Малой и две древнейших

Жить одному хорошо по двум причинам: первая - можно есть мороженое в любое время в любых количествах, даже ведёрками и на обед, ни с кем ни делясь и не согласовывая данное мероприятие, вторая – можно водить друзей и любовников в любое время в любых количествах. Даже толпами, на обед и ни с кем не делясь. Долгополов тихо радуется обеим этим возможностям, но на деле хочет затащить домой Квашонкина, засунуть его руки к себе в карманы, как в скейтерской песне и сделать что-то из текстов Михаила Калинина. Никакого мороженого, даже с солёной карамелью, только кровь и сперма, только Саша и Лёша. Только Саша и Лёша… - Я никому тебя не отдам, - шепчет рыжий, целуя Малого в плечо, по-кошачьи вылизывая ключицу. - И я тебя, - выдыхает длинноволосый сквозь прикосновения губ, тянется к своему обещанному принцу. Нет, королю. Сладко, хорошо, безмятежно. - Санечка, пустишь меня? – Лёша устраивается между разведённых ног, снова и снова прикладываясь губами к животу, будто сцеловывая боль. - Да, - улыбается тот, - сегодня никаких игрушек. - Значит, всё-по взрослому? - Абсолютно. - Радость моя, - бормочет рыжий, медленно снимая с Саши бельё, оглаживая его дрожащие в нетерпении ноги, не в состоянии синхронизироваться с реальностью. Всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. От волнения Лёша выдавливает на ладонь слишком много смазки, которая приятно холодит кожу, а Саша тянется к нему и слизывает её, тоже превращаясь в кота, только поменьше, увлекается и захватывает ртом два пальца мужчины. Наигравшись, Малой мягко откидывается на постель, пока Квашонкин удостаивает поцелуями внутреннюю сторону бёдер и осторожно вводит указательный и средний палец, медленно погружая их до последней фаланги. Саша чуть двигается и еле слышно стонет, а Лёша, оставляя пальцы внутри, немного сгибает их, ощупывая приятную влажную глубину. - Не больно, малыш? - Нет…Совсем нет…Хочу ещё… - Третий добавим, да? – интимно шепчет Квашонкин у самой ушной раковины, оглаживая её языком, прихватывая зубами тут же краснеющую мочку. - Да... Жалобно простонав, Малой целует Лёшу так аккуратно, хрупко и искренне, что это его действие нужно просто отправить куда-нибудь вроде палаты мер и весов. Или сделать достоянием общественности, превратив его в НФТ. Квашонкин медленно и даже как-то демонстративно извлекает пальцы, а Саша приятно-ошарашенно смотрит на источник наслаждения. Когда кончики оказываются вне его недр, он сладко вздыхает и снова прижимается к Лёше губами, а тот, добавив лубриканта и смазав им расширенное углубление, вводит одновременно три пальца, массируя и расширяя. Чувствуя, что Малой уже сам насаживается на фаланги, мужчина временит с тем, чтобы извлекать их, продолжая целовать стонущий рот, с каждым толчком оказывающийся от него в непосредственной близости. - Лёш…Лёш…Пожалуйста, - тяжело всхлипывает Саша, импульсивно привскакивая, - я больше не могу. - Сейчас, мой хороший, сейчас, маленький, - он осторожно вынимает фаланги, приподнимая парня, сажая его на себя, выбирая позу поудобнее. Малой сам берётся за лёшин член, проведя по истекающему смазкой углублению, нащупывая подходящий угол проникновения. А дальше Лёша хуже, чем умирает. Потому что его ненаглядный, единственный и абсолютно волшебный Санечка опускается ниже, буквально захватывая в свой плен, обволакивая истосковавшейся плотью, одержимый желанием слиться, обладать. Любить. Малой держится за плечи рыжего, а тот, плавясь снизу, с каждым толчком чувствует всем своим существом, как горячо и плотно соприкасаются их бёдра. А Саше просто хочется взять и нарисовать широкими мазками те ощущения чужой дрожи и пульсации в собственном теле. И это будет шедевр экспрессионизма, не меньше. Где Женя Сидоров с его художественным талантом, когда он так нужен? Квашонкин чувствует необычно-приятные шероховатые прикосновения, будто от крыла бабочки или лапы котёнка. Малой, ёрзая, касается его груди окаменевшими сосками. И безостановочно целует, целует, целует, пусть воздуха уже не хватает, пусть голова становится ватной и все мысли летят в тартарары, сейчас сашин мир, который оказался далеко не пластмассовым, заполняет Лёша. Он становится им. Ещё один рывок, столкновение, настолько близкое, чтобы лбы соприкоснулись, а ресницы сцепились. - Лёш, я сейчас… - Да, мой сладкий, я тоже… Они оба оказываются на грани, обнимаясь до хруста костей, впечатываясь друг в друга. Глаза как будто застилает дым, густой, плотный, который можно порезать на маленькие облака и подарить кудрявому колористу. Всё земное становится странным, а потом разбивается на бесчисленные осколки. Малой беспардонно валится на грудь Квашонкину, который кажется сейчас каким-то эфемерным и бестелесным. Но остаётся живым. - Твой главный недостаток, Лёш, в том, что ты ещё жив, - Долгополов разговаривает с фотографией Квашонкина в гримуарной раме, примеряя к ней траурную ленту.