.